3

С учётом самого автора выходило тринадцать. Реальных было двенадцать, если остальные тоже не представлялись друг другу под разными именами. Я сидел с книгой на коленях и думал, сколько выводов успел сделать человек, который решил исследовать наши рождения. Добавлять ему ещё одного реинкарнанта совершенно не требовалось.

Под перечнем начиналась запись, ради которой Смерть, похоже, и взялся за золото.

«Многие последние жизни я проверяю, как выбирается наше следующее тело. Думаю, мы рождаемся там, где люди готовы к изменению, но сами его не сделают. Здесь я подготовил такое место и оставил легенду, чтобы тебя приняли. Теперь ты читаешь мои записи. Если это можно повторить, мы сможем готовить места друг для друга. Тогда перестанем искать своих среди чужих земель и бесчисленных групп. Сначала надо понять, какие условия работают».

У входа в нашу хижину спал Ток-Иик. Он собирался дождаться, пока я закончу, но не выдержал. Его мать уже звала издалека; Маа-Плип ответила вместо него и накрыла его ноги краем шкуры. Я смотрел на спящего мальчика, с которым прожил десять лет, потом снова на золотые знаки.

Самому мне не пришло в голову проверять место рождения таким образом. Я много раз пытался переделать людей, среди которых оказывался. Смерть попробовал подготовить место до появления одного из нас. Пока я не знал, удалось ли это ему или мне просто повезло. Я закрыл первую пластину мешком, чтобы кто-нибудь не наступил ночью, и лёг рядом с Ток-Ииком. До рассвета несколько раз просыпался, проверяя, осталась ли тяжёлая книга возле руки.

Утром Пак-Крум принёс к нашему костру обломок рукояти и положил рядом с книгой. Он хотел получить нож до того, как ему снова понадобится срезать толстую кожу. Я напомнил, что ещё не закончил испытания, и получил в ответ вполне разумное замечание: нож как раз и будет следующим.

Мне хотелось вернуться в тайник за остальными пластинами. Пак-Крум хотел наконец увидеть пользу от камней, которые мы принимали у чужаков. Мать разрешила мне уйти после работы с рыбой. Поэтому до полудня я разделывал улов, а дядя время от времени показывал издали обломок рукояти, чтобы я не забыл, ради чего освобожусь.

Остальные листы лежали в глубокой нише. Я вынес их не сразу: сначала разложил там, где хватало света, и прочитал продолжение. Смерть пробовал готовить место для следующего рождения не впервые. Ни большой запас пищи, ни обученные мастера сами по себе ничего ему не дали. Лучше получалось там, где люди удерживали обычную жизнь, но нуждались в нескольких утраченных или ещё неизвестных приёмах. Он не утверждал, что разобрался окончательно, и потому оставил преемнику всё необходимое для повторения опыта.

На следующем листе два знака были незнакомыми. Один стоял между обозначениями тела и чужой группы; второй Смерть повторил рядом с изображением большой обезьяны. Я попытался сложить пальцы так, как было показано, но от этого понятнее не стало; зато остальные знаки читались свободно.

«Рождения среди обезьян я раньше считал потерянными жизнями. Возможно, ошибался. Не всякую группу надо превращать в людей. Иногда достаточно привести её к людям и приучить жить рядом. В большом обезьяньем теле я мог сделать то, чего не смог бы в человеческом. Я этой возможности не использовал. Проверяй не только своих. Смотри, кто живёт рядом».

Я вспомнил тяжёлые руки, которыми ломал ветви без всякого орудия, и людей, убегавших при моём появлении. Тогда мне хотелось научить собственных родичей хотя бы сохранять то, что уже было сделано. Привести их к другой группе и остаться посредником между двумя видами я не пытался. Получилось бы или нас просто перебили — теперь не проверить. Я осторожно отодвинул лист, чтобы не царапать нижний выпуклыми знаками.

Стопка об отборе начиналась с прежних неудач. В других жизнях Смерть разделял людей на замкнутые группы: отдельно сводил тех, кто лучше думал, отдельно сильных, отдельно самых усердных работников. Он делал это достаточно долго, чтобы увидеть не только детей, но и то, как они живут без постоянных подсказок. Потом менялись кормовые места, приходили чужие, случался голод, и слишком однобокие группы исчезали. В нынешнем поселении он такого деления не повторял.

«Сейчас нужны универсалы. Своди тех, кто здоров, умеет учиться, работает и не теряется при новой трудности. Не выбирай одного только за силу или за хорошую память. Это относится к обоим полам. Выживших детей не убивай: я слишком часто ошибался, оценивая их рано. Пусть больше детей остаётся у тех, кого выбрали. Чтобы после тебя продолжали, сделай таких людей желанными. Пусть их хотят сами, а не потому, что ты приказал».

