4

Перед назначенной борьбой я натёр тело рыбьим жиром. Ладони и ступни оставил сухими, а остальное смазал так, что мать, увидев меня, потребовала немедленно вымыться. Я успел выбежать к площадке. Ток-Иик уже ждал там и понял по запаху раньше, чем прикоснулся к плечу. Он несколько раз пытался удержать мою руку, не смог и засмеялся.

Бум-Хруф тоже заметил блеск. Его это не испугало: он решил, что жир делает меня смешнее, и показал зрителям на мою грудь. Пока они смеялись, я проверял ногой землю. Там, где вчера мыли рыбу, было скользко и без всякого жира; пришлось отвести борьбу чуть выше.

Первый захват он провёл привычно, обнимая меня сразу поперёк корпуса. Я выдохнул и ушёл вниз. Руки сомкнулись выше моих плеч. Бум-Хруф успел развернуться, но вместо тела схватил меня за шею и тут же потерял захват. Из толпы раздался смех. Он попытался схватить за предплечье — я сам подал руку и выдернул, заставив его сделать лишний шаг.

На второй попытке Бум-Хруф ударил меня плечом и почти свалил. Я отступил по кругу, не давая прижать себя грудью, и снова подставил скользкий бок. Он потянул сильнее, чем требовалось, пальцы съехали, тяжёлое тело подалось вперёд. Я подставил ногу, помог ему повернуться и рухнул следом, чтобы он не успел подняться.

Долго удержать его я бы не смог. Но он уже коснулся земли спиной, и Пак-Крум велел разойтись. Бум-Хруф вскочил, попытался ухватить меня за шею и снова соскользнул. Ток-Иик смеялся, согнувшись пополам, а Иик-Плип оттаскивала от площадки младшего мальчика, который хотел потрогать меня так же.

Бум-Хруф потребовал повторить без жира. Я согласился, если он прежде станет моего роста. Это вызвало новый смех, и повторить сразу ему не дали. Мать протолкалась к нам, понюхала мою руку и повела отмываться, называя меня Ххмм-гргру гораздо громче, чем обычно.

На следующий день Бум-Хруф поймал меня без подготовки и повалил возле свиных ям. Ходить постоянно жирным я не собирался. Но теперь возле него стояли люди, которые видели вчерашнюю борьбу. Он требовал признать поражение, а они обсуждали, что даже рыбий жир Любимый Внук умеет использовать иначе. Бум-Хруф услышал, отпустил меня и ушёл, не закончив угрозу.

Через несколько дней жиром намазался Кк-Трак, а следом за ним — ещё двое мальчишек. Мать одного из них обнаружила пустой горшок и устроила такую погоню, что мы долго смеялись над быстрым бегом вместо чужого падения. Я посмотрел, как мальчишка уходит от взрослой женщины по узкой тропе, и предложил на следующий вечер выяснить, кто добежит до поваленного дерева раньше остальных.

Бум-Хруф пришёл на первый бег с явным намерением снова доказать, что он лучше меня. Встал у начала тропы, растолкал младших и потребовал бежать до дальних камней. Я предложил сначала до дерева. До камней младшие добежали бы после того, как ему наскучит ждать; а мне требовалось, чтобы они захотели попробовать ещё раз.

Рядом с ним встал Ток-Иик. Друг почти никогда не рвался вперёд, но теперь сам расчистил носком место для ступни. Кк-Трак пристраивался то с одной стороны, то с другой. За нашей спиной Иик-Плип и её подруги уже спорили, кого заставят убирать площадку после проигрыша. Одна из них, Крш-Клок — Скребок-Кость, принесла недочищенную шкуру. Она была тоньше остальных, с заметными косточками запястий, и скребок носила даже туда, где работать не собирались.

Бум-Хруф побежал раньше моего крика, увлекая за собой остальных. Я поймал Кк-Трака за ремень и закричал остальным вернуться, но Бум-Хруф уже коснулся дерева и стоял, подняв руки. Пришлось объяснить, что если каждый побежит, когда захочет, лучше сразу ночевать у дерева. Иик-Плип отдала ему свою корзину: победитель успеет ещё и наполнить её до начала общего бега. Он вернулся к нам под смех девочек.

