Когда Химико пришла в себя, первое, что она почувствовала, — чужое тепло под затылком и осторожные пальцы в волосах. Мэлл сидел на полу, удерживая её голову на своих коленях, и гладил так аккуратно, будто боялся лишним движением причинить новую боль. Элиас сидел рядом, всё ещё бледный после исцеления; он вытер рукавом кровь под носом и улыбнулся, когда заметил, что её взгляд наконец сфокусировался.

— Проснулась, наш милый питомец, — сказал он.

Химико слабо моргнула; первые секунды она не понимала, где находится, потом узнала его лицо, Мэлла над собой, холодный пол под плечом и обрывки недавней боли, всё ещё тянущиеся где-то глубоко в памяти тела.

— Сам ты питомец, — тихо ответила она и попыталась улыбнуться.

Мэлл осторожно приподнял её, придерживая за плечи, но тело отозвалось тяжёлой слабостью. Ноги подкашивались, голова неприятно плыла, и Химико пришлось вцепиться пальцами в его рукав, чтобы не завалиться обратно.

— Я понесу тебя, — сказал Мэлл.

— А чего это ты? — тут же возмутился Элиас.

Мэлл бросил на него ехидный взгляд.

— Ты поработал, вылечил её. Теперь моя очередь помогать.

Элиас раздражённо фыркнул, но спорить не стал. Мэлл поднял Химико на руки легко и уверенно, прижал ближе к себе и понёс в сторону выхода. Она не сопротивлялась: сил не хватало даже на то, чтобы сделать вид, будто всё в порядке.

В холле Пастырь уже стоял на ногах, зажимая разбитый нос рукой. Кровь всё равно просачивалась между пальцами, стекала по губам и подбородку, делая его лицо ещё более злым и перекошенным. Нинейт обернулся на приближающиеся шаги.

— Она в порядке?

Мэлл и Элиас коротко кивнули.

— Этот Сайлас прожёг ей руку, — зло сказал Мэлл. — Она чуть от шока не умерла.

— Зато я вылечил, — отозвался Элиас, вытирая нос уже второй раз. — Рука как новенькая.

Он даже попытался улыбнуться, но выглядел слишком усталым, чтобы эта улыбка вышла беспечной.

У Пастыря округлились глаза.

— Ты можешь лечить людей?

Никто из парней даже не посмотрел на него. Это молчаливое пренебрежение ударило по Пастырю сильнее насмешки. До этой секунды он сдерживал пустых за пределами главного холла: в здании оставались его люди, женщины, дети, раненые, те самые выжившие, перед которыми он всё ещё хотел выглядеть хозяином положения. Натравить заражённых на это место означало пустить бойню внутрь собственной базы, сломать остатки порядка и признать, что удержать всё под контролем он уже не может.

Но теперь ему было плевать. Парни проигнорировали его вопрос, словно перед ними стоял никто, а его сила, власть, люди и ярость не значили ровным счётом ничего. Лицо Пастыря дёрнулось, по телу прошла мелкая дрожь, и в следующую секунду он закричал так истошно, что звук прорезал холл, ударил в стены и ушёл под потолок. Казалось, стекло в здании вот-вот не выдержит.

Парни удивлённо обернулись к нему, а Мэлл первым не удержался и коротко рассмеялся.

— Что это было? — спросил Нинейт, чуть прищурившись. — Ты решил убить нас своим криком?

Пастырь улыбнулся, но эта улыбка уже не была похожа на прежнюю. В ней не осталось ни вкрадчивости, ни притворной мягкости, ни той липкой рассудительности, за которой он пытался прятать свою злость. Теперь он выглядел безумным и диким, словно с лица сорвали последнюю человеческую оболочку, оставив только тёмную глубину ярости в глазах.

По зданию прокатился низкий гул.

Стёкла начали трещать одно за другим. Сначала где-то далеко раздался звон разбитой витрины, потом ещё один, ближе, затем третий, уже совсем рядом. На короткое мгновение все оглянулись, не понимая, что происходит, а потом холл начали заполнять пустые — злые, быстрые, сорвавшиеся с места, словно их действительно позвали одним приказом. Они бежали к стоящей группе, цепляясь друг за друга, ударяясь плечами, но не теряя направления.

Мэлл рванул вверх по ступенькам, всё ещё держа Химико на руках. Элиас и Нинейт тут же прикрыли его сзади. Они побежали наверх, и Химико, прижатая к груди Мэлла, успела обернуться через его плечо.

Пастырь стоял внизу среди бегущих пустых.

Они не трогали его и даже не пытались напасть. Поток тел обтекал его, как вода обтекает камень, а все искажённые лица были обращены только вперёд, туда, где уходили Нинейт, Элиас, Мэлл и Химико.

Элиас ударил ногой пустого, который уже догонял их на лестнице. Тот отлетел назад, врезался в следующего и, падая, увлёк за собой ещё нескольких, как костяшки домино. Нинейт стрелял быстро и точно, выбирая головы, но пустых было слишком много. Они плотной массой заполнили холл, а несколько фигур метнулись в сторону коридора, где оставались люди Пастыря и остальные выжившие.

Химико с ужасом увидела, как они рванули за дверь. Вскоре оттуда донеслись крики.

На верхнем этаже парни успели захлопнуть двери и завалить проход всем, что оказалось рядом. Баррикада получилась неровной и поспешной, но какое-то время держала. Пустые снаружи ломились в неё отчаянно, били руками, плечами, всем телом, скребли по двери так, будто за ней находилось единственное живое существо в мире.

