Луи

5 ноября

Когда Ника приходит в себя, я увожу ее на второй этаж, чтобы лишний раз не испытывать ее нервы видом белых халатов. Ее перестает трясти, лишь когда скорая отъезжает от нашего дома. Сначала я удивляюсь ее реакции, но потом Ника рассказывает пару невеселых историй с практики, и я понимаю, почему ей стало плохо.

– Я никогда не смогу работать врачом, – качает она головой. – Да и не сильно хочу. Я не готова к таким подвигам, пора бы это признать.

Мы сидим на кровати в моей спальне. Точнее, я сижу, а Ника лежит у меня на коленях, и я глажу ее пушистые кудряшки.

– Мне кажется, ты слишком строга к себе. У тебя ведь все получается! Ты спасла Николаса. И десятки других людей…

– Нет, Луи, не надо пытаться меня переубедить. Это не мое. Я просто хотела… быть кому-то нужной, полезной, вот и пошла в медицинский. Врач – ведь действительно важная, достойная профессия, не то что блогер или эсэмэмщик какой-нибудь. – Она закатывает глаза. – Но правда в том, что нужно выбирать важное для тебя, а не для других. Можно сколько угодно гнаться за мнимым идеалом, созданным обществом, пытаться соответствовать чужим ожиданиям и в конце концов так и не обрести счастья. У каждого оно свое. Зачем мне покорять Эверест, если мне нравится другая гора. Скажем, Эльбрус! На него тоже тяжело взбираться, но я хотя бы буду делать это с удовольствием.

Луи

6 ноября

Утром мы с Маттео едем в больницу к деду. Оба переживаем, отчего извечная вражда между нами ненадолго угасает. Маттео даже обходится без флирта в адрес девушки за стойкой администрации. Я сдерживаюсь и не подкалываю его по этому поводу. В палату мы заходим молча и облегченно выдыхаем, когда Николас машет нам рукой.

– Эти ханжи ничего мне не рассказывают! Говорят, я не пойму, – ворчит он. – Может, хоть вы объясните, как я тут оказался?

Когда дед узнает, что его спасла моя Клубничка, он с задумчивым видом касается мизинца, на котором больше нет кольца. Я бросаю взгляд на свой указательный палец, где поблескивают серебристые листики лавра.

– Русская, значит… – вздыхает дед. – Считай, в семью принята. Испытание прошла.

Он закашливается, а затем начинает жаловаться на медсестер, не позволяющих ему курить в палате. Улыбаясь, я опускаюсь на стул рядом с его койкой. Раз заговорил о папиросах, значит, все в порядке, жить будет.

– Я чувствовал, что эта сделка ничем хорошим не обернется, – вдруг признается дед. – Мне приснился странный сон в ночь перед встречей с Фьори. Я видел девушку, похожую на Марту. Вся в трауре, а на руках – кроваво-красные перчатки. Она плыла в лодке по черной реке. Ты знаешь, я не суеверный, малой, но меня это насторожило. Будто сама смерть приходила за мной… Но все-таки не смогла меня сцапать, зараза!

Насмеявшись вдоволь своей шутке, Николас переходит к серьезной теме – судьбе Il Rosso. Меня он назначает управляющим в Москве, а Маттео – в Милане. Услышав это, я бросаю изучающий взгляд на брата. Тот удивлен не меньше меня.

– Ты тоже прошел испытание. Но смотри мне! – Николас грозит ему пальцем. – Загубишь ресторан в Милане – не прощу. Это тебе еще одно испытание, понял? Не пройдешь – я тебя, ух! – Он машет кулаком. – Умру, с небес спущусь, все равно задам жару!

Маттео закатывает глаза, но я замечаю в них странный блеск.

– Все равно я вас всех люблю. Сколько бы вы ни ошибались.

Маттео смахивает слезинку, и я от изумления пялюсь на него так, будто увидел посреди Триеста динозавра. Он? Умеет? Плакать?

Когда мы выходим из больницы, Маттео удивляет меня повторно.

– Я покрою расходы на ремонт твоего ресторана.