Дальше он коротко описал здешний результат. Крупные дети крупных родителей стали обычными, но одновременно несколько поколений хорошо ели. По сообразительности такого изменения не получилось. Зато навыки перестали зависеть только от самого Смерти: он добивался, чтобы нравились не просто широкие плечи, а человек, который этими плечами работает, умеет прокормить детей и не бросает нужную вещь после первой поломки.

Я подумал о Пак-Круме с обломком рукояти. Дядя мог забыть, куда положил свой отщеп, но место, где лежала хорошая сухая древесина, помнил безошибочно. Маа-Плип не стала бы считать рыб в большой корзине, зато замечала, если одному ребёнку доставалось меньше других. Предложи я обоим запомнить порядок камней или повторить длинный рассказ — только рассердились бы. Дядя потребовал бы объяснить, зачем мне камни, а мать отправила бы заняться чем-нибудь полезным.

На последней стопке Смерть уже не рассказывал о прошлом.

«Лучших своди с лучшими. На остальных не трать всю жизнь. Когда людей станет слишком много, часть отправляй с приходящими группами. Перед уходом научи полезному и дай хорошие орудия.

Когда лучших станет много, основывай следующее поселение. Оно должно жить отдельно, но оставаться доступным для поиска. Здесь оставь одну нерешённую задачу, там другую. Свяжи места картами. Медь, золото и красивые камни принесут другие. Олово ищи рядом: поэтому я остался здесь.

На последнем листе удобные места, которые я уже нашёл. Выбирай. После смерти мы сразу рождаемся снова. Значит, места должны сохраняться, пока до них дойдёт очередь каждого. Если мы правы, после разных смертей будем всё чаще оказываться рядом. Нам давно пора поговорить всем вместе и организовать пантеон. Шутка».

Последнее слово он действительно отлил. Я перечитал строку, потом снова посмотрел на знак шутки. Золота в пещере ему хватало.

На карте узнавались наша река и длинный горный край. Дальше лежали ответвления воды, проходы, несколько мест с обозначениями пищи и подходящего камня. Сам я там ещё не бывал. Между знаками оставалось достаточно пустого места, чтобы следующий добавил своё.

За последние дни я успел мысленно вернуть прежние дома, расставить мастерские и снова наполнить двор людьми, которые принесут сюда сырьё. Теперь, читая его совет, я вспоминал, как уже восстанавливал большие центры, и не один. Умел заставить работать печи, накормить работников, разослать учеников. В следующей жизни всё равно мог оказаться среди людей, которым приходилось показывать простейшее. Я снова собирался потратить нынешнее тело на то же самое, потому что рядом случайно нашлись готовые запасы.

У Смерти была другая цель. Для неё тоже понадобятся дома, мастера и пища, но одного богатого поселения не хватит. Я сложил карту отдельно. Сначала надо было добиться, чтобы взрослые вообще соглашались работать так, как я показываю.

Пак-Крум дождался меня у печи. Рядом сидел Ток-Иик с подготовленными деревяшками для рукояти. Я не взял ни одной: сам хотел сделать всё, чтобы потом не разбирать, где закончилось моё испытание и началась чужая помощь. Дядя согласился, но свой обломок оставил на виду.

Для второго испытания я выбрал тесло. Нож хотелось получить всем, а мне нужен был инструмент, которым можно быстрее обрабатывать дерево. Медь из тайника оставалась хорошей под тёмной коркой. Более светлый металл нашёлся в отдельной куче; на одном слитке сохранился отлитый знак, который я помнил по прежним плавкам. Я отрезал нужные части, разложил возле печи и ещё раз проверил меха.

При первых пробах рядом стояли только друзья. Теперь к моему укромному месту привели даже стариков. Маа-Плип потребовала освободить дорогу до воды и прогнала детей от жара. Пак-Крум уселся так близко, что пришлось отодвинуть его за колени. Он обиделся не на меня, а на тех, кто засмеялся.

Работа с мехами быстро перестала быть интересной для зрителей. Я давил поочерёдно, следил за углём, расправлял залом кожи. Бум-Хруф попробовал изобразить мои движения перед мальчишками. Вскоре ему надоело; я же продолжал, пока пальцы не начали сводиться от одинакового усилия. За спиной громко обсуждали рыбу, которую наловили без меня.

