Глава 20. Второй том написан.

Вид Радости: среднеплейстоценовый Homo; точная видовая принадлежность не установлена.

Время: около 476 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Место: бассейн Каламбо и прилегающие земли северной Замбии.

1

Мать отобрала у меня орех, которым я подавился, разжевала его сама и вернула. Потом подхватила под живот, усадила на бедро и потащила к реке. Я ещё кашлял ей в плечо, а она уже ругалась с женщиной, оставившей корзину поперёк прохода. Корзину отшвырнула ногой; меня при этом даже не качнуло.

У воды стоял дом из брёвен. Не согнутые ветки под шкурой, не навес возле костра, а настоящий низкий сруб с тяжёлой дверью. Из щели под крышей выходил дым. Перед входом сидели двое мужчин, красные, мокрые и совершенно довольные собой. Один растирал плечо другого пучком листьев, а рядом остывал большой сосуд с водой.

Когда мать понесла меня дальше, я вывернулся у неё на руках, чтобы рассмотреть дверь, и получил ладонью по бедру. Она решила, что я тянусь к горячему горшку. Объяснить ей, что горшок меня как раз почти не интересует, нынешним ртом пока не получалось.

По дороге обратно из дома вышла пожилая женщина. С волос у неё капало, к плечу прилип лист. Она села на бревно возле мужчин и вытянула ноги к солнцу. Я смотрел на неё, пока мать не повернула к хижинам. Если внутри действительно была баня, с очередным рождением произошло что-то очень странное.

Последнюю жизнь я закончил среди людей, которые ходили вслед за копытными и бросали большую часть имущества, когда оно становилось слишком тяжёлым. Здесь рядом с нашей хижиной стояли корзины, горшки, связки сухой рыбы и запас толстых жердей. Дождь начался ещё ночью, но к утру женщины лишь поправили покрытие над вещами. Собираться в дорогу не пришло в голову никому.

В следующем сухом сезоне всё осталось на тех же местах. У входа в нашу хижину лежал плоский камень, о который я ободрал колено, когда учился ползать. Возле него снова чистили рыбу. На дальнем склоне снова копались женщины. За ограждением визжали свиньи, причём маленьких стало больше. Я видел, как их кормили, как вытаскивали выбранное животное на убой и как остальных после этого оставляли живыми. Люди не охраняли пойманную добычу до вечера. Они собирались кормить её и завтра.

Мать звали Маа-Плип — Мать-Рыба. Её широкая нижняя губа немного отвисала, когда она сосредоточенно перебирала улов; дети изображали это, пока не попадались ей на глаза. Рыбу она действительно приносила почти каждый день и кормила не только своих. Если возле нашей еды оказывался чужой голодный ребёнок, Маа-Плип отодвигала меня коленом, освобождала ему место и делила порцию. Через минуту могла огреть обоих одной и той же рукой за попытку запустить пальцы в горячий горшок.

Взрослые вокруг были огромными. Первое время я относил это на счёт собственного размера: из-под материнской руки любой мужчина выглядел внушительно. Но Маа-Плип одной рукой переносила корзину, которую в прошлой жизни тащили вдвоём. Её брат поднимал связанное бревно на плечо, ждал, пока товарищ возьмёт другой конец, и ещё успевал отогнать ногой детей. У женщин были толстые предплечья и широкие спины. У мужчин плечи не помещались в проходе нашей хижины, если они не поворачивались боком.

Я долго допускал, что пропустил неизвестно сколько времени. Раньше ничего подобного не замечал: умер — снова младенец, затем несколько беспомощных лет в новом теле. Но иначе приходилось признать, что рядом со мной живут оседлые земледельцы со свиньями и баней, хотя ещё совсем недавно я таскал ребёнка на плечах вслед за очередным стадом.