Он стоит ко мне спиной, рукой касаясь перил. Тон серьезный, будто возражений не потерпит. Я думаю отказаться, но потом вспоминаю, что своих сбережений мне вряд ли хватит, а искать спонсоров вне семьи я не хочу. Знаем, проходили.

– Решил выслужиться перед дедом? – не сдерживаю колкости.

Да простит меня Маттео. Привычка.

– Называй это как хочешь, но, если переведешь мне обратно хотя бы цент, я приму это за личное оскорбление.

Оскорбление! Вот уж напугал!

Маттео проводит ладонью по металлическому поручню, а потом запрыгивает на него и скатывается вниз. Мимо, в сторону больницы, проходят люди. Они пялятся на него как на душевнобольного.

– Ты идешь? – окликает меня Маттео.

Осуждающе цокнув языком, я сбегаю по ступенькам, догоняя братца.

– Знаешь, почему ты меня всегда раздражал? – я склоняю голову набок и прищуриваюсь.

Маттео складывает руки на груди, усмехаясь.

– Давай, удиви меня!

– Ты украл мою свободу.

Я прохожу вперед – на тротуар. Маттео проскальзывает мимо меня и плюхается на лавочку. Его хитрые зеленые глаза сверлят меня вопросительно.

– Это ты должен был стать опорой для семьи. Как старший должен был заниматься рестораном, исполняя мечту деда. Но ты бросил все и ушел искать свой путь, подставив меня. – Я раскидываю руки. – Я ненавидел тебя за твою смелость на грани безрассудства. Ненавидел за то, что себе я такого позволить не мог.

Я жду, что Маттео в очередной раз накинется на меня с кулаками, но он мягко улыбается, а затем хлопает по лавочке, приглашая сесть рядом. Я выполняю его просьбу.

– Ненавидел. Ты сказал это в прошедшем времени. – Он вздергивает бровь.

– Было дело. Но теперь я тебе благодарен. Если бы ты не ушел, я бы не понял, что место, которое ты мне оставил, действительно мое. Я бы не полюбил всем сердцем Il Rosso.

Брат с беспечным видом откидывается на спинку.

– Знаешь, как маленьких детей учат плавать? Их просто бросают в воду. Рад, что ты не утонул. – Он следит за мной краем глаза. – Урок пройден. Можешь поблагодарить своего учителя.

– Иди к черту, Маттео! – бросаю я беззлобно и даю ему легкий подзатыльник.

Братец с хохотом наклоняется вперед, вставая с лавочки. Затем протягивает мне руку. Мы пересекаемся взглядами. Один из тех редких моментов, когда в его глазах не сверкают издевательские искры.

– Я помогу тебе в последний раз, потому что… – он закусывает губу, – сам бросил тебя в воду. Не отказывайся от денег на ремонт, ладно?

Помедлив пару секунд, я киваю и хватаю его за руку. Он крепко сжимает мою ладонь, поднимая меня с лавочки.

– Но дальше сам! – Маттео отпускает меня и вскидывает руки.

Повернувшись на каблуке, он вальяжным шагом направляется в сторону больницы. Вопрос, зачем он это делает, отпадает, как только я замечаю на входе девчонку в короткой юбке. Маттео отвешивает ей непристойный комплимент, та смущенно смеется. До меня доносится мурлыканье братца, который снова включил на максимум свое обаяние – и надел маску.

Постояв с минуту на тротуаре, я направляюсь в сторону дома. Вечером на счет, открытый для российского Il Rosso, прилетает сумма, которой хватит на новый ресторан, не то что на ремонт старого после пожара.

– Ты с ума сошел? – Я заваливаюсь в комнату брата без стука. – Ты где… Ты как это заработал?

– Давай договоримся, Луи. – Маттео загадочно улыбается. – Без лишних вопросов.

Чувствую себя змеей перед факиром. Сам не понимаю, как послушно делаю шаг назад и закрываю за собой дверь. Я так легко принял его подачку. Совесть призывает вернуть деньги, явно заработанные нечестным путем. Разум требует заткнуться.

