Элиас вернулся из кладовой с продуктами в руках и по очереди поставил на остров упаковку яиц, хлеб, сыр, несколько помидоров, банку фасоли и тонко нарезанное мясо в прозрачной вакуумной упаковке.

— Свежее надо съесть первым, — сказал он, оглядывая принесённое. — Морозилки проживут дольше, консервы тем более, а вот овощи, яйца и всё такое лучше не держать до последнего.

Химико кивнула и поднялась со стула.

— А ты хорошо готовишь?

Элиас изобразил оскорблённое достоинство, но продержался недолго.

— Не очень хорошо, — признался он и тут же улыбнулся. — Хотя Нинейт нас с Мэллом часто заставлял готовить, когда отпускал прислугу домой. Говорил, что человек не должен быть беспомощным перед плитой, но дальше лёгкого супа, яичницы и макарон мы особо не продвинулись.

— Звучит уже лучше, чем ничего.

— Смотря с чем сравнивать, — Элиас достал разделочную доску и нож, затем подвинул к ней помидоры. — По секрету, когда нам было лень, мы просто заказывали еду из ресторана. Нинейт делал вид, что ничего не замечает, хотя, конечно, всё знал.

Химико взяла нож и начала резать овощи, стараясь не делать ломтики слишком толстыми.

— И не ругался?

— Иногда. Но он сам совсем неприхотлив к еде, поэтому чаще просто смотрел на нас так, что становилось стыдно. Хотя готовит он изумительно. Правда, не любит это показывать.

— Неожиданно, — тихо сказала Химико, представив Нинейта за плитой и усомнившись, что такая картина вообще могла существовать.

Элиас разбил яйца в глубокую миску, добавил соль и начал размешивать вилкой.

— У него был младший брат, младше на девять лет. Нинейт часто готовил для него сам, потому что их родителям было не до детей. Работа, компания, переговоры, контракты — всё было важнее дома.

Химико замедлила движение ножа, но не перебила.

— А потом начался Ноктис, — продолжил Элиас уже тише. — Болезнь, которая сначала казалась очередной вспышкой где-то далеко. Весной тысяча девятьсот семьдесят восьмого года появились первые случаи, нашли в Шанхае, среди работников грузового терминала. Люди жаловались на усталость, головную боль, сонливость, кровь из носа, а через несколько дней у них начинали отказывать органы. Кровь переставала нормально сворачиваться, синяки появлялись от любого прикосновения, внутренние кровоизлияния убивали быстрее, чем врачи успевали понять, что делать.

— Она была заразной? — спросила Химико.

— Очень. Воздушно-капельной. Инкубационный период короткий, два-четыре дня, поэтому болезнь расползлась по миру быстрее, чем правительства успели закрыть границы. Вакцину создали только через три года, к концу тысяча девятьсот восемьдесят первого года. К тому времени Ноктис унёс около ста восьмидесяти миллионов жизней. Вакцина была нестабильной, тяжёлой, но хотя бы остановила самое страшное.

Элиас замолчал, поставил миску на столешницу и потянулся за сковородой.

— У Нинейта Ноктис забрал всех. Отца, мать и брата. Это случилось в том же восемьдесят первом, когда ему уже исполнилось двенадцать. После их смерти он остался наследником крупной компании по машиностроению.

За спиной послышались шаги, и в кухню вошёл Мэлл. Он выглядел сонным, но последних слов Элиаса хватило, чтобы понять, о чём идёт речь.

— «Крупной» — это Элиас сейчас очень скромно сказал, — вмешался он, проходя к острову. — Компания его семьи строила промышленное оборудование, двигатели, тяжёлую технику, работала с портами, армией и государственными предприятиями. Половина людей, которые пришли выражать Нинейту соболезнования после смерти родителей, одновременно пытались понять, кому теперь достанутся контракты.

— Поэтому дело было не только в деньгах, — добавил Элиас. — Вместе с компанией он унаследовал связи, обязательства и влияние семьи. Пользоваться всем этим пришлось учиться очень быстро.

Химико застыла с ножом в руке.

— В двенадцать?..

— Контрольный пакет уже принадлежал ему, — сказал Элиас. — Но до четырнадцати текущими делами занимались временные управляющие. Они могли вести компанию, подписывать обычные контракты, распоряжаться бюджетом в пределах своих полномочий. Продать долю Нинейта, вывести ключевые активы или передать кому-нибудь контроль над компанией было намного сложнее.

