Ника

7 ноября

Доедая последний кусочек пепперони, я осматриваю номер, проверяя, точно ли мы ничего не забыли. У двери уже стоит темно-зеленый чемодан Луи, поверх него – моя набитая до отказа сумка.

– Заварить тебе кофе?

Оборачиваюсь к Луи, сжимая двумя пальцами пакетик, который я нашла на столике рядом с мини-баром. Луи ничего не ел. От холодной пиццы отказался, на завтрак в отеле мы не попали – он начнется, когда мы уже будем в аэропорту, – а доставка в столь раннее утро тут не работает. Рим, конечно, прекрасен, но Москва в этом плане его обыгрывает со счетом 100:0.

– Растворимый? – Луи презрительно кривит губы, будто я предложила ему болотную воду. – Выходить через пятнадцать минут. Не суетись.

С хмурым видом бросаю пакетик с кофе обратно на столик.

– Клубничка, – голос Луи смягчается.

Он хлопает себя по коленям, подзывая меня к себе.

– Секунду, – бросаю я. – Проверю, на месте ли документы.

В десятый раз за утро лезу в сумку. Убеждаюсь, что паспорт все так же лежит во внутреннем кармане, но избавиться от волнения мне это не помогает.

– Что-то случилось?

Я смотрю на Луи, в нерешительности закусив губу. Наконец говорю о том, что тревожит меня с тех пор, как мы оказались в Риме.

– Сложно уезжать, зная, что мы с бабулей сейчас в одном городе. Я ведь хотела устроить ей сюрприз. Приехать, обнять ее… Но я даже адреса не знаю. Как я ее здесь найду? – Я скрещиваю руки на груди. – Мать выкидывает все конверты. Мне назло!

Схватив со стола пустую коробку из-под пиццы, я пытаюсь засунуть ее в мусорку, но она не влезает в ведро. Складываю ее пополам, снова мучаю несчастный картон, но он выскакивает из ведра, в открытую издеваясь надо мной.

– Ника, – Луи встает с кровати, – оставь, тут все без нас уберут.

Однако для меня это уже дело принципа. Расправившись с коробкой, я с шумом выдыхаю. Краем глаза замечаю свое отражение в зеркале. Щеки пунцовые – горят ярче кудрей.

Скрывшись в ванной, умываюсь и привожу в порядок волосы. Накручиваю на палец пару прядей, а затем отпускаю, позволяя им отскочить, словно пружинкам.

– Знаешь, я будто разворачиваюсь прям у финиша, – признаюсь я, выглядывая из ванной. – Вот она передо мной – заветная красная лента. Я протягиваю к ней руку, и тут меня кто-то тащит назад. Мне бы сделать последний рывок, но я не могу. Отвратительное чувство.

Луи проходит в коридор и снимает с крючка мою куртку.

– Ты не делаешь этот рывок не потому, что не хочешь, а потому, что правда не можешь. – Он протягивает мне куртку, помогая одеться. – Как выведаешь адрес, съездим с тобой вместе, хочешь?

Он чмокает меня в губы, потом тянется за своей курткой. Я слежу за его размеренными движениями, барабаня пальцами по ручке чемодана.

– Конечно, хочу. Вопрос, когда это будет? Бабуля все реже отправляет письма и пишет все меньше. Судя по ее рассказам, она наслаждается своей dolce vita, но у меня почему-то плохое предчувствие.

Закидываю сумку на плечо. Луи бросает на меня взгляд под названием «И что ты сейчас сделала, дуреха?», после чего забирает все вещи, и мы выходим из номера.

– Думаю, если бы что-то случилось, она бы написала об этом, верно?

Я неопределенно качаю головой. Скорее да, чем нет. У нас с бабулей нет тайн друг от друга. В письмах я рассказываю ей все про блог и про Луи, а она мне – про своих усатых итальянцев из литературного клуба. И все же изнутри меня грызет червячок сомнения.

– Она не говорила, на сколько уехала?

– Как пойдет, – дергаю плечами.

– Если на Рождество она все еще будет в Италии, можем отпраздновать его все вместе у нас дома.

Я вскидываю брови. На лице сама собой расползается счастливая улыбка.

