Луи

30 сентября

Мы выходим из такси и замираем перед стеклянными дверьми аэропорта. Марта сжимает ручку чемодана. Нам бы поспешить, до закрытия регистрации пятнадцать минут, но вместо того, чтобы пройти внутрь, я оборачиваюсь и киваю на такси, еще стоящее у тротуара.

– Может, вернешься?

– Я тебе не нужна, да? Ты так хочешь от меня избавиться?

Марта бросает на меня испепеляющий взгляд. Пока мы покупали билеты, она несколько раз высказалась по поводу переноса открытия Il Rosso.

– Ты понимаешь, какой это удар по репутации? – причитала она, пока я пытался найти подходящий рейс. – Лучшие ресторанные критики! Крупнейшие СМИ! Знаешь, что все они напишут? Что управляющие Il Rosso – мошенники! Или просто козлы! Они ведь не последние люди, понимаешь? И им всем пришлось подстраивать свое расписание под наше мероприятие. И что в итоге? В день открытия они получили на почту письмо с жалкими извинениями! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?!

Я понимал, но стоял на своем. Потому что для меня важно поговорить с дедом тет-а-тет о том, что занозой сидит у меня в сердце. Уверен, по телефону Николас даже не стал бы меня слушать. Так что мне нужна эта поездка.

– Я не собираюсь от тебя избавляться, – качаю я головой. – Я просто хочу решить свои проблемы.

– Может, уже скажешь, какие проблемы? Думаю, как управляющий Il Rosso я имею право знать.

Я закусываю щеку изнутри.

– Это не имеет отношения к ресторану. И ты все еще можешь остаться, если…

Марта скрещивает руки на груди.

– Что я тебе говорила?

Я вспоминаю наш разговор в квартире Фроловых.

– Что хочешь быть со мной. Где бы я ни был.

Марта кивает и мягко улыбается. Брови все еще нахмурены, но в глазах уже нет прежней холодности.

Мне становится ее жаль. За то, что она связалась со мной – бесхребетным придурком, который не может сказать в открытую: «Да, ты мне не нужна». Мне искренне хочется, чтобы рядом с ней был парень, который бы любил ее и боялся потерять. Она заслуживает большего, чем мое «Ты можешь уйти, если хочешь». Она заслуживает «Останься, потому что я этого хочу больше всего на свете». Именно поэтому я должен поговорить с дедом о нелепом условии, которое он мне выдвинул, а потом – отпустить Марту.

Я забираю ее чемодан и направляюсь к стеклянным дверям. Они разъезжаются, поигрывая бликами закатного солнца. Стоит нам оказаться в холле, как мы тонем в толпе, угрюмой и напряженной. Дама в шляпке перед нами швыряет чемодан на ленту с таким видом, будто летит не на отдых, а на каторгу. Впрочем, как я успел убедиться, русские в целом редко улыбаются.

Все, кроме Ники.

Мы проходим регистрацию, паспортный контроль и, наконец, оказываемся в самолете. Летим с пересадкой. Четыре часа между рейсами нам приходится коротать на фудкорте. Марта берет в кофейне фраппучино с клубничным сиропом. Я пытаюсь отвлечься, листая ленты соцсетей, но взгляд то и дело находит злополучный стаканчик, и в голове вспыхивают другие картинки, не те, что светятся на экране телефона. Рыжие кудри. Веселые веснушки. Карие глаза с пушистыми ресницами. Рука так и тянется написать сообщение, но я вовремя себя одергиваю.

– Прежде чем целовать меня в следующий раз, разберись в себе, хорошо? Сделай уже выбор.

Так она сказала в нашу последнюю встречу, и я пообещал себе выполнить ее просьбу. Разобраться со всем, прежде чем снова тянуться к Нике. Поэтому вместе с рассылкой от Il Rosso я отправил ей лишь одно короткое сообщение о том, что мы с Мартой на пару дней улетаем домой. Она ничего не ответила. Просто лайкнула.