Только речь Маа-Плип не подходила к тому, что я успел себе представить. Я понимал её почти без усилий. Она чуть иначе произносила старые корни, а жесты для некоторых вещей здесь отличались, но сама речь оставалась знакомой. Просила принести, ругала за сломанное, показывала, откуда ждать дождь. Своей сестре однажды долго объясняла, где оставила нож. Сестра искала не под тем деревом. Они поссорились, после чего Маа-Плип пошла и принесла нож сама.

Слова не успели измениться настолько, насколько должна была измениться жизнь людей, освоивших всё это. Камень тоже оставался прежним. Возле большого очага её брат оббивал рубило с двух сторон, затем доводил край более мягким отбойником. Рядом лежали составное копьё и топор с каменной рабочей частью. Такие вещи я видел у многих групп и в последней жизни. Никакого металла ни у него, ни у остальных не было.

Однажды Маа-Плип заснула со мной у наружного костра. Я долго смотрел на небо, пока дым не заставил зажмуриться. Знакомые яркие звёзды располагались привычно. Я не мог по ним определить год и не собирался. Но огромного промежутка, который успел себе придумать, тоже не видел.

К концу первого года я уже чаще думал о ком-нибудь из наших. Кто-то прожил здесь достаточно долго, чтобы люди после него продолжали выращивать еду и держать свиней. Самого его я не нашёл. Никто не узнал старых знаков, которыми я проверял взрослых, а мои попытки показывать их матери кончались тем, что она ловила руку и давала мне что-нибудь держать.

На полях меня первое время сажали возле пустой корзины. Полями я называл широкие участки низины, почти сплошь заросшие одной травой. Между ними тянулись вытоптанные проходы. Женщины поддевали землю короткими копалками, вытряхивали из корней мелкие бурые клубеньки и бросали их в корзины. По вкусу они напоминали сладковатые орехи; орехами их здесь и называли.

Мне доверяли выбирать клубеньки из комьев. Взрослая рядом отбрасывала повреждённые и слишком подсохшие, а хорошие складывала отдельно. Часть самых крупных не отправлялась к кухонным кострам. Их переносили на другой участок и снова закапывали. Я полез было за вкусным в эту корзину, но Маа-Плип перехватила руку.

— Эти не ешь. Отсюда возьми.

Она поставила передо мной другую корзину. Я выбрал несколько и больше к посадочному запасу не тянулся. Здесь действительно умели выращивать пищу. Только объяснение матери свелось к тому, что так велел дедушка, а спорить с ним мне рано.

Дедушку называли Мматума-гругрумма — Общий дедушка. Никто из живых уже не видел его. Про него пели у костра, иногда во время работы, а иногда просто чтобы отвлечь детей. Песня начиналась с того, что он родил всех людей. Маа-Плип пела это совершенно серьёзно, придерживая меня коленями и распутывая мои волосы костяной палочкой. На месте, где дедушка делил людей, она каждый раз оттягивала мою голову назад. Я вскоре начал пригибаться заранее и за это тоже получал.

Примерно в два года я увидел тех, кому, по песне, досталось меньше.

Чужие вышли к нашей воде под вечер. Впереди шёл мужчина с длинным носом и густыми волосами у ноздрей. Он останавливался, нюхал воздух и только потом вёл остальных дальше. Его звали Фн-Хууу — Нос-Ветер. Когда он назвал себя, один из наших повторил имя с таким преувеличенным сопением, что засмеялись даже пришлые. Фн-Хууу выразительно похлопал себя по заду, не снимая сумки, и потребовал еды.

Маа-Плип задержалась у края поля. Я держался за край её шкуры и разглядывал чужих. Их было около трёх десятков взрослых, не считая детей. Самый крупный мужчина едва доставал нашим до лба. Фн-Хууу рядом с Маа-Плип выглядел обычным, совсем не великаном, и мне впервые стало ясно, насколько необычны мои нынешние родичи.

В остальном гости не удивляли: несли хорошие копья, корзины, каменные ножи и мешок с огневым набором, разговаривали знакомыми словами. Дети спорили из-за еды теми же голосами, какими спорили наши. Одна девочка, примерно моя ровесница, вытащила из волос длинную травинку и ткнула ею соседнего мальчика в нос. Тот заревел, она прижалась к женщине и показывала пустые руки.