– Если ты не против, конечно, – поспешно добавляет Луи. – Если решишь остаться в России с мамой и Владиком, я все пойму…

Подлетев к Луи, я звонко целую его в щеку.

– Знаешь что? Я тебя люблю!

* * *

На выдаче багажа нам приходится простоять минут сорок, прежде чем на ленте появятся вещи с нашего рейса. Когда мимо проезжает темно-зеленый чемодан, Луи одной рукой подхватывает его.

– Спасибо, что помогли, молодой человек! – подскакивает к нему брюнетка в меховой шапке. – Или вы себе его забрать собирались? Боюсь, мое кружевное белье вам не подойдет.

Только теперь я замечаю на ручке леопардовую ленточку, которую мы с Луи точно не стали бы крепить.

– Миллион раз звоните, – говорит Луи по-русски, ставя чемодан перед незнакомкой.

Брюнетка удивленно хлопает ресницами, затем, поняв, что перед ней иностранец, кокетливо поправляет шапку.

– Позвоню, если дадите номерок. Или я вам свой.

Громко откашливаюсь, подхожу к Луи.

– Он имел в виду «извините», – натянуто улыбаясь, подталкиваю чемодан в сторону наглой девицы. – И номерок он вам не даст. У него есть девушка.

Беру Луи за руку, и он сжимает мою ладонь в ответ. Брюнетка бросает на меня снисходительный взгляд и, подхватив чемодан, гордой походкой направляется в сторону выхода из аэропорта.

– Что это было? – Луи разворачивает меня к себе за плечи. В глазах сверкают игривые искры. – Ты меня приревновала?

Я отчего-то смущаюсь.

– Нет… Да… Просто хотела помочь тебе разобраться с чемоданом!

– Ну-ну, я так и понял!

Поигрывая бровями, он возвращается к ленте с багажом, а я прячу взгляд, направляя его на экран телефона. Со вчерашнего вечера я не проверяла блог. Решаю ввести пароль, и… он подходит!

Не веря своему счастью, я бегло просматриваю новые комментарии. В глазах пестрит от огоньков и сердечек. Взвизгивая, я несусь к Луи и бросаюсь ему на шею.

– Получилось! Получилось! Я вошла в аккаунт!

Не удержавшись, Луи падает прямиком на ленту с чемоданами, и я вслед за ним.

– Пап, а что у тети получилось? – доносится до меня детский голос.

– Пентагон взломать, походу.

– Пентагон сломать? Это кость какая-то? А где она находится?

Луи вскакивает на ноги и помогает мне встать. Я смеюсь, как сумасшедшая.

– Девушка, у вас все хорошо? – подходит к нам тот самый папа с ребенком.

– У меня все замечательно! – отвечаю я с искренней улыбкой.

* * *

Но мое счастье длится недолго. В такси мне приходит голосовое от Марины, нашей старосты.

– Ника, тебя когда ждать? Я-то все понимаю – любовь! Блог твой смотрю. Но преподы скоро зачеты по практике проставлять будут, а тебя нет, – на фоне шуршат тетрадные листы. – Какую карточку посмотреть? – кричит Марина в сторону. – Восьмая палата? Извини, Ник, я тут сестре помогаю в хосписе. Место для работы, конечно, не самое приятное, но у них медсестра на днях уволилась, Светка меня пристроила. За шкирку притащила и носом в медкарточки ткнула, как котенка, – тихонько ворчит она. – Не спросила даже. Одна радость – приходила сейчас посетительница, печенье принесла. Сижу, чай пью. Она, кстати, в такой красивой черной шубке была! Кажется, норковой. Мы с ней разговорились, и она давай жаловаться, что у нее пуговица оторвалась. Вот это проблема! Я говорю, мне отдайте шубу, если не нравится. – Марина смеется. – Думаю, может, на рынок съездить, купить себе… Чего, Свет? К кому приходили? Да к этой, после инсульта которая.

Луи кладет руку мне на колено, и я накрываю его ладонь своей. Ускоряю голосовое, вздыхая. Вот нельзя сначала разобраться с делами, а потом сообщение записывать?