Эта дилемма мучает меня, пока мы с Никой на следующий день гуляем по городу. На Площади единства она предлагает присесть на ступеньки, ведущие к морю. То самое место, где мы когда-то ели мороженое с Мартой. То самое место, куда я мечтал привести Нику, чтобы перекроить судьбу, наложив одно воспоминание на другое.

– Камень холодный.

Я не позволяю ей опуститься на ступеньки. Сажусь туда сам и хлопаю себя по коленям.

– А вот я теплый.

– Даже горячий, – хихикает Ника, когда я обнимаю ее сзади, притягивая к себе.

Небо и море сливаются в единое голубое полотно. Чайки проносятся по нему, белыми стежками вышивая замысловатые узоры, которые тут же тают в воздухе.

– Так про какие горы ты вчера говорила? Что для тебя этот Эльбрус?

– Мой блог. – Она пожимает плечами. – И блог Il Rosso. Я хотела бы помогать его вести, если ресторан все-таки заработает и если ты не будешь…

– Против? – я вскидываю бровь. – Это ты хотела спросить?

Ника поворачивается, садясь ко мне боком и заглядывая мне в глаза, как растерянный олененок.

– Я буду только за. – Я чмокаю ее в нос. – За все, что ты ни предложишь. А Il Rosso в Москве обязательно откроется, я тебе обещаю.

На деньги Маттео или нет, в любом случае я найду способ восстановить ресторан. Теперь Il Rosso в России – это не только мечта Николаса. Это моя мечта. Это мечта Ники. Это то, чего ждут тысячи ее подписчиков. И я обязан осуществить задуманное – ради всех нас.

– А хочешь, мы будем вместе вести блог Il Rosso? – спрашиваю я, когда мы возвращаемся домой и садимся за столик на террасе, где уже стоят две тарелки с ризотто. Мама приготовила, пока мы бродили по городу.

– Ты будешь записывать видео?

На лице Ники отражается удивление и радость, а потом они вдруг сменяются тревогой.

– Кстати, Луи, тут такое дело…

И она рассказывает, что со вчерашнего дня не может войти в свой аккаунт. Мы несколько раз вводим пароль – он оказывается неверным, – после чего пытаемся восстановить доступ, запросив код на почту, но письмо не приходит.

– Сбой какой-то, видимо, – вздыхает Ника.

– Подожди пару дней. Если что, напишешь в поддержку.

Она кивает, откладывает телефон и принимается за ризотто. Но позже я узнаю, что мои слова ее не успокоили.

Вечером она каждый час проверяет почтовый ящик, смотрит свой профиль с другого аккаунта, листает новые комментарии под видео, покусывая ногти с красным лаком. Я не задаю вопросов, чтобы лишний раз не беспокоить ее, но и молча наблюдать за этим я не в силах. Человек тонет, а я слежу за ним с берега и даже не пытаюсь найти спасательный круг, чтобы бросить в воду.

– Даже если ты уже одолела половину горы и вдруг сорвалась вниз, повиснув на тросах, ты все еще можешь на нее взобраться. Со второй попытки, – шепчу я, когда мы ложимся спать.

– Это если тросы не оборвутся.

– Если что, я поймаю тебя внизу.

Она коротко целует меня в губы. Мне ужасно хочется углубить поцелуй, сжать ее грудь, а затем скользнуть рукой вниз, но я вижу, что Ника не в том настроении.

– Забавно, что мы оба в один миг потеряли то, к чему так долго шли. Мечты сгорели, обратившись в пепел, – задумчиво тянет она.

– Зато мы нашли друг друга. И искры того огня зажгли наши сердца.

– Нет, ну вы посмотрите, какой романтик! – смеется Ника, перекатываясь на кровати и толкая меня в грудь. – Марта была права!

Я игриво улыбаюсь и прищуриваюсь в ожидании объяснений.

– Когда это ты обсуждала меня с Мартой?

– Пока ты говорил с Николасом в кабинете.

Короткий сухой ответ. Ника явно не хочет делиться подробностями.

– И что такого она тебе про меня рассказала?