— Они обезумели, — сказал Элиас, тяжело дыша.

— Это его сила, — мрачно предположил Нинейт. — Этот урод может сводить их с ума и направлять. Я видел, что на него они не нападали.

Ещё несколько минут пустые яростно ломились в двери, затем шум начал понемногу стихать. Удары становились реже и слабее, словно приказ, который гнал их вперёд, постепенно терял силу или цель исчезала из их внимания.

Нинейт поднялся на прилавок магазина и выглянул в окно. С третьего этажа асфальт парковки казался слишком далёким, а пожарных лестниц или нормального спуска снаружи не было.

— Мы отсюда так не выберемся.

— Я могу что-нибудь придумать, — отозвался Мэлл. — Смотри сюда.

Он передал Химико Элиасу, и тот тут же принял её на руки с таким довольным видом, будто только этого и ждал. Мэлл забрался рядом с Нинейтом на прилавок и указал на машину, стоявшую на парковке. Вокруг неё метались пустые, время от времени врезаясь в соседние автомобили и друг в друга.

Мэлл сосредоточился, закрыл глаза, потом вновь открыл их и пристально посмотрел на машину. Нинейт ещё не успел понять, что он задумал, когда в салоне вспыхнули огни, двигатель завёлся, а автомобиль дёрнулся вперёд и тут же затормозил, задавив одного из пустых.

— Я же говорил, что чувствую технику, — сказал Мэлл.

— Невероятно, — выдохнул Нинейт, но быстро взял себя в руки.

— Круто! — воскликнул Элиас. — Мэлл, я завидую твоей силе.

Мэлл улыбнулся.

— А я твоей.

Они оба довольно кивнули, словно обменялись самым честным признанием за весь день. Химико посмотрела то на Элиаса, то на Мэлла и, несмотря на слабость, попыталась пошевелиться.

— Может, отпустишь меня? Я могу стоять.

— Ещё чего, — возмутился Элиас. — Ты моя добыча.

— Вот почему меня все добывают? — надулась Химико, стараясь скрыть смущение.

— Не теряем времени, — отрезал Нинейт.

За дверью раздался новый тяжёлый удар. В дерево вонзилось остриё топора, пробив щель насквозь.

— Ах ты говнюк, — процедил Нинейт. — Это тот урод, который управляет пустыми. Мэлл, торопись.

Мэлл кивнул. Элиас отошёл к стене, всё ещё держа Химико на руках, а Нинейт перезарядил оружие и направил ствол в сторону двери.

Мэлл начал двигать машины ближе друг к другу. Одна с трудом выкатилась из ряда, вторая сдала назад, третья повернула слишком широко и задела бампером соседнюю. Когда три машины встали вплотную друг к другу под окном, Мэлл повернулся к Элиасу.

— Я сейчас перестреляю пустых внизу. Тебе придётся прыгнуть на машину, потом я сброшу тебе Химико, и мы прыгнем следом.

Элиас посмотрел вниз и помрачнел.

— Это опасно. Кто-то из нас может сломать ноги. А может, и все сразу.

— Поэтому план Б: ты лечишь ноги пострадавшего, пока двое из нас отстреливаются от пустых.

— Рискованно, — сказал Элиас.

— Действуй, — отрезал Нинейт.

Элиас устало выдохнул.

— Почему вся ответственность легла на меня?

— Выполняй приказ, — сказал Нинейт.

Элиас раздражённо вздохнул, но спорить больше не стал.

Мэлл выбил автоматом стекло окна и начал поочерёдно снимать пустых, беспорядочно бегавших вокруг машин. Химико напряглась и схватила Элиаса за рукав, когда он шагнул к окну. Она ещё не до конца отошла от шока: лицо оставалось бледным, губы слегка посинели, а пот на висках так и не высох.

Элиас опустил глаза на её пальцы и мягко улыбнулся.

— Всё будет хорошо. Когда приедем домой, я приготовлю тебе мороженое.

Глаза Химико наполнились слезами. Она опустила голову, пытаясь не разрыдаться прямо сейчас, и медленно отпустила его рукав. Элиас повернулся к окну.

Дыра в двери становилась всё шире. Пастырь яростно орудовал топором, вырубая дерево кусками, и за его спиной через открытую щель мелькали пустые, мечущиеся в коридоре. Нинейт прицелился туда, где секунду назад показалась голова Пастыря, и выстрелил. Пуля прошла через плечо пустого за ним. Пастырь отскочил в сторону, поняв, что выбить дверь безнаказанно не получится.

Когда внизу стало чище, а оставшиеся пустые держались достаточно далеко, Элиас прыгнул первым. Он приземлился на крышу машины, перекатился и поднялся на ноги.

В ту же секунду из-под машины начал выползать недавно задавленный пустой. Он рванулся вверх, схватил Элиаса за ногу и впился зубами.

Элиас закричал от злости.

Мэлл тут же снёс пустого выстрелом.

— Чего ты ворон считаешь?! — зло крикнул Элиас.

Он не успел договорить, как за его спиной рухнуло ещё одно тело пустого.

— Прости, — крикнул Мэлл сверху. — Убивал по приоритету того, кто целился тебе в шею. Ты в порядке?

Элиас торопливо осмотрел ногу. Ткань джинсов не порвалась, хотя под ней уже проступала кровь.

Он сел прямо на крыше машины, задрал штанину и приложил ладони к ране.

— Элиас… — испуганно сказал Мэлл.

— Всё нормально! — крикнул Элиас. — Он укусил через джинсы, они не порвались.

— Это всё равно не панацея, — сказал Мэлл, и в его голосе впервые прорезалась паника.