Маа-Плип заметила мой интерес, велела не подходить к чужим и отвела обратно. Девочка успела высунуть язык. Её длинные волосы прилипли к щиколотке, когда она присела возле корзины. Позже я услышал имя Шш-Топ — Волосы-Нога. Она таскала волосы по земле, но собирать их в пучок не давала даже матери.

Гостей остановили за сухой канавой. Наши мужчины показали им место для костров, разрешили брать воду и сразу перегородили проход к свиным ямам. Фн-Хууу не стал спорить. За его спиной дети уже вытаскивали еду, а перед ним стояло столько вооружённых людей, сколько во всей его группе не было взрослых мужчин и женщин вместе.

Когда я потянул Маа-Плип за руку и спросил, почему им нельзя внутрь, ответил её брат. Пак-Крум — Ладонь-Бобр — сидел рядом и вынимал занозу из широкой ладони. Крупные суставы и два выступавших передних зуба делали имя понятным ещё до того, как я узнал его привычку грызть деревянную щепку во время работы.

— Свиней побьют. Потом самих бить придётся.

Маа-Плип отобрала у него щепку, которой он ковырял ладонь, и принесла тонкую кость. Из их дальнейшего разговора выяснилось, что когда-то гостей уже пустили к животным. Те увидели много мяса в яме и приняли это за удачу. Местные потом убили нескольких сразу, а остальных после драки не отпустили. Пак-Крум вспомнил того, кто успел ударить его отца, и подал матери ладонь спокойнее.

Утром Фн-Хууу принёс к канаве тяжёлые мешки. Из одного высыпались зелёные куски руды, из другого — самородки. В маленькой кожаной обёртке лежали жёлтые зёрна и два прозрачных камня. Наши выбирали их с таким видом, будто собирались употребить в работу уже сегодня. Пак-Крум расколол зелёный кусок, осмотрел сердцевину и отодвинул в хорошую кучку. Зачем её откладывали отдельно, я не знал.

Фн-Хууу долго смотрел на еду, которую ему предложили. Потом вытащил из-за пояса нож. Лезвие было металлическим и настолько сточенным, что походило на узкую полоску. Второй нож принёс его товарищ; у третьего на копье темнел старый наконечник, несколько раз исправленный после повреждений. Я вытянул шею, но Маа-Плип не пустила ближе.

Фн-Хууу положил нож возле руды и показал, что хочет такой же. Пак-Крум принёс каменный нож, но гость даже не взял его в руки.

— Такой я сам делаю. Этот давай.

Он снова коснулся своего лезвия. Наши переглянулись; наконец Маа-Плип показала старую смерть, потом движение далеко назад. Красные ножи делали давно. Теперь никто не делает.

Фн-Хууу выругался, сложил оба ножа обратно и сел возле мешков. Уходить голодным с тем же грузом он не хотел. После долгого торга его люди унесли рыбу, мясо и орехи; руда осталась нашим. Жёлтые камни Пак-Крум складывал отдельно, тщательно завязав обёртку. Никакого ножа из них получить было нельзя, зато привычку принимать их он сохранил прекрасно.

Я ещё не знал, как долго эти люди ходили между возвращениями. Для меня их уход означал, что девочка с травинкой исчезнет за той же канавой и, возможно, больше не покажется. Маа-Плип объясняла Пак-Круму другое: мать Фн-Хууу приходила сюда молодой, потом вернулась с большим сыном; сам он в прошлый раз привёл дочь, которая теперь уже несла своего ребёнка. Я прикинул, что между приходами успевало пройти лет десять или больше.