Со второй попытки всех обогнал Ток-Иик. Перед концом тропы Бум-Хруф начал догонять, но друг не стал смотреть назад и дотянулся до коры раньше. У дерева они долго спорили: Бум-Хруф показывал, что его голова уже была впереди. Ток-Иик прижал ладонь к стволу и предложил в следующий раз бежать головой, раз она важнее ноги.

Я пустил их ещё раз и сам остался возле дерева. После третьего забега ноги у обоих дрожали, зато никто не требовал помериться силами в драке. Девочки тоже захотели бежать. Их матери, проходившие мимо с рыбой, остановились смотреть, и очень скоро Крш-Клок бросила шкуру: сидеть одной, пока остальные спорят о победе, ей не понравилось.

На следующей неделе пришлось выбирать место для прыжков. На берегу следы было хорошо видно, но мокрый край осыпался под ногой. Бум-Хруф принёс песок на более сухую площадку, хотя я его не просил. Он собирался победить и не хотел потом слушать, что кто-то поскользнулся. Иик-Плип следила за местом отталкивания. Одного мальчишку развернула ещё до прыжка: тот придвинул черту к дальнему краю, пока остальные смотрели в другую сторону.

Мне нравилось, что Бум-Хруф наконец занимался не мной. В прыжке он был лучше Ток-Иика, в беге — хуже; Кк-Трак попадал камнем в подвешенный кусок коры чаще нас обоих. Победители менялись за один вечер. Через несколько таких вечеров мальчишки уже сами выбирали, с кем состязаться, и не всегда выбирали самого маленького.

Взрослые присоединились из-за Пак-Крума. Он несколько дней объяснял, что мы бросаем неправильно, потом взял камень и промахнулся перед всеми. Повторять ему захотелось немедленно. Через час возле коры стояли шестеро мужчин и мешали нам заниматься своим. Я отвёл их на другую площадку. Женщины вскоре тоже перестали ждать, когда мужчины освободят место: Маа-Плип забрала дочерей и соседок выше по берегу, а Иик-Плип пошла показывать, где проводить черту.

Пришлось разделять младших, старших детей и взрослых, а у взрослых — мужчин и женщин. Считать возраст никто не собирался. Если человек уже жил с женщиной и растил ребёнка, с мальчишками я его не ставил. Остальных сравнивали ростом, и спор о том, кто куда относится, иногда длился дольше самого бега. Здесь помогали взрослые, хорошо помнившие, кого недавно носили на руках.

Судить меня позвали после того, как Пак-Крум и другой мужчина чуть не подрались из-за следа в песке. Я видел прыжок: дядя улетел дальше ногами, но сел позади собственных пяток. Он требовал мерить по пяткам. Я показал вмятину от зада. Женщины засмеялись, и Пак-Крум уже собирался стукнуть меня за насмешку, когда Э-Лла предложил ему повторить, не садясь.

Дядя повторил и выиграл. После этого именно он громче всех требовал, чтобы прочим считали от ближайшего следа. На следующий день Маа-Плип позвала меня к женщинам: одна оттолкнулась уже за чертой и объясняла, что это не она передвинулась, а черту плохо показали. Я вернул всех к началу. Мать ворчала, потому что успела показать хороший результат, но прыгнула снова.

Когда состязания стали обычными, я выбирал свидетелей из тех, кому верили и без меня. Один смотрел за началом, другой за концом. Иик-Плип быстро научилась не слушать оправдания до того, как отметит след. Я доверял ей собственные прыжки, хотя иногда хотелось забрать это право обратно. Особенно когда она показывала мне на заступ тем же пальцем, которым утром выковыривала кость из рыбы.