Мэлл взял вторую доску, подтянул к себе хлеб и начал нарезать его ровными ломтями.

— Его пытались съесть живьём. Очень вежливо, с соболезнованиями и фальшивой заботой.

Элиас коротко кивнул.

— Коллеги его родителей приходили к нему и говорили, что ему тяжело, что компания требует взрослых решений, что они были друзьями семьи и хотят помочь. Каждый рассчитывал провести рядом с ним эти два года и встретить его совершеннолетие уже с достаточным контролем над компанией.

— А Нинейт сделал вид, что напуган и ничего не понимает, — сказал Мэлл.

Химико перестала резать помидор.

— Специально?

— Конечно. Как собственник он всё равно получал отчёты, имел доступ к документам и мог присутствовать на части встреч. Он слушал. Запоминал. Смотрел, кто врёт. Одному намекнул, что знает о переговорах другого. Второму показал документы, после которых тот начал подозревать третьего. Если находил что-то серьёзное, отдавал бумаги юристам семьи или аудиторам. А один из топ-менеджеров в итоге попал под налоговую проверку.

— И всё это сделал двенадцатилетний мальчик? — недоверчиво спросила Химико.

— Двенадцатилетний Нинейт, — поправил Мэлл. — Это разные вещи.

Элиас вылил яйца на сковороду, и по кухне разошёлся тёплый запах.

— Он вырос среди людей, которые улыбались ему и одновременно пытались забрать то, что принадлежало ему. Думаю, тогда он и научился видеть, чего человек хочет на самом деле.

Химико машинально продолжила резать. В голове никак не складывался образ двенадцатилетнего мальчика и того взрослого мужчины с тяжёлым взглядом, который мог одним тоном заставить Элиаса бросить чай и идти готовить завтрак. Теперь между этими двумя образами хотя бы появилась связь.

— А вы? — спросила она наконец. — Как вы с ним оказались?

Мэлл перестал резать хлеб, но ответил Элиас.

— Когда Нинейту исполнилось четырнадцать, он стал совершеннолетним.

Химико снова остановилась.

— В четырнадцать?

Мэлл посмотрел на неё с недоумением.

— А у вас не так?

— Нет! В четырнадцать у нас человек ещё ребёнок. Взрослым считается только с восемнадцати.

— С восемнадцати? — удивился Элиас. — Поздно.

— В Вероне совершеннолетие наступает в четырнадцать, — объяснил Мэлл. — И не только у нас. Во многих странах так. С этого возраста ты сам распоряжаешься имуществом, заключаешь договоры, отвечаешь по долгам и полностью несёшь уголовную ответственность. Если в четырнадцать убьёшь человека, судить будут уже тебя.

Химико медленно положила нож на доску.

— У нас в четырнадцать за тебя ещё во многом отвечают родители.

— Здесь родители могут помогать и дальше, если хотят, — сказал Элиас. — Но перед законом с четырнадцати ты отвечаешь за себя сам.

Химико несколько секунд переваривала услышанное.

— Значит, в четырнадцать Нинейт уже мог сам управлять компанией?

— Именно, — ответил Мэлл. — В день совершеннолетия временное управление закончилось. Дальше никто уже не мог принимать решения за него.

— Нам с Элиасом тогда было по девять, — продолжил он. — Мы жили в приюте. Нас считали исключительно одарёнными детьми, только толку от этого было немного. Нинейт узнал о нас через благотворительную программу, приехал, поговорил с нами и решил забрать.

Мэлл хмыкнул.

— Звучит так, будто он выбрал двух щенков.

— В каком-то смысле так и было, — спокойно ответил Элиас. — Только щенки кусались и умели считать быстрее взрослых.

Химико невольно улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Подождите. Он один забрал сразу двух детей? Разве для опеки не нужны двое родителей?

— Нет, — ответил Элиас. — Если выбирать между двумя одинаково подходящими кандидатами, семейная пара обычно выглядит выгоднее. Но обязательного требования нет.

— И детей вот так спокойно отдают одному человеку?