– Что однажды ты засунул в стиралку с белыми скатертями красные трусы!

– Неправда! Это Маттео, подлец! – От возмущения я сажусь в кровати, скидывая с себя одеяло. – Кстати, про Николаса. Как ты поняла, что у него упал сахар?

– Типичные признаки гипогликемии, – бросает Ника и отворачивается, обнимая подушку. – Я ведь слежу за Аленкой, что-то да знаю.

– Но, когда Николасу стало плохо, у тебя в руке уже была таблетка.

– Ему было плохо еще во время нашего разговора в кабинете. Холодный пот, тремор… Давай не будем об этом, не лучшее воспоминание.

Луи

7 ноября

Пока Ника спит, я тихонько сползаю с кровати и выхожу из дома в первом, что попадается под руку: джинсы Маттео с дурацкой надписью «sexy» на пятой точке, папина зеленая футболка и моя старая оранжевая куртка. Плевать на внешний вид, мне нужно просто дойти до ближайшего супермаркета. Хочу купить клубнику и сделать Нике на завтрак смузи.

Проходя мимо прилавка с сыром, вижу знакомое темное каре. Марта стоит ко мне спиной – в черной куртке и черных джинсах. На руках замечаю красные митенки. Не перчатки, про которые говорил дед, но все же я невольно вспоминаю его сон.

А что, если Вселенная правда нас слышит и порой дает знаки? Как жаль, что мы абсолютно не умеем их считывать.

Я делаю вид, что не замечаю Марту, но потом мы снова пересекаемся – у кассы. Оплачиваю клубнику, а она два огромных пакета продуктов. Подхватив их, Марта направляется к выходу. Догнав ее, я молча забираю пакеты, и мы выходим на улицу, как семейная пара. Пытаюсь успокоить себя тем, что я просто ей помогаю и в этом нет ничего странного.

– Как Николас? – спрашивает она, когда мы подходим к пешеходному переходу.

Машин нет, и мы решаем не ждать, когда загорится зеленый.

– Уже лучше. Врачи сказали, у пожилых людей бывает такое. Надо тщательнее следить за рационом, поменьше курить и больше двигаться. И, желательно, избавиться от любого стресса. Думаю, он поэтому и спихнул рестораны на нас с Маттео, – усмехаюсь я. – Кстати, как родители отреагировали?

– В шоке, конечно. Как еще? Считают Николаса предателем.

– А ты? – я смотрю на нее краем глаза.

– А я считаю предателем тебя.

Я замираю у скамейки. Ставлю на нее пакеты и поворачиваюсь к Марте. Скрестив руки на груди, она сверлит меня грозным взглядом.

– Но и я не лучше. – На ее лице появляется грустная улыбка. – Ты не простишь меня за то, в чем я сейчас признаюсь. И это хорошо. Мы разойдемся, я разлюблю тебя, и все будут счастливы.

Ее куртка расстегнута, и я замечаю, что она сняла ожерелье с гранатами.

– Это я подожгла ресторан. А Маттео мне помогал. Он думал, что после этого провала ты обратишься к нему за помощью и он наконец-то сможет подписать с тобой договор о филиале в Милане.

Я будто превращаюсь в мраморную статую. Никаких чувств. Даже удивления. Я все не мог понять, зачем кому-то было поджигать Il Rosso, но теперь пазл сложился.

– И вы подстроили все так, чтобы твои родители стали великими спасителями Il Rosso, – бесцветно произношу я. – Как удобно.

– Мои родители не были в курсе. Изначально я планировала сжечь ресторан дотла – отомстив за то, что ты меня бросил, – но Маттео не позволил. Можешь сказать спасибо своему брату.

Ее честность лишает меня дара речи. Я должен ее возненавидеть, но во мне просыпается совсем другое чувство – жалость. А еще, как ни странно, облегчение, будто перерезали последнюю тонкую нить между нами. Легкая грусть и вместе с ней пьянящая легкость от ощущения полной свободы. Больше ничто не тянет меня в прошлое. Я скатываю обрывок нити в клубок и убираю в дальний ящик сознания – туда, где хранятся воспоминания, к которым я больше не хочу возвращаться.