Возле печи такого порядка ещё не было. За месяцы после испытаний я успел сделать несколько инструментов, но значительную часть времени по-прежнему таскал рыбу и чистил свиные ямы. Взрослые начали спрашивать, почему Любимый Внук так мало учит. Пак-Крум приносил затупившееся тесло, Маа-Плип хотела вторую мотыгу, Э-Лла напоминал, что Дедушка делал много красных вещей. Слушать это после дня, проведённого не у печи, становилось трудно.

Я наконец собрал несколько взрослых и показал каждому свою работу. Пак-Круму поручил древесину, Маа-Плип — кожу и обвязки, людям, лепившим сосуды, — подготовку глины. Ток-Иик вместе со мной выбирал руду. Зелёных камней у старой площадки лежала целая гора. Тяжёлые бурые куски из соседнего русла приходилось показывать отдельно: цвет не нравился тем, кто привык принимать зелёное и жёлтое. Когда из них получился светлый металл, Пак-Крум перестал требовать убрать их к прочему мусору.

К первой большой плавке мы приготовились намного лучше, чем я один. Угля хватало, руда была разбита и разобрана, меха работали без сильной утечки. Вокруг печи стояли взрослые с заготовленными инструментами. Я следил за огнём и уже переставал замечать, кто подходит сзади.

Мать пришла, когда я показывал, как ровнее нажимать на меха. Она схватила меня за ухо и потянула от печи. Я попытался освободить руку, чтобы показать на меха, и получил по заду так, что пришлось сделать шаг самому.

— Свиней кормить сказано!

Пак-Крум одобрительно качнул головой. Ток-Иик отпустил рукояти, а Кк-Трак поднял с земли пустую корзину, собираясь уйти вместе с нами. Я успел крикнуть, чтобы не прекращали, но мать дёрнула сильнее. Вокруг говорили, что она правильно делает: мальчик уже совсем перестал слушаться старших.

У свиней действительно не хватало корма. Я перетаскал остатки рыбы, вымыл корзину и побежал обратно. Из печи теперь выходил лишь слабый дым, меха лежали на боку. Пак-Крум занимался своим древком, Ток-Иик сидел рядом с кусками руды. Все успели разойтись именно тогда, когда остановка испортила работу.

Я потребовал объяснить, почему никто не остался. Пак-Крум напомнил, что мать велела мне идти. На вопрос, что она велела ему, пожал плечами. Он помогал мне, пока я работал. Ток-Иик смотрел в землю и ковырял носком уголь. Он понял раньше остальных, но тоже не вернулся к мехам.

Ругаться на мать было бесполезно. Свиней она не выдумала, а право увести меня никто не оспаривал. Я вынул испорченную массу и на следующий день принёс её к рабочему месту. Пак-Крум уже хотел взять тесло, но я положил перед ним тяжёлые грязные куски.

— Вот твои дрова. Его уголь. Твоя кожа на мехах. Всё зря.

Я показывал на людей по очереди. Кк-Трак перестал улыбаться, вспомнив, сколько камня разбил. Пак-Крум потрогал остывшее и потребовал вернуть металл. Я ответил, что попробуем, только работать придётся ещё раз. Дядя выругался и сам позвал тех, кто сидел у мехов.

После этого я перестал давать поручение сразу всем. Пак-Крум отвечал за топливо и сам заставлял помощников принести недостающее. Кк-Трак следил, чтобы подготовленная руда не смешивалась с сырой. Ток-Иик оставался у печи с начала до конца, даже когда его дело, как ему казалось, уже закончилось. Я водил его от одного рабочего места к другому, пока он не начал спрашивать не о том, что лежит перед ним, а о том, чего ещё не принесли.

Длительность одинаковых действий мы запоминали песней. В ней были движения мехов, добавление угля и проверка нужного места. Если кто-то торопился петь, другой сбивал его обратно в привычный ритм. Самого цвета и поведения металла песня, конечно, не заменяла. Зато человек переставал прекращать работу только потому, что давно устал и решил: хватит.

