Глава 2 «Младшие братья»

Вид: ранний Homo erectus

Время: около 1,95 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточно-Центральная Европа, долина древнего Олтеца у южных предгорий Карпат, территория современной Румынии

1

В детстве меня звали Глазом Неба. Стоило нам остановиться, как я начинал смотреть вверх. Родичи следили за птицами, облаками и погодой, я — за солнцем и звёздами. За одну жизнь человек успевал узнать несколько рек, склонов и кормовых мест. Я помнил слишком много жизней и смотрел на местность иначе: нынешние родичи видели незнакомую долину, а я узнавал старые переходы и места стоянок, которыми люди пользовались задолго до их рождения.

На третий день я наконец узнал местность. Слева тянулись невысокие лесистые склоны, справа лежала широкая долина со старым руслом, а под вечер на северо-востоке показались горы. Ночью я долго сверял их с небом и вспомнил одну из прошлых жизней. Тогда мы пришли сюда с юга, несколько лет держались у другой реки и потом ушли восточнее. Ещё раньше была группа, жившая намного южнее. Между этими жизнями проходило столько времени, что обычный человек не смог бы связать их между собой, а я мог. Люди понемногу уходили на север. Не походом и не одним большим переселением — просто каждая следующая группа забиралась чуть дальше предыдущей.

Я помнил и места, где попадалась медная руда, и районы с оловом. Сейчас до них было слишком далеко. В прежних жизнях я уже таскал родичей к руде, строил печи, по многу раз показывал одни и те же приёмы, а потом в следующем рождении обнаруживал, что половину снова забыли. Уводить нынешнюю группу далеко от знакомой еды ради металла я не собирался. Зато здешние реки иногда приносили золото. Родичам оно было ни к чему, мне — пригодится. Самородок можно спрятать в сухом месте и найти спустя сколько угодно жизней, если, конечно, я сам ещё буду помнить, куда его положил.

На следующей стоянке главная семья, как обычно, забрала лучшее место под скалой. Там было сухо, не задувал ветер и оставалось достаточно места для детей. Их взрослых набиралось около пятнадцати; у каждой из остальных пяти семей — раза в два меньше. Никто не собирался получать камнем по голове из-за пары удобных шагов земли, поэтому остальные разошлись по краям навеса. У каждой семьи были свои сильные мужчины и женщины, к которым чаще прислушивались. Они вовсе не обязательно спали друг с другом; важнее было, кто встанет рядом, когда крики закончатся и начнётся драка.

У нас больше всех значила Большая Медведица — широкоплечая женщина с тяжёлой челюстью, густыми волосами на предплечьях и двумя старыми шрамами на левой руке. Если кто-то трогал наших детей, мужчины ещё успевали оглянуться, а она уже лезла вперёд. После смерти моей матери именно Большая Медведица следила, чтобы меня и двух маленьких братьев совсем не оттеснили от еды. Матерью она мне не стала и никогда в неё не играла. Могла забрать у меня хороший кусок для своего младшего сына, могла огреть палкой за опасную глупость. Зато человеку из другой семьи проделать со мной то же самое она бы не позволила.

Среди мужчин чаще слушали Широкого Лба. Он был тяжелее меня, двигался спокойно и без нужды в драку не лез. Большая Медведица могла ударить раньше, чем я успевал понять, с чего всё началось; Широкий Лоб сперва оглядывался, прикидывал, кто за кого вступится, и только потом вмешивался. Иногда мне очень хотелось, чтобы он думал поменьше. Составное копьё я ему всё равно доверял: Широкий Лоб не бросал оружие у туши и не ломал хорошее древко, пытаясь сдвинуть им валун.

Быстрые Руки жила в главной семье. Невысокая, крепкая, со старым рубцом через подбородок, она разделывала небольшую тушу быстрее большинства мужчин и любила работу, где требовались пальцы, а не сила. Жилу могла расщепить на ровные волокна, ремень вырезала почти без поправок, хороший отщеп не крошила о первую попавшуюся кость. Лучшие лезвия я иногда отдавал ей, и она быстро решила, что вместе с ними получает право залезать в мою сумку за всем остальным. Когда я отбирал очередную вещь обратно, Быстрые Руки недовольно щурилась и ещё долго ворчала на меня.