Когда металл наконец можно было перелить, вокруг снова стало тесно. Мать первой ударила по руке ребёнка, полезшего между взрослыми, и остальных это удержало лучше моих предупреждений. Я донёс тигель до сухой прогретой формы, не позволяя себе торопиться из-за чужих голосов. После заливки пришлось ещё долго не подпускать тех, кто хотел потрогать получившееся.

На остывшем лезвии остался наплыв. Я сточил его, довёл кромку и посадил тесло на рукоять, которую приготовил раньше. Пак-Крум терпел до первого удара. После второго потребовал дать ему. Испытание уже можно было считать законченным: на дереве лежали срезанные щепки, а в руках у дяди оказался инструмент, который он узнавал по старым рассказам.

Он долго работал теслом, меняя угол, и понемногу перестал оглядываться на остальных. Потом положил рядом каменное, взял новое снова и вырубил углубление вдвое шире. Мальчишки уже хотели уйти, когда дядя наконец отдал мне инструмент. Обломок старой рукояти он забрал сам. Про нож в тот вечер больше не напоминал.

Для третьего испытания я никому не показывал форму. Металла требовалось меньше, чем зрители могли подумать, но работы после отливки оказалось гораздо больше. Круглая заготовка получилась немного неровной; я снимал выступы, проверял плоскость, снова тёр, пока на руке не проступил болезненный пузырь. Ток-Иик несколько раз садился рядом. Стоило ему потянуться к кругу, я накрывал его ладонью.

— Только посмотреть, — просил он. — Вчера уже смотрел, ничего не трогал.

Я разворачивал заготовку обратной стороной. Там пока можно было увидеть только крепление. Друг сердился и уходил, а через некоторое время возвращался с едой. Иик-Плип заметила, как я ем, не выпуская круг, и предложила привязать чашу к животу. Я велел ей не трогать мои мелкие порошки. Она принесла пустую чашу, накрыла ею мой порошок и спросила, не слишком ли трудно было сделать это самому.

Несколько дней я думал, что уже закончил. Потом поворачивал диск возле света, находил новую полоску, искажавшую отражение, и брался за шлифовку снова. К вечеру на поверхности появилось моё лицо: не дрожащее пятно в воде, а неподвижное, близкое, с хорошо видной грязью у волос. Я вытер лоб и увидел, что стёр не всю.

На показ я пришёл с кругом, закрытым мягкой кожей. Люди ожидали ещё одного хорошего орудия. Пак-Крум заранее принёс дерево, Кк-Трак — кость, а Бум-Хруф собирался проверить, можно ли новой вещью пробить старую шкуру. Я отодвинул всё это и протянул зеркало матери.

Она увидела себя, остановила дыхание и сразу посмотрела за диск. Потом перевернула его обратно. В воде Маа-Плип своё лицо видела много раз; сейчас её больше заинтересовала полоска сажи под нижней губой. Она потёрла подбородок, и полоска сдвинулась вместе с пальцем. Мать посмотрела на грязный палец, на отражение и начала смеяться.

Иик-Плип полезла ближе, не дожидаясь разрешения. Их лица одновременно появились в круге, и мать отвела его от себя, чтобы поместилось больше. Девочка тут же стала поправлять волосы. Пак-Крум потребовал посмотреть, о чём смеются женщины. Через мгновение он тоже проверял пальцем собственную щёку, а потом велел мне подержать диск, пока вытаскивал из бороды застрявшую чешую.

Зеркало пошло по рукам. Бум-Хруф несколько раз оскалился и остался доволен зубами. Ток-Иик разглядывал его дольше остальных, поворачивая край к свету, после чего посмотрел на меня с тем выражением, с которым обычно показывал хороший скол. Кк-Трак увидел своё лицо издали, попытался отнять диск и получил от матери по запястью. Никто уже не спрашивал, годится ли такая вещь для последнего испытания.

К вечеру у бани собрались даже те, кто днём уходил далеко. Старик Э-Лла — Ухо-Язык — уселся возле входа, зажал коленями короткое бревно и начал отбивать ритм. Одно ухо у него оттягивалось ниже другого, язык он постоянно высовывал, когда подбирал слова; зато песни помнил так хорошо, что Маа-Плип посылала к нему детей, путавших порядок куплетов.

Он запел про Мматума-гругрумма. В детстве я столько раз слышал эту песню, что уже не замечал её за работой. Сейчас взрослые подхватывали громко, глядя на меня. Дедушка родил всех людей и разделил их на три части. Любимым дал орехи, свиней и горячий дом. Обычных отправил за жёлтыми и зелёными камнями; за это Любимые должны были кормить их, не обижать и учить недостающему. Неудачные не получили ничего: плохо говорили, не умели делать хорошие копья и корзины, не добывали огонь. Они хотели отнять у Любимых пищу, и Дедушка сам убивал их, отправляя свиньям.