Я смотрю на красный смайлик в углу сообщения. Сердце сжимается в недобром предчувствии, но я закрываю чат, больше ничего не написав.

– Сделай уже выбор, – звучит в голове голос Ники.

Бросаю короткий взгляд на Марту. Она допивает фраппучино и выбрасывает стаканчик в ближайшую мусорку. А я все думаю о клубничном сиропе, оставшемся на его стенках.

1 октября

Перелет отнимает добрых десять часов, потом еще четыре часа уходит на поезд до Триеста. Домой мы попадаем ближе к девяти утра по местному времени.

– Луи? Марта? Вы что тут делаете? – всплескивает руками мать, впуская нас внутрь.

На ней ярко-желтый халат с перьями на рукавах. Волосы забраны в неаккуратный пучок. Видимо, только встала. Расцеловав нас в щеки, она хватается за сердце.

– Случилось что-то?

Я не предупреждал никого из семьи о нашем приезде.

– Нет, то есть да… То есть… – Я вздыхаю, помогая Марте затащить чемодан в коридор.

На шум выходит отец – в гавайских шортах и без футболки. Сначала на его лице отражается удивление, потом радость, затем он хмурится.

– Приехали отметить открытие Il Rosso в России? – смеется он, но в голосе чувствуется беспокойство.

– Николас проснулся? – спрашиваю я вместо объяснений. – Нам надо поговорить.

Мать с отцом переглядываются.

– Проснулся. Скоро спустится на завтрак. Сделать вам кофе?

Марта кивает. Я тоже соглашаюсь. Кофе не помешает, глаза слипаются. Ночные перелеты – это сущий ад, но других билетов не было.

Марта проходит на кухню. Я провожаю взглядом ее ноги в белых носках. Она идет уверенно, чувствует себя как дома. Проводит рукой по полке с мамиными цветами. Поправляет лозу декоративного плюща, сбежавшую из плошки. На секунду останавливается у фотографии на стене. Когда мне было лет шесть, отец поймал в море огромную медузу, развернул ее кверху брюхом и дал мне подержать трофей. На фото я улыбаюсь так широко, что глаз почти не видно – вместо них две довольные щелочки.

Это были времена, когда камера меня еще не пугала…

– Молоко добавить, Луи?

– Нет, просто черный.

Мама протягивает мне чашку с кофе. Марта забирает свою и садится за стол, а я выхожу на террасу. Хочу побыть наедине со своими мыслями.

Раздвигаю шторы, танцующие на ветру, и передо мной открывается вид на рыжие крыши домов и изумрудное море. Я скучал. По этому виду, по папиным шуткам за завтраком, по маминой лазанье на ужин и по ворчанью деда, то и дело доносящемуся из кабинета вместе с папиросным дымом.

Я думал, что привык к быстрому ритму жизни, пока учился и работал в Милане. Оказавшись в Москве, понял, что это не так. Я люблю уют, люблю спокойствие и размеренность, люблю вино и смех за столом, люблю свою семью и люблю Италию.

И вместе с тем люблю Нику.

Русскую девчонку.

Может, она мне приглянулась тем, что она сама похожа на Италию? Она такая же живая и яркая, как наше солнце, веселая и сумасбродная, как уличные музыканты, красивая, как статуи в музеях и резные колонны старинных домов, дурманящая, как молодое вино, нежная, как подтаявшее мороженое, и притягательная, как морские волны в жару.

А может, я все это придумал…

Делаю глоток кофе. Отрезвляющая горечь. Я вдруг понимаю, насколько глупо было подорваться ни с того ни с сего и приехать домой. Чтобы что? Признаться деду, что я влюбился? Дурак.

– Николас, Луи хочет с тобой поговорить, – слышу я за спиной.

Сердце пропускает удар. Дед прав, я щенок. Я все еще боюсь его и жду, что он в очередной раз натянет цепь, указав нужное направление. Сделает выбор за меня.

Пора избавляться от этих оков.

Я оставляю кофе на резном столике на террасе и возвращаюсь на кухню. Увидев меня, дед сдвигает седые брови.