— Не настолько спокойно, — сказал Мэлл. — Нужно подтвердить жильё, стабильный доход, отсутствие серьёзных проблем с законом и возможность содержать ребёнка. У нас при опеке очень много завязано именно на достатке. Если человек получает заметно выше среднего и может обеспечить нормальное жильё, медицину и образование, отсутствие второго родителя уже не играет большой роли.

Химико нахмурилась.

— То есть главное — деньги?

— Не только деньги, — ответил Элиас. — Но любовь, терпение и добрые намерения невозможно проверить по документам. А вот сможет ли человек кормить ребёнка, лечить его и дать ему образование — вполне.

— А у Нинейта с этим, я так понимаю, проблем не было.

Мэлл рассмеялся.

— У Нинейта в четырнадцать было больше денег, чем у большинства людей будет за всю жизнь.

— Дом, постоянный доход, персонал, охрана, врачи, лучшие школы, — перечислил Элиас. — Все формальные требования он перекрывал с огромным запасом.

— И что в итоге решили?

— Что оснований отказывать нет, — ответил Элиас.

Мэлл усмехнулся.

— А Нинейт очень любит ситуации, в которых закон уже на его стороне.

— Просто выглядел он очень странным кандидатом, — добавил Элиас. — Четырнадцатилетний глава огромной компании, который решил забрать из приюта сразу двух девятилетних детей.

— Когда ты так говоришь, лучше не становится, — заметила Химико.

Элиас помешал яйца и продолжил уже мягче:

— Он был одержим идеей семьи. Не в милом смысле. Скорее так: если у него никогда не было нормальной семьи и он всё равно хочет о ком-то заботиться, значит, создаст её сам и сделает всё, чтобы её больше никто не отнял.

— И зависеть от чужой защиты он тоже больше не собирался, — сказал Мэлл. — После смерти родителей Нинейт очень быстро понял, что охрану можно купить, водитель может не приехать, врач может оказаться далеко, а человек, на которого ты рассчитывал, однажды просто выберет себя. Поэтому всё, без чего можно стать беспомощным, он старался уметь сам.

Элиас усмехнулся.

— А потом эту философию пришлось терпеть нам.

— Именно, — кивнул Мэлл. — Сначала физическая подготовка, плавание, борьба, ориентирование, первая помощь. Потом добавились стрельба, ножи, выживание. Когда стали старше — вождение и всё остальное. Нинейт нанимал инструкторов, а сам тренировался вместе с нами.

— Каждый день? — спросила Химико.

— Почти, — ответил Элиас. — Но кем нам становиться, он не решал. Медицина была моей. Техника — Мэлла. Нинейт считал, что талант мало чего стоит, если человек не способен остаться живым достаточно долго, чтобы им воспользоваться.

Мэлл ухмыльнулся.

— Поэтому я могу собрать двигатель, Элиас — зашить тебя почти с закрытыми глазами, а оба мы умеем стрелять.

— А Нинейт? — спросила Химико.

Элиас посмотрел в сторону двери.

— Нинейт умеет заставить человека добровольно отдать ему двигатель, оружие и ключи от здания, а потом ещё поблагодарить.

— Вам было тяжело расти с ним? — тихо спросила Химико.

Мэлл задумался.

— Иногда. Особенно когда хотелось просто ничего не делать, а тебя утром тащили на тренировку. Но довольно быстро мы поняли, зачем он всё это делает.

Элиас усмехнулся.

— А теперь самое неприятное — признать, что половина его паранойи пригодилась.

— Поэтому этот мир местами ощущается как квест с прописанными читами, — добавил Мэлл. — Только читы нам пришлось зарабатывать лет пятнадцать.

Химико аккуратно сдвинула нарезанные помидоры в сторону. История Нинейта не делала его мягче и не отменяла того, каким опасным он казался, но многое в нём теперь становилось понятнее. Он слишком рано привык рассчитывать только на то, что способен контролировать сам, а потом по тем же правилам вырастил Элиаса и Мэлла.

— Овощи нормально порезала? — спросила она, потому что не знала, что ещё сказать.

Элиас оценил нарезку и улыбнулся.

— Для человека из другого мира, который вчера ещё хромал и носил рваную одежду, вполне достойно.

— Очень специфичный комплимент.

— Зато честный.

Мэлл потянулся к тарелке, но Элиас тут же перехватил его руку.