— Дайте мне секунду. Я себя вылечу и поймаю Химико. Мэлл, просто прикрывай меня.

Мэлл мгновенно собрался. Он снова поднял автомат и начал отстреливать пустых, которые уже приближались к машинам. Элиасу не понадобилось и десяти секунд, чтобы закрыть рану, но кровь из носа опять подступила и капнула на рукав. Он вытер её тыльной стороной ладони и посмотрел наверх.

— Я лучше слезу с машины. Так безопаснее.

Он спрыгнул вниз, встал под окном и поднял руки, показывая, что готов ловить. Мэлл кивнул и скрылся за рамой. Внутри раздался грохот, потом несколько выстрелов, но вскоре он снова появился, держа Химико на руках.

Химико вцепилась в него так крепко, будто это могло отменить расстояние до земли.

— Химико, — сказал Мэлл, посмотрев ей в глаза. — Доверься нам. Просто закрой глаза.

Она послушалась, и Мэлл отпустил её.

Падение длилось меньше секунды, но тело всё равно успело сжаться от ужаса. Руки Элиаса поймали её на весу ловко и крепко, без рывка, и Химико на мгновение поразилась, что такой хрупкий на вид парень обладает подобной физической силой. Её ещё не успели поставить на ноги, как Мэлл и Нинейт спрыгнули следом.

За окном раздался яростный крик Пастыря.

Он ухватился за раму, режа ладони о торчащие осколки, и высунулся наружу с таким лицом, будто окончательно перестал понимать, где заканчивается ярость и начинается боль. За его спиной пустые один за другим срывались сверху, летели вниз, разбивались о машины, а потом начинали подниматься снова.

Элиас и Мэлл побежали впереди, удерживая Химико между собой. Нинейт отступал последним, отстреливаясь от пустых, которые уже вновь собирались за ними. Когда они добежали до сетчатых ворот и вырвались за их пределы, голос Пастыря ударил им в спины из разбитого окна.

— Я тебя найду! Я найду тебя!

Когда они отбежали от здания, стало видно, что их машину уже окружили пустые. Несколько фигур метались у дверей, били ладонями по стеклу, цеплялись за кузов и толкались между собой, реагируя на любой звук внутри. Нинейт поднял оружие первым, Мэлл и Элиас сработали одновременно с ним, и вскоре все заражённые уже лежали на земле.

Парни быстро посадили Химико в машину и сами заняли места. Нинейт сел за руль, Мэлл устроился рядом, Элиас остался с Химико сзади. Машина сорвалась с места, уходя от здания, где в разбитых окнах ещё мелькали силуэты пустых.

Пастырь ещё долго стоял у разбитого окна, вцепившись окровавленными пальцами в раму. Осколки стекла впились в ладони, но боль оставалась где-то на краю сознания среди других раздражающих мелочей: запаха дыма, рёва пустых внизу, крови под носом и той унизительной пустоты, которая осталась после бегства парней и девчонки с белыми волосами.

Они ушли, и эта мысль никак не укладывалась в голове. Она билась о виски, цеплялась за челюсть, заставляла зубы стискиваться всё сильнее. Они просто выбрались, выскользнули у него из рук, хотя должны были стоять перед ним на коленях и смотреть снизу вверх, наконец поняв, кто в этом месте решает, кому жить, кому кричать, кому молчать, кому ждать милости. Вместо этого один из них лечил раны прикосновением, второй двигал машины без ключей и двигателя, третий смотрел на него так, будто видел насквозь.

Харцо Бернак медленно оторвал пальцы от рамы. Кровь потянулась тонкими нитями, одна капля сорвалась вниз и разбилась о подоконник. Он с любопытством посмотрел на ладони, затем сжал их в кулаки, вдавливая стекло глубже.

За спиной, в коридоре, всё ещё слышались крики. Его люди звали на помощь, кто-то пытался оттащить мебель, кто-то стрелял. Пустые, которых он сорвал с места собственным криком, не разбирали, где враг, где свой, где женщина с ребёнком, где мужчина, ещё утром называвший его спасителем. Они не думали. Они шли туда, куда он направил их голод, пока сила удерживала их в этой яростной нитке.

Харцо прикрыл глаза. Нужно было остановить их раньше. Мысль появилась без раскаяния, сухая и неприятная, как ошибка в расчётах. Он потерял людей, часть торгового центра и лицо перед теми, кто выжил, — всё из-за четверых чужаков, которые осмелились не только сопротивляться, но и смеяться.

Именно смех задел сильнее всего. Не пули и не разбитый нос, а короткий, лёгкий, по-детски беззаботный смех блондина, прозвучавший после его крика и вошедший под кожу глубже любого осколка. Харцо снова услышал его в памяти и вдруг вспомнил другой, старый, школьный.

Тогда ему было двенадцать. Коридор частной школы пах полиролью, бумажной пылью и дешёвым цветочным парфюмом учительницы, которая слишком часто брала его за плечо, будто прикосновением могла удержать рядом с обычными детьми. Харцо стоял у окна, глядя вниз на двор, где мальчики гоняли мяч, а девочки сидели на скамейках и делали вид, что не смотрят на него.

Слух уже прошёл по школе. Не весь, конечно. Взрослые умели прятать неприятные вещи под тяжёлыми словами: несчастный случай, детская игра, трагедия семьи. Но дети были точнее взрослых. Они чувствовали гниль даже сквозь закрытую дверь.

— Это он, — шепнул кто-то за спиной.