– Что ты тут забыл, малой?

– Поднимемся в кабинет?

– Дай деду вздохнуть, только спустился, – усмехается он, опираясь рукой на стол. – Давай хоть позавтракаем. Расскажешь вкратце, зачем пожаловал.

Он кивает на стул, ожидая, что я сяду, но я не выполняю его безмолвный приказ. Николас щурится, затем обращается к Марте.

– Ну-ка, иди сюда, обнимемся! – Он целует ее в обе щеки, а затем кивает на стул рядом с собой. Марта пересаживается. – Может, ты расскажешь, что случилось, красотка моя?

Марта обхватывает двумя руками чашку с кофе. Дергает бровью и усмехается.

– А я не знаю. – Она с вызовом смотрит на меня.

– Марта, скажи честно, Луи притащил тебя сюда в мешке? – смеется отец, намазывая тост маслом. – Не переживай, мы отомстим твоему похитителю. Хочешь, я ему подсыплю соль вместо сахара в кофе?

– Он пьет без сахара. Не выйдет, – натянуто улыбается Марта.

Я сверлю взглядом Николаса, но краем глаза вижу, что все остальные смотрят на меня. Воздух становится тягучим, как сироп. Не выдержав, я срываюсь с места и широким шагом направляюсь к лестнице. На втором этаже сворачиваю в кабинет деда.

Дверь открывается со скрипом. Сколько раз мы предлагали поменять крепеж, Николас не разрешает. Он трясется над каждой пылинкой в своем кабинете. Когда я прохожу в комнату, меня тут же окутывает запах старого дерева и папирос, запах воспоминаний и истлевшей молодости.

В кабинете деда мрачно, это единственная темная комната у нас в доме. Бордовые стены, черный кожаный диван и два кресла из того же материала, между ними – кофейный столик, у другой стены – мощное дубовое бюро, над ним – голова быка. Фьори подарили на день рождения в прошлом году. После торжества дед шепнул мне на ухо, что это чучело – полная безвкусица, но на стену все же повесил.

Я раскрываю бордовые шторы, впуская в комнату свет. В этот момент дверь скрипит, и за спиной у меня раздаются шаркающие шаги.

– Задвинь, – бросает дед.

Я делаю вид, что не расслышал. Сажусь в кресло и скрещиваю руки на груди. Дед прищуривается, задергивает шторы, а затем намеренно медленно направляется в мою сторону. Опустившись в кресло напротив, достает папиросу из портсигара и закуривает. На мизинце у него поблескивает тонкое серебряное колечко, похожее на венок из лавровых листьев. Николас никогда его не снимает. Я как-то спрашивал, талисман ли это. Дед тогда хмуро зыркнул на меня и бросил: «Просто нравится».

– Ну и? К чему был этот демарш?

Николас выпускает сизый дым и цокает языком. Я сажусь в кресло напротив и складываю руки в замок.

– Я не согласен.

– Сидеть в темноте? Или что, малой?

– На твои условия. Или, вернее сказать, условия Фьори.

– Не нравится быть одним из двух управляющих? Хочешь решать все сам?

Краешки его усов ползут вверх. Снисходительно-издевательская улыбка.

– Конечно. Это ведь моя жизнь.

Дед делает затяжку.

– Ты не справляешься один, Луи. Если бы твои решения приводили к нужным результатам, я бы не стал тебе препятствовать. Вообще бы не лез в твою жизнь, – передразнивает он.

Я сжимаю челюсть.

– Но пойми, Il Rosso – это не только твоя жизнь. Это мое детище. Это детище нашей семьи. – Он кладет папиросу на пепельницу так, чтобы она не касалась кончиком дна и продолжала тлеть. – И с некоторых пор не только нашей. Фьори приложили немало усилий, чтобы поднять ресторан в тяжелые времена…

– Я знаю, но сейчас речь не о ресторане. А о моей жизни. О помолвке с девушкой, которую…

Я делаю глубокий вдох. Легкие будто заполняются морской водой. Тяжело дышать, внутри все горит и щиплет.