– Как ее там?.. – Марина перелистывает страницы. – Вера Евгеньевна… О, Ник, а фамилия – как у тебя, прикинь!

Меня пробирает холодный пот. Почувствовав неладное, Луи сжимает мое колено и вопросительно заглядывает в глаза, но я молчу. Несколько раз переслушиваю эту часть голосового. Сердце тревожно бьется о ребра. Слишком много совпадений: черная норковая шуба, оторвавшаяся пуговица и, наконец, Ф.И.О. моей бабушки.

Дрожащей рукой набираю Марине сообщение:

А посетительницу как звали? Не Карина, случайно?

Через пару минут мне прилетает ответ:

Она самая. А ты откуда знаешь?

– Извините. – Я наклонюсь к водителю, держась рукой за сиденье. – А можно поменять маршрут?

* * *

Стены в хосписе не как в обычной больнице. Они разноцветные, пестрят наклейками, рисунками и постерами. Я с трудом борюсь с подступающими слезами, смотря на эти следы увядающей жизни.

Марина ведет нас с Луи до нужной палаты. Я позвонила ей из такси, попросила описать пациентку и посетительницу. Когда сомнений не осталось, рассказала обо всем Луи. Он сжал мою руку и не отпускал всю дорогу до хосписа.

Мы и теперь по коридору идем так же, переплетя наши пальцы. У двери с цифрой восемь Марина останавливается, нерешительно топчется на месте.

– Ника, хотела тебя предупредить… Последствия инсульта оказались тяжелыми. Ниже пояса все парализовано. Проблемы с дикцией и памятью. Не удивляйся, если она тебя не узнает.

Я киваю, пытаясь проглотить ком в горле. Не узнает? Самый близкий человек в мире может меня не вспомнить? Не хочу даже думать об этом.

Луи открывает дверь. Когда я прохожу мимо Марины, она бросает мне шепотом:

– Итальянец – зачет!

Я растерянно оборачиваюсь и вижу, как она украдкой показывает класс, пытаясь меня приободрить. Однако это не помогает.

К бабуле я подхожу со слезами на глазах. Беру ее за руку. Сухая морщинистая кожа рядом с моей гладкой и нежной. Когда-то Вера Евгеньевна была просто Верой. Верочкой. Она тоже любила, целовалась, бегала босиком по песку, оставляла на бокалах с вином отпечатки красной помады и мечтала выйти замуж за итальянца. Но время, жестокий, несправедливый судья, забрало все это.

– Привет, это я, Ника, – дрожащим голосом произношу я, ловя ее взгляд. – Твоя Клубничка. Помнишь, ты меня так называла?

Она чуть заметно шевелит пальцем, потом медленно открывает рот, и с губ слетает:

– Ни… Ника. Привет, дорогая.

У меня вырывается новый всхлип. Луи тактично отходит в сторону, садясь на стул в углу палаты.

– Бабуля, я так скучала! Я не знала, что ты… здесь. Мне ведь приходили письма. Зачем ты врала мне, что ты в Италии? Как ты?..

И тут я замолкаю, осознав, что в таком состоянии она не смогла бы написать и строчки. Поворачиваюсь к Луи.

– Можешь попросить у Марины медкарту?

Он кивает и выходит из палаты. Сжимая бабушкину руку, начинаю высчитывать, сколько времени прошло с тех пор, как она «уехала» в Рим. Может, она действительно там была, а затем вернулась и здесь, в России, у нее случился инсульт? Почему мать мне ничего не сказала? А может, она врала мне все это время?

– Ника, – зовет бабуля сиплым голосом, и я наклоняюсь, чтобы не пропустить ни слова. – Когда я умру… Не надо, Ника. Скоро. Я знаю. Тогда, моя Клубничка… – она говорит медленно, запинаясь и порой произнося не те окончания в словах. – Прочитай, что я писала в красной тетради. Комод у меня дома. Второй ящик. Тетрадь, рассказ… Хочу, чтобы ты знала… какая твоя бабуля была оторва по молодости.

Она смеется, и я улыбаюсь сквозь слезы. Даже сейчас она умудряется шутить.

Надеюсь, что до тетради с красной обложкой я доберусь не скоро.