– Ты права. – Я поджимаю губы. – Я действительно не смогу это простить.

Она опускает глаза, рассматривая асфальт под ногами.

– И не надо. Но я попрошу у тебя прощения за кое-что другое.

Мы пересекаемся взглядами.

– Что еще ты натворила? – Я дергаю уголком губ.

– Не надо, Луи, не спрашивай. Просто скажи, что прощаешь. Пожалуйста.

Не понимаю, о чем она. Перебираю в голове все возможные варианты. Наговорила про меня гадостей Нике? Придумала с Маттео еще одну подставу для меня, которую я не заметил?

Марта делает шаг ко мне. Глаза блестят, и в них столько боли, что я не выдерживаю.

– Хорошо. Прощаю, что бы это ни было.

Марта благодарно кивает, запрокидывает голову и часто моргает, прогоняя слезы.

– Прощаю за то, что рассказала Нике про красные трусы, – усмехаюсь я, когда становится невыносимо смотреть, как она плачет.

Марта закатывает глаза, но в итоге ее губы тоже изгибаются в улыбке.

Я доношу пакеты с продуктами до ее калитки. Ставлю их у забора и забираю свою корзиночку клубники. Марта коротко благодарит, а затем мы с полминуты молча смотрим друг на друга. Мы долго пряли вместе нить, но я не жалею о том, что в итоге судьба перерезала ее ножницами и смотала в разные клубки.

– Спасибо тебе за все, что было, – наконец произносит она, заправляя за ухо смолянисто-черную прядь.

– И тебе. Даже за этот пожар. – Я закусываю губу и качаю головой. – Все сложилось так, как было нужно. Белые дыры ведь образуются только на конце черных.

Вспоминаю книгу Стивена Хокинга, которую брал с собой в Турцию. Мне дала ее Марта.

– Дочитал?

– Пара глав осталась.

– Можешь не возвращать. Не хочу больше видеться.

Она подхватывает пакеты и открывает калитку. Напоследок бросает:

– Я правда желаю крепкого здоровья Николасу. И счастья вам с этой русской. Упертая девчонка. Кажется, она действительно тебя любит. Даже больше, чем себя. Бросишь ее – я подожгу не только ресторан, но и твой дом, понял?

Марта хмурит брови, пытаясь придать себе грозный вид, но уголки ее губ ползут вверх, и я тоже невольно улыбаюсь.

– Только умоляю, не выходи больше на улицу в таком виде. – Марта смерила меня презрительным взглядом. – И почаще носи галстуки. Они тебе идут.

Калитка щелкает замком. Прижимая к себе корзиночку с клубникой, я направляюсь в сторону дома. Галстуки… Никогда их не любил.

Сделав смузи, я поднимаюсь со стаканом в спальню. Оставляю его на тумбочке и с хитрой улыбкой забираюсь на кровать, нависая над Никой. Коротко целую ее в губы, припухшие ото сна.

– Доброе утро, Клубничка. Я приготовил тебе смузи. Будешь?

Она мычит что-то неразборчивое, открывая глаза и щурясь от солнечных лучей, заглядывающих в окно.

– Сладкий?

– Ты назвала меня сладким? – поигрываю бровями.

– Смузи сладкий? – смеется она, приподнимаясь на локтях.

– Ну, если клубника сладкая, то да. Сахар я не добавлял. – Я обнимаю ее за колени и кладу на них голову, глядя на Нику. – Но я знаю, кто точно сладкий…

Несмотря на ее смущение, раздвигаю ее ноги и заставляю Нику откинуться на подушку. Она спала в моей футболке и тонких белых трусиках. Прихватывая резинку зубами, тяну их вниз.

– Ты так не снимешь! – смеется она.

– Спорим? – бросаю я, обхватывая ее руками за ягодицы и приподнимая.