– …которую я не люблю.

Несколько долгих секунд дед молчит. Барабанит пальцами по столу с отстраненным, задумчивым видом. Я жду, что он снова начнет читать мне нотации о том, что чувства не должны противоречить разуму, но этого не происходит.

– Все дело в той русской девчонке, да? – в голосе чувствуется легкая грусть, что удивляет меня.

Я решаю, что нет смысла лгать. Киваю. Дед медленно качает головой, затем берет папиросу и делает затяжку. Когда серое облачко перед его лицом рассеивается, он произносит ледяным тоном:

– Или она, или наследство.

Поднявшись с кресла, он подходит к бюро и достает из ящика какую-то бумагу. Зажав в зубах папиросу, резким движением, будто боится передумать, ставит внизу подпись.

– Все, завещание подписано. – Дед машет листком, а затем со злостью припечатывает его к столу. – Доигрался.

Я поднимаюсь с кресла и подхожу ближе. Хочу прочитать, что там написано, но дед не дает.

– Или ты делаешь предложение Марте, или наследство получает Маттео. Il Rosso, этот дом, все счета в банке…

Запускаю руку в волосы. Хочется взвыть. И дело не в том, что я не смогу заработать самостоятельно, что не смогу прожить без подачек деда. Нет, дело в другом. Я знаю, что в руках Маттео Il Rosso не продержится и года. Он никогда не считал ресторанный бизнес выгодным. Хотя в момент упадка он и помог найти спонсоров, я уверен, он сделал это, только чтобы подняться в глазах деда после всех своих пьянок, где сгорела добрая часть семейного бюджета. При любом удобном случае Маттео продаст ресторан. Пока дед жив, он будет пресмыкаться перед ним, как лживый змей, но, как только завещание вступит в силу, можно будет попрощаться с Il Rosso.

Я мог бы махнуть рукой. Пусть делает что хочет. Но Il Rosso дорог мне. Как семейная реликвия, как проект, который мы развивали годами. В нем есть частичка души каждого из нас. Он наше семейное древо.

– Я не буду делать предложение Марте. Но и ресторан так просто не отдам.

Дед усмехается, крутя между пальцев папиросу. Колечко на мизинце злорадно поблескивает.

– Я подписал завещание, малой.

– Да, но ты еще можешь его исправить. Если считаешь, что без Фьори я ни на что не гожусь, я готов доказать обратное.

Николас делает затяжку, а затем задумчиво приглаживает пальцем усы.

– Вот как? Хорошо. Тогда давай заключим пари. Я даю тебе два месяца, чтобы открыть ресторан и заработать… десять тысяч евро. В пересчете на рубли это примерно миллион. – Он выходит из-за стола и направляется ко мне. – Марту я временно отстраню от должности. Все проблемы тебе придется решать самому.

Николас хлопает меня по плечу. В нос ударяет папиросный дым. Во что я вляпался? Миллиона чистой прибыли за два месяца. Это нереально. На первых порах выйти в ноль – уже успех.

– Как ты скажешь Фьори, что забираешь у их дочери должность, которую дал на днях? – усмехаюсь я.

– Я? – Дед театрально удивляется. – Это сделаешь ты. Объявишь Марте, что теперь ты единственный управляющий Il Rosso. Вот твоя первая проблема. Решай.

Дед снова хлопает меня по плечу, и я чуть не падаю.

– Если у меня получится выполнить все условия, что тогда?

– Я признаю, что ты больше не щенок, малой. И что ты готов бороться за свое счастье.

– И я наконец-то сам смогу решать, с кем мне встречаться? – С губ слетает смешок.

– И это тоже.

Закусываю щеку. До боли. Условия кажутся невыполнимыми, но…

– Договорились.

Я протягиваю деду руку, и тот пожимает ее.

Я сошел с ума.

Дверь скрипит. Оборачиваюсь, но там никого нет. Я списал бы все на сквозняк, вот только окна в кабинете закрыты.

Нас явно кто-то подслушивал.