В одну из следующих плавок мать снова забрала меня. На этот раз я успел только посмотреть на Ток-Иика. Он уже подтащил меха ближе к себе и продолжал петь. Пак-Крум счёл наказание справедливым, но от печи не ушёл. Возвращаться я старался без бега, чтобы не получить ещё и за рассыпанный корм. К моему возвращению они уже вынули металл.

Ток-Иик не сразу стал хорошим плавильщиком. Однажды слишком рано потянулся вынимать тигель, в другой раз пропустил треснувшее сопло. Зато после ошибки приходил проверять не только свою часть. Через несколько сезонов он сам остановил меня возле новой печи: нижнее отверстие оказалось забито размокшей глиной, а я смотрел на уголь и не заметил. Он вычистил его, поправил подачу и уже потом дал мне место рядом. Я не стал рассказывать, сколько таких печей видел прежде.

Иик-Плип начала оставаться у нашего костра ещё до того, как взрослые решили, что нас пора сводить. Она приносила еду, помогала матери с младшими, потом уходила спать к своим. На общих состязаниях судила меня строже остальных. Когда я однажды спросил почему, она показала на черту: другим хватало одного замечания.

К тринадцати годам я уже был выше части женщин. Маа-Плип перестала хватать меня за ухо, но от затрещин отказываться не собиралась. Иик-Плип перенесла свою циновку к нам, а спустя время рядом с нею лежал наш первый ребёнок. В эту ночь я несколько раз подходил к ним, хотя она каждый раз отсылала меня спать. Под утро просто сунула сына мне в руки и наконец закрыла глаза сама.

Я держал его возле груди и слушал, как он сопит. Маа-Плип проснулась, увидела, что я сижу неудобно, подложила под локоть свёрнутую шкуру. Потом взяла мою свободную руку и прикрыла ею маленькую ступню: утро было холодным. Никаких объяснений о том, кто теперь взрослый, она не дала.

Сын подрастал тяжёлым и хватким. Еду приходилось убирать дальше, чем казалось нужным: он умудрялся дотянуться, опираясь животом на край корзины. Позже его назвали Бум-Црр — Плечо-Мангуст. Плечи он получил широкие, а хватал всё быстро и так же быстро прятался, если взрослые замечали. К тому времени у нас уже родилась дочь, и Иик-Плип давала ему понести её мешок, чтобы обе руки были заняты.

Когда дочери было мало лет, её лихорадило несколько ночей подряд. Иик-Плип не отпускала её от себя даже тогда, когда ребёнок спал. Я приносил воду, менял мокрую подстилку и несколько раз хотел отойти к печам, где меня ждали люди. Она ни разу не запретила. Только каждый раз, когда я поднимал сумку, чуть крепче прижимала дочь, и я оставался.

Ток-Иик пришёл сам и, не спрашивая, когда я вернусь, поставил возле входа два удачных слитка и унёс пустой сосуд. Утром принёс его с водой. Я вернулся к печи только после того, как дочь начала требовать еду и сердиться на мать, не дававшую слезть на землю.

Отправлять людей с ножами к другим группам никто сначала не захотел. Добыча была здесь, женщины тоже, жить в пути незачем. Но Бум-Хруф к тому времени начал искать ещё одну женщину и всё чаще задерживался возле приехавших. Я спросил, пойдёт ли он, если дам маленький нож для обмена с её роднёй. Он переспросил только, можно ли взять два.

Для этих походов я сделал ножи узкими, с коротким лезвием. Бум-Хруф потребовал большой, но я показал ему, сколько металла уйдёт, и оставил перед ним маленький. Женщина не стоила такого расхода: переходила сама, её родне и этого подарка хватит. За большой нож и хорошее копьё пусть приходят с рудой.

Бум-Хруф ушёл не один. Собрался вооружённый отряд взрослых, в котором почти каждый рассчитывал вернуться с женщиной. Обычным они должны были оставить часть ножей и рассказать, что красные вещи снова делают. В дальнем месте с ними спорили о переходе двух женщин, но сами женщины оказались настойчивее родни. Когда отряд вернулся, Бум-Хруф нёс чужую корзину и выглядел так, что Ток-Иик спросил, не забыли ли ему дать хоть что-нибудь взамен.