Харцо продолжил смотреть в стекло, и в его отражении были видны трое мальчиков у шкафов: один высокий и рыжий, двое помладше, но смелые только рядом с ним. Рыжий улыбался слишком широко.

— Говорят, он брата вскрыл.

В коридоре кто-то прыснул. Харцо медленно повернул голову. Шёпот стих, но улыбки остались. Он уже тогда знал, что люди редко боятся чисто. Страх редко существовал сам по себе: к нему примешивались любопытство, брезгливость, желание ткнуть палкой в то, что лежит за стеклом. Они смотрели на него именно так: как на банку с насекомым, которое может укусить, если крышка окажется плохо закрыта.

Взгляд матери напоминал ему эти школьные взгляды. В первый раз он заметил это за ужином. Ему было семь, младшему брату — пять. После похорон в доме стало слишком много тишины, но мать двигалась в ней осторожнее всех. Она ставила перед Харцо тарелку и тут же отдёргивала пальцы, если он тянулся к ложке. Не оставалась с ним в комнате одна. Не закрывала дверь, если он был рядом.

Когда он подходил сзади, она вздрагивала так сильно, что иногда роняла чашку или салфетку, а потом смеялась фальшиво, гладко, с застывшей нижней губой. Однажды ночью он проснулся от тихих голосов за стеной.

— Он ребёнок, — говорил отец устало. — Это была игра. Он не понимал.

Мать помолчала, а потом произнесла так тихо, что Харцо пришлось приложить ухо к прохладной стене.

— Он понимал, как его уговорить.

После этого он долго лежал с открытыми глазами и вспоминал лицо брата перед тем, как всё началось. Тот верил ему безусловно, как умеют верить младшие дети, которым старший говорит, что будет интересно, что будет настоящая операция, что доктору нужен пациент, а ремни нужны только для игры, чтобы не шевелиться. Младший даже смеялся сначала и спросил, дадут ли ему потом конфету за храбрость.

Харцо помнил не кровь. Она появилась позже и быстро стала неудобной деталью, испачкавшей простыню, пол и рукава. Сильнее запомнилось другое — полная власть над чужим доверием. Брат лежал и смотрел на него снизу вверх, ожидая, что старший знает, что делает.

Тогда он впервые ясно понял: если другой человек верит тебе достаточно сильно, его можно провести куда угодно.

Потом брат закричал. Крик оказался совсем не таким, как в фильмах, где люди крепко спали и дышали мирно, словно боль была частью сцены. Харцо подумал, что надо было сначала уложить его спать, а потом начинать операцию. Здесь же звук вышел резким, сорванным, испуганным до животного визга.

Его младший брат дёрнулся, ремни врезались в руки и ноги, глаза наполнились слезами, а на лице появилось такое непонимание, что Харцо на мгновение даже нахмурился: брат словно до последнего ждал, что игра останется игрой.

— Тихо, — сказал Харцо, но тот уже не слышал.

Крик быстро сорвался в хрип. Брат выгнулся, потом обмяк, голова съехала набок, веки дрогнули и закрылись. Харцо некоторое время смотрел на него, раздражённый тем, что всё пошло не так аккуратно, как должно было. Кровотечение началось быстрее, чем он ожидал. В фильме всё выглядело проще.

Когда мать вошла в комнату, она издала звук, который Харцо потом слышал во сне ещё много лет. Не крик, не слово, а сорванный вдох, будто внутри неё разом оборвали все нити.

Он стоял рядом с кроватью, держа маленький кухонный нож, и смотрел на неё с раздражением. Она всё испортила. Если бы не ворвалась так громко, если бы не начала трясти его за плечи, если бы позвала врача раньше, возможно, ещё получилось бы закончить правильно.

После смерти брата его отец стал говорить мало. Мать — ещё меньше. Врачи, психологи, закрытые кабинеты, мягкие кресла, карточки с пятнами, вопросы о чувствах. Харцо быстро понял, каких ответов от него ждут: грусть, вина, испуг, ночные кошмары. Он научился опускать глаза, говорить тише, признавать, что «не понимал», и через несколько месяцев взрослые начали успокаиваться. Им всем хотелось успокоиться.

Смерть ребёнка в приличной семье должна была иметь удобную форму, иначе с ней невозможно было жить дальше. Только мать не успокоилась. Она старела рядом с ним быстрее, чем другие женщины её возраста. Иногда Харцо ловил её взгляд за завтраком и видел, что она смотрит не на сына, а на место, где сын сидит, словно под кожей могла скрываться другая вещь, тихая и терпеливая.

Он ненавидел её за это: за дрожь в пальцах, за закрытые двери, за то, что она перестала целовать его в лоб, хотя продолжала делать всё, что полагалось матери — покупать одежду, спрашивать про школу, следить, чтобы он ел горячее. Позже он понял, что материнский страх был первым настоящим признанием его силы.

Животные боялись проще. Сначала были улитки, жуки, лягушки после дождя. Потом появились кошки с соседних дворов, собаки, которых отпускали гулять без поводка, голуби с перебитыми крыльями. Харцо называл происходящее экспериментами: так было чище. В этом слове были цель, метод и наблюдение, а слово «жестокость» казалось ему лишь оценкой людей, неспособных вынести результат.

Однажды его застала соседская девочка. Она пришла за своим рыжим котом, которого звала Марсом, и нашла Харцо за старым сараем. Девочка замерла в проходе, потом закрыла рот ладонью, и в её глазах он увидел то же выражение, что у матери.

Он подошёл к ней медленно.

— Ты никому не скажешь, — произнёс Харцо.

