2

К пяти годам я чаще всего работал возле свиных ям. Из одной животных переводили в соседнюю, а освободившееся дно очищали от слежавшейся грязи. Пахло так, что даже привыкшие взрослые отворачивались. Мне давали небольшую корзину, Ток-Иику — такую же. Мы таскали их к месту, где складывали вынутое, и к вечеру я не хотел ни бороться, ни разбирать камни.

После особенно длинного дня я нашёл толстый срез ствола. Пак-Крум раньше отколол его от короткого бревна и оставил возле своих заготовок. Я обрубил выступы, пробил отверстие, подогнал ось и связал раму из двух длинных жердей. Корзину закрепил перед руками, ближе к колесу. Когда мы с Ток-Ииком нагрузили её, рама сразу завалилась в сторону.

Иик-Плип, проходившая мимо с подругой, успела убрать ногу, но не корзину. Грязь выплеснулась на её улов. Она не кричала: подняла нашу пустую корзину, сунула мне в руки и указала на рыбу. Пришлось сначала отмыть её добычу, затем принести взамен испачканного несколько хороших кусков из собственной еды. Ток-Иик всё это время сидел возле рамы и делал вид, что проверяет ось.

На следующий день я опустил корзину ниже, расширил ручки и выровнял дорожку. Пак-Крум попробовал толкнуть тачку, прошёл несколько шагов и забрал её себе. Я догнал его уже у ямы. Он выслушал мои возражения, посмотрел на стоявшую рядом Маа-Плип и разрешил мне пользоваться ею, когда ему не нужно.

Мать пощупала, не натирают ли мне руки, и велела завтра сделать ещё одну. Меньше работать после удачной затеи не получилось. Зато назад от ямы я теперь возвращался быстрее и по дороге успевал подобрать очередной камень для тренировки.

Шкуру для мехов я попросил у матери, когда уже мог сам вытянуть небольшую сеть. Маа-Плип даже не спросила, зачем она мне. Показала на дырку в собственной накидке, на мешок с разошедшимся боком и на младшего ребёнка, которого носила в старой перевязи. Хорошей шкуры не хватало даже на понятные вещи.

Пак-Круму я нарисовал на земле мешок, показал, как он втягивает воздух и выдувает его в огонь. Дядя посмотрел на ближайший очаг, где прекрасно горела обычная ветка, и вернулся к своему теслу. На следующий день я принёс маленькую глиняную трубку и раздул через неё угли. Пак-Крум похвалил меня, а шкуру всё равно не дал.

Для вещи, которую я задумал показать на последнем испытании, мне нужен был металл. Чтобы получить металл, требовалась печь, а ей — воздух. Всё это я знал и умел делать задолго до нынешнего рождения. Не хватало только права распоряжаться вещами, которые взрослые считали своими. После третьего отказа я перестал показывать им рисунки и взялся за рыбу.

В обычный улов я не лез. Маа-Плип заметила бы пропажу раньше, чем я донёс её до укрытия. Зато после общей работы можно было остаться у мелкой протоки с острогой и попробовать поймать ещё. Ток-Иик сначала ходил со мной из-за обещанных новых захватов. Потом ему понравилось сидеть на тёплом камне и дожидаться, пока я принесу добычу. Я заставил его тоже взять острогу.

Рыбу мы резали тонко и сушили в стороне от общей стоянки, под низким навесом между камнями. Ток-Иик хотел подвесить её пониже, к огню, чтобы быстрее получить готовую еду. Пришлось вытащить несколько уже подпалённых кусков и показать, что внутри они ещё сырые. Он съел испорченное и с того дня стал следить, чтобы жар не усиливался.

Ток-Иик обычно забирал свою долю сразу, а мою мы откладывали на обмен. Через несколько недель у меня появилась связка, которую стало неприятно оставлять без присмотра. Один раз я нашёл возле навеса свежие следы небольшого зверя, поднял подвес выше и завесил вход колючими ветвями. Ток-Иик принёс ещё один моток шнура и впервые отказался от половины рыбы: хотел, чтобы я потом дал ему попробовать меха.