— Завтрак ещё не готов.

— Я проверял качество хлеба.

— Проверяй глазами.

Химико тихо рассмеялась и снова взялась за нож, чувствуя, что впервые за долгое время с интересом слушает историю людей, рядом с которыми ей теперь предстояло жить.

— Вы говорили про Ноктис, — сказала Химико, осторожно сдвигая нарезанные помидоры ближе к краю доски. — В моём мире тоже была пандемия. COVID-19. Он унёс миллионы жизней, только случилось это где-то в две тысячи девятнадцатом году.

Оба оторвались от своих дел.

— В каком-каком? — первым переспросил Мэлл.

Химико нахмурилась. Судя по их лицам, их смутила совсем не пандемия.

— В две тысячи девятнадцатом.

— Ты что, из будущего? — Мэлл положил нож на доску и уставился на неё так, будто она только что сказала нечто гораздо более странное, чем история про другой мир.

Химико замерла.

— Подождите… Сейчас у вас какой год?

— Две тысячи второй, — одновременно ответили они.

Химико молчала, чувствуя, как внутри неприятно смещается очередная часть картины. До этого ей казалось, что чужими были только страны, названия и история, но теперь под ногами дрогнуло даже время.

— Я с две тысячи двадцать шестого года, — сказала она наконец.

У Мэлла буквально вытянулось лицо. Элиас так и остался с лопаткой над сковородой, явно поражённый услышанным.

— И как там, в будущем? — спросил Мэлл с таким явным любопытством, что Химико едва не усмехнулась.

— Да нет никакого будущего, — растерянно ответила она. — В смысле… всё в целом так же, как тут. Инфраструктура, интернет, телефоны, машины, одежда. Я даже смогла разобраться в ваших телефонах, хотя многое называется иначе.

Мэлл задумался.

— Может, время сейчас одно и то же, просто летоисчисление у нас началось не с той даты, — предположил Мэлл. — Вы считаете от какого события?

— От рождения Иисуса Христа, — сказала Химико. — У нас календарь считают от него.

— Христа?

— Иисуса Христа, — уточнила Химико.

— Звучит странно.

— А у вас от чего считают? — спросила она.

— От Явления Ионея Отмеченного, — ответил Элиас. — У вас его нет?

— У нас нет никакого Ионея, — медленно сказала она.

Химико не выдержала и, еле сдерживая смех, повторила себе под нос:

— Ионей Отмеченный… пф-ф…

Мэлл фыркнул первым, следом рассмеялся Элиас, и серьёзность разговора окончательно рассыпалась, хотя тема сама по себе была безумной.

— Ну знаешь, — сказал Мэлл, всё ещё улыбаясь, — твой Христа тоже звучит странно.

— Христос, — поправила Химико. — Иисус Христос.

— Ладно, Христос, — Мэлл примирительно поднял ладони. — Просто для нас это звучит так же чуждо, как для тебя Ионей Отмеченный.

Она рассмеялась уже открыто, прикрывая рот рукавом кофты, а Элиас покачал головой и вернулся к сковороде.

— У нас две тысячи два года от Явления Отмеченного, — сказал Элиас. — С этого и ведётся расчёт.

— А у нас две тысячи двадцать шестой год от рождения Христа, — медленно произнесла Химико. — Значит, дело может быть не во времени, а в том, от какого события начали считать годы.

— Похоже на то, — Элиас аккуратно помешал яйца. — У вас календарь связан с рождением религиозной фигуры, у нас — с первым явлением Ионея людям. Разные точки отсчёта, разные имена, возможно, вообще разные истории.

Химико прикинула в уме.

— У вас в году триста шестьдесят пять или триста шестьдесят шесть дней?

— Да, — ответил Мэлл. — А что?

— Это так странно, — пробормотала она, снова глядя на помидоры, хотя перестала их видеть. — Некоторые вещи сходятся с моим миром, а некоторые отличаются так сильно, будто кто-то взял знакомую основу и переписал всё поверх неё.

Элиас задержал лопатку над сковородой, но промолчал. По его лицу было видно, что информации для одного завтрака и так набралось с избытком.

Химико тоже замолчала. Ноктис, COVID-19, разные календари, разные имена, разные страны — всё смешалось в голове в странную карту, где знакомые очертания материков только сильнее подчёркивали, что перед ней не её мир.