Она заплакала, но кивнула. На следующий день в школе всё равно рассказала — сначала подружке, потом ещё одной, и к обеду шёпот расползся по коридорам быстрее запаха горелого в закрытой комнате.

Харцо предпочёл выждать. Он наблюдал, запоминал лица и учился. Страх бесполезен, если человек уверен, что за ним стоят другие, значит, эту уверенность нужно отнять.

Через неделю он подошёл к девочке после занятий и сказал, что знает, как её отец по ночам приходит домой пьяным и бьёт мать. Наверняка он этого не знал: только видел синяк у женщины на запястье и слышал их ссору через открытое окно. Но девочка побледнела так сильно, что стало ясно — попал.

После этого она обходила его стороной и больше не смотрела в глаза. Так Харцо понял главное: грубая сила слишком шумная, а слова работают чище.

В старших классах он стал другим. Внешность помогала: правильные черты лица, ясная кожа, светлые глаза, высокий рост, спокойная улыбка, которая появлялась вовремя и исчезала прежде, чем становилась навязчивой.

Девушки смотрели на него уже не с отвращением, а с опасным любопытством. Слухи оставались, но рядом с красивым лицом превращались в тень, которая скорее притягивала, чем отталкивала. Мальчики всё ещё пытались цеплять его, особенно те, кому не хватало ума понять разницу между молчанием и слабостью, но теперь Харцо умел ждать, выбирал подходящий момент и находил, что у человека спрятано под кожей: страх отца, тайная переписка, украденные деньги, больная сестра, проваленный экзамен. У каждого было место, куда можно нажать.

От первой девушки в памяти не осталось ничего. Не потому что она была некрасива; наоборот, именно её смех ещё долго звучал в голове с такой ясностью, что черты постепенно растворились за ним. Она сама подошла к нему после школьного праздника, сказала, что он странный, но интересный, и позволила проводить себя до дома.

Харцо тогда был уверен, что всё произойдёт так, как должно. Она выбрала его, смотрела на него, улыбалась — значит, в его представлении уже принадлежала той версии будущего, которую он решил для них обоих.

Во дворе её дома, под плохо работающим фонарём, он попытался поцеловать её слишком резко. Она оттолкнула его ладонью в грудь и рассмеялась — не зло, скорее нервно, но для него разницы не было. Смех ударил в лицо. Девушка сказала, что он слишком уверен в себе, попросила не быть таким жутким и ушла к подъезду, всё ещё улыбаясь.

Через месяц о ней уже говорили шёпотом. Половина слухов была ложью, половина — аккуратно выверенными кусками правды. Харцо не трогал её руками: в этом не было нужды. Через полгода она перевелась в другую школу, а он получил первый настоящий урок власти — чужую жизнь можно вскрыть без ножа.

Медицина стала естественным продолжением этого знания. В университет он поступил легко. Экзамены не вызывали трудностей, преподаватели быстро заметили его память, точность, способность часами сидеть над материалом и выходить на практику свежим, словно чужая усталость его не касалась.

Он нравился старшим врачам. Говорил уважительно, задавал правильные вопросы, не спорил там, где спор выглядел невыгодным, и слишком быстро усваивал, кто на кафедре хочет признания, кто денег, кто красивых студентов возле себя, кто боится скандала. Вскоре ему позволяли больше, чем остальным.

Харцо любил операционные. Там всё было честнее. Человек на столе лежал под светом, раскрытый, беспомощный, отданный чужим рукам. Родственники за дверью молились, врачи переговаривались, приборы пищали, а тело оставалось телом: сосудами, мышцами, разрезами, давлением, кровью, тканями. Никто не говорил о свободе, когда грудная клетка держалась на распорках.

Он был талантлив, и это признавали даже те, кто его не любил. Руки у него были точные, движения — экономные, взгляд — спокойный. В экстренных ситуациях Харцо был особенно хорош: не повышал голос, не суетился, быстро принимал решения.

Проблемы начались, когда правила стали мешать. Комиссии, протоколы, разрешения, подписи старших врачей — всё это казалось Харцо мусором, который слабые придумали для защиты от сильных. Он видел, где можно сделать лучше, где пациент умрёт, пока другие будут ждать анализа, где стандартная операция даст средний результат, а его метод мог бы дать блестящий.

Сначала он нарушал осторожно: менял дозировки, делал лишний разрез, вводил препараты без согласования, подчищал записи. Потом стал смелее.

Первый подпольный пациент пришёл сам. Мужчина боялся официальной операции, документов и того, что о диагнозе узнает семья. Харцо принял его в арендованном помещении на окраине, где всё было подготовлено лучше, чем в некоторых районных клиниках. Операция прошла сложно, но мужчина выжил.

После этого появились другие. Тихие, богатые, отчаявшиеся, глупые, напуганные. Люди сами приносили себя на стол, если им правильно объяснить, что обычная медицина их бросила.

Не все выживали.

Харцо записывал причины аккуратно: позднее обращение, слабое сердце, скрытая инфекция, индивидуальная реакция, несоблюдение рекомендаций. Иногда причины были правдой, иногда — удобным порядком слов. Его это не тревожило. Любой врач теряет пациентов; разница лишь в том, что одни признают собственную смелость, другие прячутся за бумагу и коллегиальные решения.

Скандал начался с женщины, у которой оказался слишком настойчивый брат. Она умерла ночью, уже после операции, от внутреннего кровотечения. Харцо был уверен, что всё можно было решить, если бы рядом оказался нужный препарат и больше времени, но брат женщины не принял объяснений.