На последней части женщины подпевали так же спокойно, как на первой. Пак-Крум держал маленькую внучку у себя на коленях, поправлял ей волосы и повторял слова о корме для свиней. Я посмотрел на его руку поверх детского плеча и снова на зеркало, которое лежало рядом с Э-Ллой.

Потом началась история о забытом. Когда Любимые растеряют мудрость, появится самый любимый внук или внучка Дедушки. Он мог родиться здесь, а мог прийти с Обычными, поэтому путников следовало выслушивать. Тот, кто один откроет камни, вернёт красные орудия и покажет невиданное, снова научит выбирать пары и жить правильно.

Э-Лла остановил ладонь над бревном и назвал меня Ххмм-гргру — Любимый Внук. Долгая хриплая «х» перешла в такое же долгое «м», а вторая половина имени прозвучала почти без первого гласного. Мать повторила первой, остальные подхватили, и мне пришлось сидеть перед ними, пока они пробовали новое имя, будто проверяли, удобно ли им пользоваться.

Пак-Крум подвесил зеркало в бане, возле светлой полосы у входа. Долго переставлял крепление, чтобы любой входящий видел лицо, а потом объявил, что это Глаз Внука. Я хотел поправить его: глаз принадлежал тому, кто смотрел. Мать в это время протиснулась вперёд, проверила отражение и сказала, что теперь хотя бы будет видно, кто плохо умылся. На следующее утро я уже услышал, как она зовёт ребёнка проверить лицо в Глазе Внука.

На следующий день я проснулся, ожидая, что жизнь наконец станет проще. До этого мне приходилось прятать рыбу, выпрашивать кожу и заниматься печью после всех работ. Теперь я прошёл испытания, ради которых взрослые хранили целую песню. Можно было хотя бы надеяться, что мои занятия перестанут считать детской вознёй.

Маа-Плип сунула мне корзину раньше, чем я доел. Рыбу надо было унести от воды к сушильным рамам. Я попробовал объяснить, что нужно убрать формы до дождя. Мать выслушала, взяла меня за ухо и подтянула ближе к корзине.

— Сначала рыбу. Формы не убегут.

Пак-Крум согласился с ней и добавил, что особенно умному ребёнку лениться нельзя. Э-Лла, проходивший мимо, назвал мать хорошей. Вчера эти люди пели моё новое имя. Сегодня они одобряли мать, пока я шёл к воде, растирая больное ухо.

Через несколько дней я попробовал спорить не о работе, а о способе. Пак-Крум показывал мне крепление рукояти, которое знал с детства. Я сделал своё и дал сравнить. Моё держалось не хуже, зато требовало меньше витков. Дядя проверил, ничего не нашёл и всё равно велел повторить его узел: сначала учись тому, что знают старшие. Когда я отказался, он стукнул меня по затылку. Ток-Иик, сидевший рядом, уже затягивал дядин узел поверх собственного.

Мать объяснила вечером без раздражения. Дедушкину мудрость я должен вернуть им. Их мудрость они сами мне дадут. Иначе из самого нужного мальчика вырастет самый бесполезный. На моё возражение мать позвала Пак-Крума: пусть и он объяснит, как надо слушать старших.

Бум-Хруф воспринял новое имя ещё хуже. Прежде ему нравилось валить главаря младших. Теперь на это смотрели все. Он догонял меня возле воды, обхватывал за грудь и поднимал, пока я не начинал бить пятками по его ногам. Если я успевал уйти от захвата, он пробовал снова. Приёмы, которым я сам научил мальчишек, сделали его только неприятнее.

После одной такой возни я долго вымывал песок из уха. Иик-Плип сидела рядом и не позволяла мне лезть внутрь грязным пальцем. Бум-Хруф уже рассказывал старшим, как уложил Любимого Внука. Я видел, что она слышит каждое слово: слишком сильно сжимала край своей чаши.

— Назначь борьбу, — сказала она наконец. — Чтобы он потом не говорил, что ты сам упал.

Назначить борьбу было нетрудно, а вот победить я пока не рассчитывал. Я мог причинить ему серьёзную боль, но не собирался калечить мальчишку только потому, что он тяжелее меня и любит хвастаться. Когда Бум-Хруф охотно согласился бороться после следующей большой рыбалки, мне оставалось придумать, как не дать ему воспользоваться привычным захватом.