Группу Фн-Хууу заметили в конце сухого времени. Передние мужчины шли той же тропой, по которой я когда-то пытался догнать маленькую девочку. Сам Фн-Хууу стал заметно старше, нос приплюснулся после нового перелома. В руке он всё ещё держал копьё со старым бронзовым наконечником. Возле него шла женщина с длинными волосами, стянутыми наверху, чтобы не цеплялись за ношу.

Шш-Топ узнала мать раньше меня. Показала на свиные ямы и рассмеялась, а потом посмотрела на меня, на стоявшую рядом Иик-Плип и на ребёнка у неё на бедре. Я повторил жест, которым мы когда-то дразнили друг друга возле гостевой ямы. Шш-Топ закрыла лицо ладонью и, смеясь, отвернулась. Теперь я узнал её окончательно.

Они снова принесли руду и тяжёлые самородки. Местные стали выносить еду. Ток-Иик спрятал готовые ножи под шкуру, будто приехавшие собирались их украсть. Я велел принести изделия. Друг не согласился: сырья у нас лежит достаточно, а каждый нож он доводил собственными руками.

Фн-Хууу выложил свой старый клинок и указал на новый. Я взял новый, положил рядом с его рудой, потом добавил ещё. Пак-Крум схватил меня за запястье. Он не боялся огорчить чужих, но отдавать готовое за камни, которых и так гора, считал глупостью.

Я объяснял про людей, которые увидят эти вещи далеко отсюда. Пак-Крум показывал на гору. Ток-Иик соглашался с ним: сначала используем своё, потом будем давать новое. Сколько времени пройдёт, прежде чем переставшие ходить люди снова поверят в наши ножи, им было неинтересно.

Тогда я спросил, зачем они ждали Ххмм-гргру, если слушать всё равно собираются только себя. Здесь как раз была забытая работа Дедушки. Я потребовал дать выбранные вещи. Мать недовольно посмотрела на меня, потом сама отодвинула руку брата.

Когда ножи вынесли, Фн-Хууу не сразу потянулся: боялся, что передумают. Потом взял один, проверил кромку на сухой коже, отдал сыну и попросил показать остальные. Его люди до вечера сравнивали лезвия, примеряли наконечники и спорили, кому нести то, что получено вместе. Ток-Иик наблюдал с таким лицом, что я предпочёл в тот день не подходить к его печи.

Шш-Топ осталась, и Иик-Плип несколько дней отвечала ей только по делу. Маа-Плип потребовала, чтобы я сам показал новой женщине работу. Выяснилось, что показать придётся почти всё. В поле она пыталась тянуть растение целиком, возле свиней держала длинную палку перед собой, а спать в хижину не пошла.

Первую ночь я провёл рядом с ней снаружи. Внутри Иик-Плип кашлянула громче, чем требовалось. Шш-Топ услышала, но не двинулась. Её не устраивал единственный выход из тесного жилища; возле открытого костра она хотя бы могла видеть, кто приближается. Когда я показал на тёмную траву, ответила, что из неё можно уйти. Из хижины — только через чужие ноги.

На третий день взрослый хряк ударил по стенке ямы рядом с ней. Шш-Топ отскочила и подняла копьё. Иик-Плип перехватила древко, прежде чем оно опустилось, и долго ругалась. Потом сама бросила корм подальше от края, отвела зверя и показала Шш-Топ, где стоять. Вечером они сидели порознь, зато на следующий день к свиньям пошли вместе.

Дочь в это время училась доставать из корзины еду раньше брата. Шш-Топ поймала её на попытке проглотить большой сухой орех, быстро вытащила и отдала меньший, размоченный. Иик-Плип смотрела, не вмешиваясь. Позже я увидел, как она переносит часть своих вещей, освобождая край хижины возле самого входа. Шш-Топ легла там только после дождя, оставив выход открытым.