Полиция, медицинская комиссия, обыск, документы, показания тех, кто раньше платил молча, а теперь торопился снять с себя вину. Лицензии его лишили громко. Газеты писали о самоуправстве, смертях на столе и нарушении протоколов. Старшие врачи, ещё недавно пожимавшие ему руку, говорили о нём с холодной брезгливостью.

Мать тогда была уже больна. Она прочитала статью за завтраком, сложила газету пополам и долго смотрела на него через стол.

— Ты всё ещё тот мальчик, — сказала она.

Харцо поднял глаза.

— Какой?

Она не ответила. В её лице не осталось ни злости, ни даже прежнего страха, только усталость человека, который слишком долго ждал подтверждения и наконец получил его в печати. В тот день она закрыла дверь своей комнаты на ключ. Через три месяца умерла от инсульта, и Харцо на похоронах стоял ровно, принимая соболезнования с безупречной скорбью. Люди говорили, что он держится достойно.

Торговля оказалась проще медицины. В ней тоже были тела, только одетые, говорящие и уверенные, что выбирают сами. Харцо начал с должности младшего помощника в управляющей компании, где отвечал за документы, арендаторов, мелкие конфликты и отчёты. Его прошлое удалось прикрыть — не стереть полностью, но спрятать достаточно глубоко.

Он поднимался быстро. Сначала ему поручили один этаж, потом несколько блоков, затем переговоры с крупными арендаторами. Харцо умел говорить с людьми так, будто каждому давал именно то, чего тот хотел: бизнесменам — уверенность в прибыли, охране — ощущение значимости, продавцам — защиту от начальства, покупателям — иллюзию порядка.

К сорока годам он управлял торговым центром, огромным, шумным, полным витрин, эскалаторов, камер, запахов еды и тысяч людей, которые каждый день входили внутрь, даже не подозревая, насколько легко их направлять.

Потоки покупателей можно было вести светом, музыкой, скидками, закрытыми проходами, охраной у нужной двери. Люди думали, что выбирают маршрут, а Харцо видел схему.

Амиллу он впервые заметил ещё до того, как её резюме оказалось у него на столе.

В тот день Харцо ненадолго встал за кассу одного из магазинов, подменяя сотрудника, пока управляющий сменой разбирался с очередной проблемой. Женщина перед ним покупала детское питание, подгузники, бутылочку и мягкую игрушку, которую взяла уже возле кассы.

— Это для моей внучки, — сказала она, хотя Харцо ничего не спрашивал.

— Это очень мило, — ответил он. — Я вас здесь раньше не видел. Вы местная?

— Недавно переехала.

Она ушла, слишком крепко сжимая пакет в руке.

На следующий день Харцо узнал, что та же женщина снова приходила в торговый центр и спрашивала о нём у сотрудников. Такие мелочи редко оставались незамеченными, особенно если касались лично его.

Поэтому фамилия Амиллы в списке кандидатов на работу в службу безопасности запомнилась ему.

Резюме она отправила ещё до их встречи. В анкете было сухо: бывшая военная разведка, опыт наблюдения, работа с маршрутами, следами и людьми. Для обычного торгового центра такая квалификация была избыточной.

На собеседовании Амилла сидела прямо и неподвижно, с лицом женщины, привыкшей не показывать лишнего. Она старалась вести себя так, будто их случайная встреча у кассы и её возвращение на следующий день ничего не значили.

Харцо не стал помогать ей избавиться от этой неловкости.

— Почему служба безопасности? — спросил он, пролистывая документы.

— Это работа, которую я умею делать.

— После военной разведки?

— Именно поэтому.

Ответ ему понравился.

Он разговаривал с ней дольше, чем требовалось обычное собеседование. Узнал о недавнем переезде, погибшей дочери и внучке, которую Амилла теперь растила одна. На жалость не давил. Просто слушал и запоминал.

Амиллу приняли.

Она быстро оказалась полезнее большинства сотрудников. Видела слепые зоны камер, замечала, где охрана теряет время, запоминала лица постоянных посетителей и первой обращала внимание на людей, которые вели себя подозрительно. Харцо всё чаще привлекал её к вопросам, выходившим за пределы обычной работы охраны, а спустя несколько месяцев перевёл ближе к административной части.

Иногда Амилле было не с кем оставить Лили, и девочка появлялась на административном этаже. Харцо никогда не возражал. Он приносил ей конфеты, слушал рассказы про игрушки, однажды помог застегнуть куртку перед выходом на улицу.

Амилла всё это замечала.

Её чувства тоже не были для него тайной. Харцо понял это задолго до того дня, когда она наконец пригласила его выпить кофе.

Он отказал спокойно и вежливо.

Это не оттолкнуло её.

Даже наоборот.

Харцо не торопил события, не давал обещаний и никогда не делал первого шага. Ему было достаточно оставаться рядом именно настолько, чтобы Амилла продолжала надеяться сама.

Она была умной женщиной. Наблюдательной, осторожной, способной распознать очевидную ложь.

Поэтому Харцо никогда ей очевидно не лгал.

Со временем Амилла окончательно перешла в административную часть, а незадолго до эпидемии стала его заместителем. Для неё он оставался человеком, который однажды дал ей работу, увидел в ней больше, чем просто бывшую военную, принимал присутствие Лили и никогда не воспользовался её чувствами открыто.

Харцо же видел иначе.

Амилла была сильной, полезной и преданной. А преданность, появившаяся по собственной воле человека, всегда была надёжнее той, которую приходилось выбивать силой.