От неё у меня уже было трое детей. Старшую звали Острый Глаз: она замечала мелочи, мимо которых взрослые проходили не глядя, и однажды нашла мой пропавший отщеп там, где я два дня его искал. Крепкий Палец тоже унаследовал ловкие руки, но применял их в основном для проверки прочности моих вещей. Любое новое орудие он норовил сунуть в землю, в кость, в дерево и обязательно стукнуть им по другому камню. Младшая дочь была ещё слишком мала для устойчивого имени; родичи звали её по-разному, и ни одно пока не прижилось.

Тихая Лань принадлежала к самой слабой семье. Высокая, сухая, длинноногая, со сколотым передним зубом, она редко начинала ссору сама и почти всегда первой замечала, когда чужие крики становились опасными. Пока остальные ещё выясняли отношения, Тихая Лань уже уводила детей подальше. С собственными детьми осторожность у неё заканчивалась мгновенно: если кому-то из них грозила опасность, она бросалась вперёд не хуже Большой Медведицы.

У нас с ней росли Долгий Шаг и Маленькая Кошка. Сын с раннего детства терпеть не мог, когда его несли, и мог полдня идти рядом со взрослыми, пока другие дети уже просились на руки. Дочь прославилась совсем другим: подходила сзади почти бесшумно, выхватывала еду и исчезала раньше, чем человек успевал сомкнуть пальцы. Тихая Лань смеялась над этим тихим фырканьем — разумеется, пока Маленькая Кошка не воровала у неё самой.

На переходах я постоянно оказывался между тремя семьями. Мои родичи держались впереди, Быстрые Руки с нашими детьми — среди главной, Тихая Лань со своими — ближе к хвосту. Если начиналась драка, каждая прежде всего вставала рядом со своими родственниками. Я поступал так же и лез туда, где моим близким действительно грозила беда.

2

Имя Хурааа я выбрал себе сам. Старый возглас «хурааа» звучал при удачной охоте, хорошей встрече, неожиданной находке — когда происходило что-то радостное. Лучше слова для имени, которое когда-то дала мне Счастье, в нынешнем языке всё равно не было. В какой-то момент я просто перестал отзываться на Глаз Неба.

Родичи решили, что я опять чудю. Большая Медведица несколько раз позвала меня старым именем, не получила ответа, подошла и дёрнула за волосы. Я ткнул пальцем себе в грудь и сказал: «Хурааа». За это получил ладонью по затылку. На следующий день всё повторилось. На третий я увернулся — и зря, потому что после этого она уже решила поймать меня из принципа.

Подростки быстро поняли, как меня можно бесить. Стоило мне поскользнуться, уронить что-нибудь или попасть камнем по пальцу, вокруг начиналось издевательски радостное «Хурааа!». Иногда я смеялся вместе со всеми, иногда лез драться. Через несколько месяцев старое имя само стало ненужным: на «Хурааа» я отзывался сразу, а Глаз Неба можно было кричать хоть до вечера.

К этому переходу куда больше имени родичей раздражала моя сумка. Я таскал её постоянно. Внутри лежали хорошие отщепы, жилы, ремешки, костяные проколки, сухой трут, несколько запасов лекарственных растений и прочая мелочь, которую остальные предпочитали искать только тогда, когда она уже понадобилась. Нож висел отдельно в кожаных ножнах. Составное копьё я держал при себе, а копьеметалку привязывал к сумке, если сейчас не собирался ею пользоваться.

Остальные такого хозяйства не любили. Камень почти всегда находился рядом, палку тоже долго искать не приходилось, а всё, что берёшь с собой, потом тащишь на собственных плечах. Поэтому отщеп, которым только что разделывали тушу, обычно там и оставался. Я не раз показывал, как сделать хорошее двустороннее орудие и сколько работы оно экономит потом. Молодые повторяли, пользовались несколько дней, а при следующей разделке снова хватали подходящий булыжник и отбивали от него пару острых пластин. Делать лучше они умели, но тратить лишнее время сейчас ради будущего удобства большинству не хотелось.

С боло всё вышло наоборот. Несколько грузиков, ремни нужной длины, немного тренировки — и зверь, за которым раньше пришлось бы долго нестись, мог свалиться после одного удачного броска. После первых таких охот учить никого уже не требовалось: взрослые сами выпрашивали у меня ремни и крутили грузики над головой, пока не переставали попадать ими себе по спине.