На следующее утро гости получили ещё один подарок — яму. Сначала Маа-Плип обнаружила свежую кучу возле тропы, по которой носили воду. Она выругалась так громко, что Фн-Хууу вышел посмотреть. Пак-Крум показал ему кучу, потом тропу и велел убрать. Гость огляделся: кустов вокруг хватало, куча никому не мешала, кроме проходившей рядом женщины. Маа-Плип ткнула копалкой ему под ноги и повторила приказ.

После этого двое наших выкопали гостям яму подальше от тропы. Пак-Крум подвёл к ней Фн-Хууу и объяснил, куда теперь всем ходить. Тот спросил, зачем копать так много ради того, что можно оставить под кустом.

— Накопим ваше дерьмо. Потом свиней сюда пустим, — сказал Пак-Крум.

Фн-Хууу сначала решил, что плохо расслышал. Потребовал повторить, позвал своего товарища и повторил уже ему. Оба посмотрели на хозяев, потом на яму. Товарищ заглянул внутрь, словно дерьмо могло каким-нибудь образом находиться там заранее.

— Даже своё выбросить жалко? — спросил Фн-Хууу.

Маа-Плип ответила, что жалко ей только наступать в чужое. Гости ушли к кострам, и к вечеру я слышал обе версии от разных взрослых. Наши называли их засранцами за то, что гадят где попало. Пришлые называли засранцами нас за то, что мы всё это храним. Пак-Крум требовал, чтобы ему приносили еду только после мытья рук; Фн-Хууу после каждого куска тщательно рассматривал мясо.

Шш-Топ в последний день подкралась к нашей стороне канавы и бросила мне пустую скорлупу. Я поднял её, а она показала на свиные ямы и зажала нос. Я показал на куст за их лагерем. Девочка немедленно забрала скорлупу обратно. Помирились мы, когда Маа-Плип дала нам по ореху, не выясняя, кто прав.

Через несколько дней гости ушли. Я ещё долго искал среди местных хотя бы один красный нож и не нашёл. Пак-Крум по-прежнему пользовался каменным теслом, а женщины копали деревянными палками, укреплёнными костью или камнем. На месте старого дома росли кусты; последние длинные брёвна из его стены растащили к кухонным кострам. Зато баню никто не разбирал.

В неё меня пустили после очередного холодного дождя. Маа-Плип прежде осмотрела камни, Пак-Крум вынес остатки углей и оставил дверь открытой. Внутри стоял густой запах нагретого дерева. Чёрные стены пачкали ладонь, с потолка свисала старая паутина, а настил под ногами был тёплым. Мать посадила меня у самого входа и стала мыть тёплой водой из небольшой чаши. Когда Пак-Крум плеснул на камни, я зажмурился и прижался к её боку.

Долго сидеть мне не позволили. Маа-Плип вынесла меня наружу раньше остальных, завернула в сухую шкуру и усадила себе на колени. Я следил, как она довольно расправляет плечи, и больше не удивлялся, что этот дом сохранился.

Дальше от банного сруба шёл короткий подъём к скале. Мать иногда оставляла меня у её подножия, пока сама собирала сухое волокно в нескольких шагах. В скале был широкий тёмный вход, забитый крупными камнями. Я подходил близко, трогал нижний валун и заглядывал между ним и боковой стеной. Щели повторялись с обеих сторон на одной высоте. Под ними лежали плоские устойчивые камни. Кто-то заранее приготовил места под рычаги.

Камень не шевельнулся, когда я навалился на него двумя руками. Меня это не удивило. Подходящий шест оказался бы тяжелее меня, а голыми ладонями я не смог бы поднять даже угол подкладки. Я вернулся к Маа-Плип и дождался, пока она закончит песню про дедушку.

Вторая её часть относилась именно к этому входу. Когда любимые забудут, чему их учили, появится самый любимый внук или внучка. Может родиться здесь, может прийти с обычными людьми. Его надо накормить и дать пройти испытания: открыть вход без чужой помощи, сделать из спрятанного металла полезную вещь и показать людям то, чего они раньше не видели.

— А если он маленький, можно большой поможет? — спросил я, показывая на скалу.