Когда начался апокалипсис, торговый центр сам собой превратился в крепость. Двери закрыли, решётки опустили, охрана перекрыла служебные входы, люди метались между магазинами, плакали, звонили тем, кто уже не отвечал.

Харцо вышел к ним на второй день, когда паника стала опаснее голода, и говорил около часа. О порядке, выживании, о том, что снаружи смерть, а внутри ещё есть свет, вода, лекарства, еда и люди, способные держаться вместе.

Он не называл себя лидером. Это сделали за него.

Первые заражённые слушались случайно. Один из них бился у стеклянной двери, пока люди в холле кричали и отступали. Харцо, раздражённый шумом, приказал ему остановиться. Тот замер всего на секунду, потом снова бросился к стеклу. Остальные решили, что им показалось. Харцо — нет.

Он начал проверять. Сначала на одиночных пустых у заднего входа, потом на тех, кого ловили в технических коридорах.

Голос работал странно: не всегда, не сразу, лучше на тех, кто ещё не совсем развалился, хуже на глухих, раненых, слишком возбуждённых. Но работал. Они могли замирать, поворачивать голову, идти туда, куда он направлял командой, срываться на звук, движение, живой страх.

На расстоянии он мог лишь позвать их и направить голод в одну сторону. Чтобы удерживать стадо и отдавать точные команды, ему приходилось быть рядом.

Так появился Пастырь.

Имя произнёс кто-то из выживших после того, как он увёл от центральных дверей целую группу пустых, приказав им отойти от стекла. Люди смотрели на него с тем выражением, которое он любил с детства: страх, благодарность и зависимость в одном взгляде. Потом кто-то сказал, что он ведёт мёртвых, как пастырь ведёт стадо. Харцо мягко улыбнулся и не стал поправлять.

Внутри всё наконец стало на свои места. Мир, который раньше прятал силу под законами, лицензиями, комиссиями и школьным шёпотом, лишился кожи. Теперь власть принадлежала тем, кто мог взять её и удержать.

Он начал делить людей: полезные, послушные, опасные; слабые, но вызывающие жалость у толпы; слабые, от которых можно избавиться без шума; те, кого нужно держать рядом; те, кого лучше отправить за припасами и не ждать обратно.

Амилла видела часть решений, но не все. Для неё он оставался человеком, который держит торговый центр, кормит детей и не даёт панике превратить убежище в бойню. Она не знала, сколько людей он уже отправил на задания, с которых нельзя вернуться, кого запирал за служебной дверью, чтобы пустые ушли за ними, освобождая главный вход, и как спокойно слушал чужие мольбы, когда понимал: смерть одного укрепит дисциплину остальных.

И вот теперь всё это рушилось из-за них.

Харцо спустился вниз, переступая через осколки, кровь и тела. Один из его людей лежал у стены, зажимая разорванное горло. Рядом плакала женщина, прижимая к себе мальчика лет восьми. Дальше, возле коридора к парковке, охранник пытался подняться, но ноги не слушались. Пустые уже ушли глубже — на запах живых, на шум, на страх, который сам Харцо выпустил в собственный дом.

Несколько выживших увидели его и замерли. В их взглядах было слишком много вопросов.

Харцо остановился посреди холла и позволил крови с разбитого носа стекать по губам. Это тоже можно было использовать: раненый лидер вызывает больше веры, если стоит прямо.

— Они привели смерть в наш дом, — сказал он негромко.

Женщина с ребёнком всхлипнула. Кто-то поднял голову.

— Они убили наших людей. Они впустили хаос и сбежали, оставив вас здесь.

Слова ложились ровно, одно за другим. Ему уже не нужно было думать: он слишком хорошо знал, как направлять толпу. Дать ей виноватого, дать страх, дать обещание, что боль не останется бесхозной.

— Мы похороним наших, — продолжил Харцо. — Мы вернём порядок. А потом найдём тех, кто решил, что может прийти сюда, растоптать наш дом и уйти без наказания.

Он повернул голову к Амилле, стоявшей у бокового прохода. Её лицо было серым, волосы выбились из тугого узла, на рукаве темнела чужая кровь. Она видела, что пустые ударили по их людям сразу после его крика, и всё же не отступала. Взгляд метался между телами и Харцо, словно она всё ещё ждала от него объяснения, которое сможет принять.

Харцо сделал шаг к ней.

— Амилла.

Она вздрогнула.

— Где моя внучка, где Лили? — спросила она хрипло.

Вопрос был опасным. Вокруг стояли люди, слишком тихие и внимательные. Харцо позволил боли проступить на лице ровно настолько, сколько требовалось.

— Мы найдём её.

Амилла смотрела прямо на него, и в эту секунду он почти ненавидел её за то, что она вынудила его отвечать перед другими. Любовь удобна, пока не требует отчёта.

— Ты говорил, что парковка безопасна, — сказала она.

Харцо подошёл ближе и понизил голос, хотя знал, что многие всё равно услышат.

— Я обещал удержать людей. И удержу. Но если ты сейчас сломаешься, они сломаются следом.

Она сжала губы. В её взгляде смешались боль, злость и ужас, но от Харцо она всё ещё не отступила. Харцо осторожно коснулся её плеча.

— Мне нужна ты, — сказал он. — Найди их след.

Амилла на мгновение закрыла глаза, после чего кивнула. Харцо понял, что ещё не потерял её, а значит, не потерял всё.

Позднее, когда уцелевших отвели в дальний сектор, часть коридоров снова перекрыли, а пустых удалось оттянуть шумом к парковке, Харцо остался один в административном кабинете. Нос распух, голова болела, ладони саднили под наскоро намотанными бинтами.