Она хотела спросить ещё что-нибудь, но в этот момент в кухню вошёл Нинейт.

С его появлением разговор оборвался. Элиас вернулся к сковороде, Мэлл снова взялся за хлеб, а Химико занялась овощами, чувствуя, как вместе с появлением Нинейта воздух в помещении стал собраннее и тише, будто сама кухня мгновенно вспомнила, кто здесь задаёт порядок.

— Сколько вас ещё ждать? — раздался голос Нинейта от входа. — Уже полчаса прошло.

Элиас и Мэлл одновременно обернулись, будто их поймали на чём-то куда более серьёзном, чем слишком долгий завтрак. Элиас первым коротко извинился, Мэлл буркнул что-то следом, после чего они быстро взялись за тарелки и начали переносить еду на стол. Химико осталась возле острова, не понимая, стоит ли помогать, но Элиас, проходя мимо с блюдом, успел тихо бросить ей на ухо:

— Расскажешь потом, что за COVID-19.

Она едва заметно кивнула, а Нинейт уже прошёл к столу и сел на главное место со стороны окна, спокойно сложив руки перед собой. Выглядел он так, будто завтрак был не едой, а очередным пунктом распорядка, который кто-то умудрился задержать без уважительной причины.

Элиас и Мэлл сели рядом друг с другом с широкой стороны стола, и Химико уже потянулась к стулу возле них, решив устроиться третьей, но оба одновременно указали на противоположную сторону.

— Садись туда, — сказал Мэлл. — Иначе до блюд не дотянешься.

Химико поколебалась: противоположная сторона означала место ближе к Нинейту. Хотелось сесть хотя бы через стул от него, оставить между ними немного свободного пространства и собственного дыхания, но это выглядело бы слишком заметно, грубо, поэтому она молча обошла стол и опустилась рядом. Нинейт никак не отреагировал, только дождался, пока она сядет.

Элиас и Мэлл не притронулись к приборам. Нинейт коротко кивнул.

— Ешьте.

Только после этого оба взялись за приборы.

Химико удивилась этому маленькому ритуалу и повернулась к Мэллу. Тот заметил её недоумение, усмехнулся уголком губ и пояснил:

— Все начинают и заканчивают есть одновременно. Никто не встаёт раньше, пока остальные не закончат. Семейное правило.

— Понятно, — сказала Химико и натянуто улыбнулась.

После объяснения настроение у Химико окончательно упало. Перед ней лежала яичница.

Химико ненавидела яичницу всей душой. В подростковом возрасте ей слишком часто приходилось есть её за неимением нормальной альтернативы, и с тех пор один только вид поджаренного белка и желтка вызывал стойкое желание отодвинуть тарелку подальше. Даже голод, который ещё недавно заставлял её смотреть на сладости как на спасение, не смог сделать это блюдо привлекательным.

— Ты чего? — удивился Элиас, заметив, что она не притрагивается к еде.

— Не люблю яичницу, — призналась Химико.

— Почему сразу не сказала?

— Не успела.

Мэлл ехидно улыбнулся.

— Для голодающего котёнка ты слишком привередлива.

Химико недовольно скривилась.

— Ну извини. Я мясо люблю.

— А кто его не любит? — Мэлл потянулся к тарелке с мясной нарезкой и подвинул её ближе к ней. — Вот. Поешь хотя бы это и овощи.

Ей стало неловко оттого, что самое вкусное, по её мнению, оказалось перед ней, но спорить Химико не стала. Она аккуратно взяла тарелку, положила себе пару тонких ломтиков мяса, несколько кусочков огурца и добавила хлеб, стараясь не выглядеть слишком жадной, хотя организм явно имел на этот счёт другое мнение.

Молчание за столом давило бы сильнее, если бы голод не забирал на себя всё внимание. Химико сосредоточилась на еде, откусывая хлеб маленькими кусками и стараясь не думать о том, что слева от неё сидит Нинейт, неподвижный и собранный до такой степени, будто любое резкое движение рядом могло стать поводом для реакции. Возможно, это было только её воображение, потому что Элиас и Мэлл ели спокойно, без малейшего напряжения, но рядом с ним даже обычный завтрак почему-то требовал осторожности.