В семь лет я дождался гостей, у которых была нужная шкура. Их старший приходил не с Фн-Хууу и меня раньше не видел. Долго смотрел то на меня, то на принесённую связку, проверял пальцем сухое мясо и искал глазами взрослого, который сейчас отберёт товар. Я показал на шкуру. Гость прижал её к груди и потребовал рыбы ещё.

Торговались мы до вечера. Он разворачивал кожу, демонстрировал толщину, потом сворачивал, будто собирался уходить. Я открывал свою связку, давал понюхать и завязывал обратно. Наконец положил перед ним весь оставшийся запас, кроме доли Ток-Иика. Когда гость протянул руку и к ней, я отодвинул связку обратно к Ток-Иику.

Ток-Иик сидел позади меня, обхватив колени. Когда кожа наконец оказалась у меня, он подобрал свою рыбу и предложил половину. Я взял один кусок. Кожу нёс сам, хотя домой мы возвращались уже в темноте и она била меня по коленям.

Маа-Плип встретила нас у костров, развязала свёрток, осмотрела шкуру и спросила, где я её взял. Выслушав, долго пересчитывала пальцами не рыбу, а случаи, когда я приходил к ужину позже остальных. Сбилась, сердито выдохнула и ткнула пальцем в моё плечо.

— Еду прятал. Сам худой ходил.

Я уже съедал больше многих старших мальчиков, худым не выглядел и вырос настолько, что прежняя накидка не закрывала колени. Но объяснять матери разницу между недоеданием и запасом на обмен оказалось труднее, чем изготовить меха. Она дала мне ещё еды, а шкуру вечером забрать не попыталась.

Печь стояла в сухой ложбине, недалеко от места, где взрослые брали глину. Туда я мог ходить без отдельного вооружённого отряда: рядом всё время кто-то работал. С тропы печь закрывали кусты. Я обжёг её, поправил трещины, проверил сопло и несколько раз прогрел, пока стены не перестали осыпаться от жара.

В первый день с мехами мне помогал Ток-Иик. Кожа ещё плохо сгибалась. Он давил обеими руками, мешок расправлялся, а воздух уходил через шов возле ладони. Ток-Иик держал там палец и смотрел на меня с таким укором, будто я лично продал ему дырявую вещь.

Я распустил край, переделал соединение и ещё несколько дней разминал кожу. Когда мешок наконец заработал, Ток-Иик первым направил струю на сухую землю. Поднял пыль, чихнул, засмеялся и потребовал попробовать на огне. Угли разгорелись так быстро, что он отшатнулся вместе с мехами и выдернул сопло. Мы оба бросились ловить его и чуть не столкнулись лбами.

Потом он держал трубку, пока я нагнетал воздух, а позже мы поменялись. Так можно было работать долго. Но на испытании менять меня никто не имел права. Пришлось переделывать мешки ещё раз, подгоняя их под свои руки и привычную позу. Ток-Иик после этого приходил смотреть, но за рукоять уже не брался.

Я заготавливал уголь понемногу. Полностью готовую яму приходилось охранять, потому что Пак-Крум однажды заметил дым и принёс мне воды, решив помочь потушить опасный огонь. Я успел остановить его. Объяснил, что дерево должно обуглиться внутри, а не сгореть. Дядя раскопал остывшую часть, покрутил чёрный кусок и разрешил продолжать, велев заодно принести ему сухую жердь. Даже удачный урок не освобождал от поручений.

В свободное время я таскал грузы, лазал по деревьям и учил мальчишек не выворачивать локоть, когда они падают. Моё тело росло на рыбе, свинине и земляных орехах. Маа-Плип замечала пустую чашу и наполняла её раньше, чем я просил. Если на ладонях появлялись трещины, она велела день не лезть к камням, но работу подбирала всё равно: например, ногами мять мокрую глину.