На столе лежали схемы торгового центра, списки людей, карта района и рация, из которой время от времени прорывались обрывки чужих голосов. Он смотрел на своё отражение в тёмном экране монитора. Лицо выглядело хуже обычного: кровь, синяк, злые глаза, перекошенный рот. В отражении снова проступал тот мальчик из школьного коридора, на которого смотрели с отвращением и любопытством.

Харцо провёл пальцами по экрану, стирая пыль. В следующий раз они не увидят его таким.

Их главный со своим спокойным взглядом. Блондин со своим смехом. Черноволосый мальчишка со своими исцеляющими руками. Химико, которая смотрела на него испуганно, но всё равно умудрилась одурачить.

Он найдёт их, только не станет бросаться следом вслепую, как пустые на шум. Сначала Амилла возьмёт след, потом он поймёт, где они прячутся, а уже после заберёт у них уверенность, безопасность и право смотреть на него сверху вниз.

Харцо закрыл глаза и тихо улыбнулся.

Некоторое время Химико и парни ехали молча. В салоне слышались только шум двигателя, дыхание и редкий скрежет шин по мусору, разбросанному на дороге. Химико сидела, прижавшись плечом к сиденью, и всё ещё ощущала слабость после произошедшего; тело будто не до конца вернулось ей, а мысли цеплялись за обрывки крика Пастыря, исчезновение Сайласа и боль в руке, которой уже не было.

Мэлл вдруг обернулся, словно только сейчас вспомнил что-то важное, и уставился на ногу Элиаса. В следующую секунду он наклонился через сиденье, бесцеремонно схватил его за штанину и потянул вверх.

— Да что ты делаешь? — возмутился Элиас, пытаясь отдёрнуть ногу.

Мэлл не отпустил. Он поднял ткань выше и внимательно осмотрел место укуса. На коже не осталось даже шрама.

— Невероятно, — тихо сказал он.

— Ты будто в первый раз это видишь, — буркнул Элиас.

Мэлл посмотрел на него, и в его лице было столько вины, что раздражение Элиаса тут же смягчилось.

— Да ладно тебе, — сказал он уже спокойнее и попытался улыбнуться. — Всё в порядке.

— Мы могли потерять тебя, — глухо ответил Мэлл.

Химико напряглась, не понимая, о чём именно он говорит. Нинейт коротко обернулся к ним, затем снова сосредоточился на дороге, но пальцы на руле сжались сильнее.

— Ты можешь быть уже заражён, — сказал Мэлл.

— Это невозможно, — ответил Элиас. — Я сейчас чувствую каждую клетку своего тела и точно знаю, что внутри меня нет вируса.

Мэлл всё ещё выглядел неубеждённым, и Элиас заговорил быстрее, не позволяя этой мысли закрепиться.

— Ты думаешь, почему у меня получается лечить людей и запускать регенерацию? Потому что я чувствую плоть. Свою и чужую. Кожу, сосуды, мышцы, нервы, кость, воспаление, повреждение, всё. Так что просто поверь мне: я не заражён.

Мэлл выдохнул, будто только теперь позволил себе немного расслабиться.

— Что произошло? — спросил Нинейт.

Мэлл опустил взгляд.

— Из-за меня его укусили.

Нинейт ударил по тормозам. Машина дёрнулась, Химико едва удержалась на сиденье, а он резко обернулся к Элиасу. На его лице впервые за долгое время появился настоящий ужас.

Элиас тут же поднял руки.

— Я не заражён! Клянусь тебе, я говорю правду. Внутри меня нет вируса.

Он говорил торопливо, несколько раз сбиваясь, и, пытаясь доказать это единственным доступным способом, указал на Нинейта.

— У тебя сейчас низкий сахар, Нинейт, тебе надо поесть. У Химико грыжа в поясничном отделе. Мэлл здоров. Я тоже здоров. Я всё чувствую, все ваши тела и своё. Я не вру.

В машине стало так тихо, что даже двигатель словно звучал тише. Ужас на лице Нинейта сменился недоумением. Мэлл застыл, Химико потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное, а Элиас всё ещё держал руки поднятыми, словно его могли пристрелить за одно лишнее движение.

Ступор оборвался, когда один из заражённых внезапно ударился в окно со стороны Мэлла.

Мэлл вздрогнул от неожиданности, а потом его прорвало на смех. Элиас не выдержал следом, и через секунду они оба смеялись уже нервно, слишком громко для такой тесной машины и слишком живо для только что пережитого страха. Нинейт покачал головой и вернул внимание дороге, а Химико с облегчением улыбнулась, чувствуя, как напряжение в салоне понемногу отпускает.

Смех оборвался, когда Нинейт снова заговорил.

— Элиас. Мэлл.

Оба притихли.

— Помните: если кто-то из вас умрёт, я тут же пущу себе пулю в голову, — сказал он ровно, не повышая голоса. — Поэтому просто живите.

В машине снова воцарилась тишина. Элиас и Мэлл заметно помрачнели, и на этот раз никто не нашёл, чем её перебить. Химико посмотрела на них по очереди, но слов тоже не нашлось; она лишь медленно выдохнула и опустила глаза.

К аптеке они подъехали быстрее, чем казалось возможным после всего, что случилось. Машину бросили там же, не задерживаясь дольше необходимого. Лошади, которых завели внутрь аптеки для сохранности, остались на месте, встревоженные, но целые. Парни быстро вывели их наружу, помогли Химико сесть в седло и тронулись в сторону пирса, не давая себе времени обернуться назад.