Мне все-таки приходится помочь себе руками, и, когда мне больше ничего не мешает, я касаюсь губами самого нежного участка ее кожи и с приятным удивлением отмечаю, что она уже влажная. Скольжу там языком, изредка возвращаюсь к бедрам, чтобы оставить на них мокрые поцелуи. Мое тело отзывается на каждый ее сдавленный стон, даже на легкие рваные выдохи. Мне хочется взглянуть на ее лицо, наверняка полуприкрытое растрепанными кудрями, но я не поднимаю головы, чтобы не сбить темп. Когда Ника достигает пика, я ввожу в нее два пальца, усиливая эффект. Затем приподнимаюсь и облизываю их так, чтобы она видела.

– Вкусная. – Я довольно цокаю языком.

Она закусывает губу, усмехаясь. Щеки красные, несколько прядей прилипли ко лбу, взгляд, обычно мягкий, как у олененка, сейчас напоминает взгляд голодной пантеры. Вот-вот накинется на меня и зацелует до смерти.

– Что ж, ты позавтракал. Теперь моя очередь!

С напускным безразличием она отворачивается от меня и забирает с тумбочки смузи. Когда ее губы обхватывают трубочку, на ее месте я представляю кое-что другое. Хочу отобрать у нее дурацкий стаканчик, развернуть задом и… Но она с таким наслаждением потягивает смузи, что совесть мне не позволяет этого сделать.

Сползая с кровати со стаканчиком в руках, она направляется к моему шкафу.

– Дай-ка посмотреть, чем я шокирую твоих родителей на этот раз!

Пока она изучает полки, я достаю из тумбочки то, что прятал от Ники несколько дней.

– Мое детсадовское платье с клубничками они уже видели. Джинсы с топом как-то неинтересно. И вообще, надо собрать вещи. Во сколько у нас поезд до Милана? В восемь вечера?

Я киваю, хотя так и хочется сказать, что в Милан мы не поедем.

– Может, надеть что-то из твоего, чтобы они точно обалдели?

Ника достает вешалку и придирчиво осматривает белую рубашку. Я замираю, будто она вытащила из шкафа самый страшный из моих скелетов.

– Ой, она грязная. – Ника хмурится, царапая ногтем ткань, испачканную зеленой краской. – Или это особый дизайн?

Она усмехается и бросает на меня вопросительный взгляд. Я упираю кончик языка в уголок губ, думая, рассказать ей или нет.

– Отверни воротник, – наконец бросаю я.

Ника с недоумением и интересом делает то, что я прошу. Несколько секунд она смотрит на цифры, криво вышитые красной ниткой, а затем ее озаряет внезапная догадка.

– Это же дата свадьбы Бертелли! Ты сам вышил? А это… – она присматривается к зеленому пятну на плече, – отпечаток моей руки! Боже, ты что, так и ходил потом весь вечер? – Она испуганно прикрывает рот ладонью. – Прости! Я испортила твою рубашку! Может, еще удастся отстирать?

Виновато качая головой, она осматривает ткань, снова царапает ее ногтем и тяжело вздыхает. Я подхожу ближе и забираю у нее вешалку. Кидаю рубашку на кровать, затем беру ее за подбородок и заставляю посмотреть на меня.

– Ты не испортила, а только сделала ее лучше. Теперь я навсегда запомню тот день.

Я чмокаю ее в губы, а затем жестом фокусника достаю из-за спины два билета.

– Не против, если мы отложим возвращение в Россию еще на пару дней?

– Надо будет написать старосте, – растерянно бормочет Ника, забирая билеты. – И Фроловым, а то я обещала…

Увидев надпись на билетах, она восторженно взвизгивает и бросается мне на шею.

– Концерт Måneskin?! Ты сошел с ума? Это же дорого, а нам нужно ремонтировать ресторан. – Она отстраняется и бросает на меня осуждающий взгляд, но в следующий миг в ее глазах уже пляшут счастливые искорки. – Мы правда пойдем? Это моя любимая группа!

– Пойдем, Клубничка, – притягиваю ее к себе и целую в макушку. – И это не дорого. Мечты бесценны.

«Особенно мечты тех, кого мы любим», – добавляю мысленно.