Ток-Иик рос не так быстро. Бум-Хруф уже брал его поперёк груди, поднимал и переставлял в сторону, не прекращая разговора. Друг злился, но после этого усаживался рядом со мной и требовал показать ещё один приём. Я показывал; через несколько дней новый приём знал и Бум-Хруф.

В нашей компании тоже хватало желающих убедиться в своей силе. Кк-Трак — Зуб-Ствол — получил имя за крупный передний зуб и привычку грызть концы палок. Он был моего возраста, крепкий, плечистый и совсем не глупый, пока не начинал хвастаться. Однажды повалил мальчика на несколько лет младше и прижал лицом к земле за то, что тот взял его шнур.

Когда я оттащил Кк-Трака, он уже поднял руку на меня, но увидел остановившихся девочек и Бум-Хруфа с приятелями на берегу. Кк-Трак начал объяснять, как быстро справился с вором. Мальчику было лет семь; шнур он держал до сих пор, замотав вокруг пальцев. Это был младший брат Бум-Хруфа, Тик-Кек — Палец-Цесарка. Один палец у него торчал криво после падения, а голосистых птиц он любил настолько, что пытался повторять их крики даже за едой.

— Сильный нашёлся. Потом у младенца сиську отними, — сказал я.

Иик-Плип рассмеялась, не пряча лица. Кк-Трак ткнул меня в грудь и предложил бороться. Я согласился, а Ток-Иик уже выбирал место, где земля мягче. Маленький виновник тем временем удрал вместе со шнуром. После борьбы его пришлось искать вдвоём с Кк-Траком. Тот больше не рассказывал о победе над младшим.

С Бум-Хруфом так не получалось. Он мог долго слушать мои насмешки, а потом просто схватить за пояс и уложить на землю. Я не боялся боли, знал, как не дать себя покалечить, и иногда выбирался. Чаще лежал под его весом и ждал, пока отпустит. Он уже знал почти все мои приёмы, а разницу в размере и силе это не отменяло.

Взрослые считали всё это полезным. Пак-Крум наблюдал однажды за нашей борьбой, поправил Бум-Хруфу положение руки и только затем велел отпустить меня, потому что пора нести дрова. К девяти годам я твёрдо решил, что после испытаний хотя бы с этим будет покончено. Самого любимого внука великого дедушки, наверное, перестанут таскать за ухо при первом удобном случае.

Завал я проверял каждую сухую пору. Подбирал у других камней положение опоры, менял длину рычага, учился подкладывать плоские клинья так, чтобы они не вылетали под тяжестью. Свою силу тоже проверял. Даже в десять лет длинное плечо не опускалось настолько, насколько требовалось, когда я повисал на нём всем телом.

Тогда я повесил на конец рычага корзину и набрал в неё камней. Руки уставали от переноски, зато каждый следующий кусок оставался давить после того, как я его отпускал. Маленький пробный валун дрогнул ещё до того, как корзина наполнилась.

Я дал ему опуститься на подкладку, разгрузил корзину и повторил. На этот раз не пытался быстро сунуть пальцы в щель: протолкнул клин длинной палкой. Ток-Иик смотрел из-за моего плеча, затем принёс плоский камень, но я заставил его положить находку на землю подальше. Всё, что потребуется у самого тайника, мне предстояло подготовить и перенести без него.

К утру назначенного дня возле входа стояли рычаги, пустые корзины, клинья и тяжёлые прокладки. Я принёс воду и еду. Маа-Плип осмотрела всё так, будто проверяла корзину перед рыбной ловлей, поправила плохо завязанный ремешок на моей накидке и отошла к Пак-Круму. Рабочих верёвок не коснулась.