Маа-Плип отрицательно повела ладонью. Я взял её за пальцы, оставил вытянутым один и повторил: только один взрослый, не все.

— Дедушка сказал сам. Вырастет — сделает.

Она сунула мне короткую связку волокна и указала на хижины. Я потащил её за собой, несколько раз остановился поправить тяжёлый конец и к вечеру впервые попросил добавки не только потому, что хотел есть.

Когда я стал уверенно ходить, сидеть без дела разрешали всё реже. Пустая корзина была лёгкой — неси её. Рыба маленькая — подай к ножу. Свинья ждёт еду — не разглядывай небо. Если я убегал к скале до окончания работы, Маа-Плип находила меня, хватала за ухо и возвращала. После этого велела нести уже наполненную корзину. За годы она придумала мне столько полезных упражнений, что специально заниматься приходилось лишь тем, чего не давало её хозяйство.

Ток-Иик — Камень-Глаз — появился возле меня с куском породы, который украл из отобранной для обмена кучки. Один глаз у него щурился от яркого света сильнее другого, и, рассматривая камень, он подносил его почти к носу. Мы тогда были примерно одного роста. Он хотел расколоть находку и посмотреть, действительно ли она зелёная внутри. Я принёс отбойник, а Ток-Иик поделил между нами маленький кусок рыбы. За камень нам вечером попало обоим.

После этого он стал приносить камни, за которые не били. Я показывал, как держать заготовку, а он терпеливо собирал сколы и требовал повторить там, где не понял. Другие мальчишки подходили посмотреть, потом разбегались. Ток-Иик оставался, пока не темнело или его не звали по имени. Уходя, всегда забирал и то, что у него получилось, и испорченное.

Старшие мальчики нас к себе не брали. Разница в два или три года здесь чувствовалась сильнее любого объяснения. У самых маленьких были короткие палки и работа возле женщин; у нашей компании — собственный участок у ручья, куда старшие приходили отнимать пойманное. Ещё старше начинались те, кто уже охотился с мужчинами и собирался заводить свою семью. Возле них наша вольность быстро заканчивалась.

Девочки собирались своей компанией и спокойно садились прямо там, где мы собирались бросать камни. Наш ручей они особенным местом не считали. Иик-Плип — Глаз-Рыба — отличалась большими широко посаженными глазами и лучше нас замечала рыбёшек под корнями. Я однажды потребовал, чтобы они ушли. Она поймала у меня перед ногами рыбу, положила её в свою корзину и спросила, не мешаю ли я воде. Ток-Иик отвернулся слишком поздно: я уже видел, как он улыбается.

Когда требовалось придумать, как вытащить добычу или вернуть отнятое, мальчики сначала смотрели на меня. Когда я предлагал работу, которая казалась скучной, они вполне могли уйти без меня. Я пытался ругаться, но компания немедленно разбегалась при появлении жука с длинными усами. Права главаря приходилось подтверждать заново.

Мы учились бороться на мягкой земле. Я показывал захваты, ставил ноги товарищей правильно и останавливал тех, кто начинал выкручивать палец. Ток-Иик дольше других отрабатывал движение, пока не мог повторить его с закрытыми глазами. Затем уходил показывать двоюродному брату. Очень скоро знакомые подсечки появились и у старшей компании.

Её главным был Бум-Хруф — Плечо-Кабан. Он уже тогда был тяжёлым, широким и ходил немного подавшись вперёд. Перед толчком морщил нос, шумно выдыхая через него. Меня он мог поднять поперёк живота и отнести туда, где, по его мнению, мне следовало находиться. В первый раз я попытался освободиться известным приёмом. Во второй увидел, что Бум-Хруф уже знает, куда я повернусь.

Ток-Иик объяснил ему ещё утром. Я долго смотрел на друга, а тот искренне не понимал, чего я от него хочу: хорошее движение надо показывать своим. Пришлось признать, что он делает ровно то, чему я сам его учил.