Помогать мне нельзя было никому. Смотреть пришло столько людей, что пришлось попросить освободить площадку. Бум-Хруф устроился на выступе выше остальных; Иик-Плип с подругами села в стороне, где никому не мешала. Ток-Иик стоял ближе всех к отложенным инструментам и держал руки за спиной.

Я ввёл конец рычага в старую щель. Каменная опора держалась уверенно. У дальнего конца повесил корзину и начал наполнять её. Сначала зрители переговаривались между собой, потом Бум-Хруф предложил мне взять ещё ребёнка, раз камней не хватает. Маа-Плип ответила, что ребёнок будет мешать. По её голосу я не понял, шутит ли она.

Когда в корзине стало тесно, к первой подвязал вторую. Дерево прогнулось, но выдержало. Я выбрал ещё один камень, присел под тяжестью и неловко положил сверху. Из-под нижнего валуна посыпался песок.

Ток-Иик замер, а Маа-Плип шагнула ближе и тут же остановилась. Я досыпал несколько небольших кусков и услышал короткий скрежет. Между камнем и подкладкой появилась тёмная полоска. Рычаг продолжал медленно опускаться, а валун поднимался.

Клин вошёл не сразу. Я протолкнул его палкой, добавил второй и только потом начал разгружать корзины. Камень осел на новые опоры. Бум-Хруф слез со своего выступа, присел и заглянул в щель. Теперь там помещались пальцы, хотя утром не проходило даже остриё копья.

Он протянул руку, и Маа-Плип ударила его по запястью.

— Не трогай. Сам делает.

Мне захотелось улыбнуться, но сил на это осталось меньше, чем я рассчитывал. Я выпил воды, съел кусок рыбы и снова взялся за камни. К полудню опору пришлось переставить. Ближе к вечеру валун уже лежал выше прежнего и немного отошёл от стены. Один из верхних кусков при этом шевельнулся. Я отошёл, подождал, пока он успокоится, и подложил отдельный упор под его край.

Маа-Плип не уходила даже за едой. Пак-Крум принёс ей чашу. Она ела, не отводя глаз от моих рук, и каждый раз, когда я наклонялся близко к завалу, сжимала пальцами край сосуда. Позже я заметил, что Иик-Плип уже ушла и вернулась с новым мешком воды. Мешок поставила возле тропы, не на площадке. Я мог дойти до него и взять сам.

В первую ночь завал остался на месте. Я закрепил всё, что сдвинул, проверил опоры и ушёл домой. Бум-Хруф больше не шутил. Ток-Иик долго молчал рядом, а потом спросил, почему я раньше не навешивал груз при общей работе. Я ответил, что раньше хотел скорее вырасти. Он посмотрел на мои руки, распухшие от верёвок, и отдал мне свою рыбу.

На второй день пришлось освобождать узкий боковой проход. Я не собирался убирать всю гору. Достаточно было сдвинуть нижний валун настолько, чтобы пролезть между ним и стеной. Верхние камни опирались на выступ, и я сначала укрепил их, затем снова нагружал рычаг. Один раз корзина порвалась, камни покатились по земле. Никто не пострадал: я держал людей дальше, чем им нравилось.

Пак-Крум принёс хорошую корзину из дома и поставил у тропы. Я поблагодарил, но чинить стал свою. Дядя нахмурился, хотел возразить и не возразил. Дедушкино правило в тот день мешало всем, не только мне.

К вечеру я лёг на живот и просунул руку в освободившуюся щель. За ней было пусто. Оттуда пахло сухой землёй и старым камнем. Я вернулся к рычагу, добавил ещё одну подкладку, снова разгрузил корзины и проверил, куда уйдёт тяжесть, если дерево сломается. После этого снял лишние вещи и полез внутрь.

За первой стенкой стало можно встать. Я вернулся за светом и услышал снаружи спор: Бум-Хруф хотел заглянуть следом, Маа-Плип не пускала. Пак-Крум напомнил ему второе испытание. Бум-Хруф в ответ предложил посмотреть хотя бы одним глазом. На большее разрешения так и не получил.

В глубине грота лежали слитки. Медные были тёмными и местами зелёными, золотые сохранили цвет. Несколько горшков стояли в ряд под сухим выступом. В одном оказались прозрачные зелёные камни, в другом — мелкие самородки. Ещё дальше лежало олово. Я поднял слиток, проверил ножом и положил к выбранной меди: здесь действительно можно было восстановить прежнее производство.

Готовых ножей и топоров было мало. Их, судя по рассказам, когда-то держали там, где работали, а не в этом гроте. Потом обменивали, пока оставалось что отдавать. Передо мной лежал запас, из которого всё это можно было сделать заново.

Я хотел взять небольшие куски металла и выйти, но свет блеснул на ровном краю золотой пластины. Под ней лежала другая, потом ещё несколько. На поверхности выступали мелкие знаки. Не случайные вмятины: знакомое положение ладони, поворот кисти, указание на человека. Я перенёс свет ближе и присел.

За все прежние жизни я видел множество наших коротких записей. Сам выбивал их на камне и оставлял рядом с черепами. Здесь же кто-то собрал целую книгу. Не процарапал несколько слов на найденной вещи, а отлил страницы вместе со знаками.

Я отделил верхнюю пластину. Она была тяжёлой и неудобной; пришлось положить на колени. Первые жесты читались легко. Дальше я заметил два незнакомых, попробовал восстановить движение по соседним и не стал гадать: снаружи меня уже звали голосом, которым Маа-Плип обычно прекращала любые мои исследования.

Я вынес несколько слитков и верхнюю пластину. Мать сначала ощупала мне плечи и голову, проверяя, всё ли на месте, потом посадила перед едой. Пока Пак-Крум рассматривал металл, Бум-Хруф поднял золотой лист, не нашёл у него режущего края и вернул с явным недоумением. Ток-Иик провёл пальцем по выпуклому знаку и спросил, понимаю ли я это.

Я ответил, что понимаю, и перевернул лист знаками к себе. Иик-Плип пододвинула свет, но Маа-Плип не дала мне читать, пока я не съел всю рыбу, которую она положила в чашу.

Когда вокруг стали укладывать детей, я наконец смог прочесть начало. Переводить приходилось не звуки: я мысленно повторял нарисованные движения и складывал из них смысл.

«Если понимаешь это, ты один из нас. Я Ххтак-у — Смерть. Другие знают меня как Гругрумму — Деда. Оба имени мои. Перед уходом из этой жизни добавь свои записи и закрой тайник. Пусть следующий продолжит нашу работу».

Я провёл пальцем по знакомому имени. Получалось, Смерть занялся такими записями раньше меня. В памяти всплыл человек, который когда-то решал, кому оставить детей, а кого считать неудачей. Я помнил и его тяжёлую руку, и наши разговоры, и то, как трудно было заставить его признать ошибку. Здесь он оставил мне читать дальше, не дожидаясь возражений.

В следующем ряду перечислялись те, кого он встречал. Аамма — Счастье; Хураа — Радость; Хмыхмфуууа — Удача; Тум-аахо-у — Вождь; Иигру-Ааэ — Сын Голоса; женщина, которую он называл Дурой, не зная её собственного имени; Хаахм — Красавчик; Ммгра — Умница.

Ниже шёл другой ряд, отделённый знаком чужого рассказа. Ооу-амма — Наркоша; Ии-пфии — Зайчик; Кхау — Дикий; Таккх — Игрушка. Этих он сам не встречал.

На имени Ааммы я задержался. Потом вернулся к двум соседним строкам и едва не выругался вслух. Смерть всё ещё считал меня двумя разными людьми. Я когда-то представился ему Удачей и объяснил, что Радость — совсем другой. Тогда мне было нужно, чтобы он поверил, но я никак не рассчитывал, что обман останется в его записях.

3