Составные копья я раздавал осторожнее. На хороший наконечник уходило время, древко нужно было подобрать, всё крепко связать жилами и посадить на смолу. Потом какой-нибудь умник оставлял копьё возле туши или пытался поддеть им тяжёлый камень. В конце концов сложное оружие осталось только у тех, кто умел его беречь. Остальные обходились обожжёнными палками. Когда появлялся айяйии, люди сами выбирали прямые ветви, держали концы над жаром, соскабливали обугленное дерево и получали вполне приличное остриё; сломанное копьё к вечеру заменяли новым.

Огонь давно тоже не зависел только от меня. Поддерживать его умели все взрослые, а несколько человек уже могли добывать самостоятельно, пусть медленнее и с большим количеством ругани. Летом очаг нередко бросали, если ночь была тёплой. Зимой за айяйии следили куда внимательнее. С заслонами от ветра произошло примерно то же самое: под хорошим навесом никто не станет таскать ветки, а на открытом месте люди уже сами ставили хо-хуу. Мне особенно нравилось, что перед этим никто не искал меня глазами и не ждал команды.

Со шкурами всё получалось заметно хуже. Осенью я снова находил то, что весной бросили, изрезали на ремни или оставили гнить. Стоило прийти холоду, все вспоминали, как удобно набросить обработанную кожу на плечи и укрыться ею ночью. Весной становилось жарко, и шкура опять превращалась в лишний груз. Я носил одежду круглый год, только делал её легче или теплее по сезону. Быстрые Руки несколько раз пыталась выпросить из моей одежды особенно хороший ремень, а после отказа ещё долго показывала мне, какой я жадный.

На четвёртый день возле воды нашли след крупной кошки, и я сделал рогатину. Для обычной ходьбы она была тяжёлой и неудобной, зато в густых кустах я предпочитал иметь перед собой не простое копьё. Если крупный зверь бросится прямо на наконечник, одного длинного древка может не хватить: раненое животное всё равно доберётся до человека. Я выбрал толстую прямую палку, закрепил каменное остриё, а ниже оставил крепкую поперечную развилку. Широкий Лоб посмотрел и сделал себе такую же. Через два дня кошачьи следы исчезли. Он бросил рогатину у старого кострища, я свою разобрал днём позже и забрал хорошую жилу обратно. Я делал так не впервые. Когда рядом ходил крупный зверь, лишний вес переставал раздражать. Когда опасность уходила, обычное копьё снова становилось удобнее.

3

К кормовому участку мы вышли около полудня. Я помнил здесь мелкую излучину, заросли съедобных корней и несколько деревьев с мелкими сладкими плодами. Русло за годы немного ушло в сторону, но еды меньше не стало. Вот только место уже заняли.

На другом берегу кормились обезьяны. Крупные, тяжёлые, заметно больше тех макак, которых я помнил по первой человеческой жизни, с мощными челюстями и крепким телом, приспособленным к жизни на земле. В стае было много взрослых, среди них самки с детёнышами. Несколько крупных самцов уже перестали кормиться и смотрели прямо на нас.

Почти одновременно остановились и наши. Мужчины главной семьи вышли вперёд с копьями, женщины потянули детей назад. Двое подростков из нашей семьи полезли ближе — Большая Медведица рявкнула так, что оба сразу вернулись, а сама встала перед ними. Тихая Лань уже собрала возле себя Долгого Шага, Маленькую Кошку и ещё троих малышей. Быстрые Руки передала младшую дочь пожилой родственнице, взяла обожжённое копьё и провела пальцем по острию.

Некоторое время мы только пугали друг друга. Обезьяны показывали клыки, орали, несколько самцов подбегали и тут же отскакивали. Наши отвечали низкими угрозами, били древками по земле, размахивали руками. Уступать никто не хотел. У нас было больше крупных взрослых и копья, у них — знакомое место и стая за спиной.

Всё испортил молодой мужчина из главной семьи. Он поднял камень и швырнул раньше, чем я успел его одёрнуть. Камень ударил крупного самца в плечо. Тот взвизгнул, метнулся к нам, и остальные сорвались следом.

На обычной охоте добыча старалась уйти. Здесь обезьяны сами бросались на людей и зубами старались добраться до лица. Один самец прыгнул на Широкого Лба, повис у него на предплечье и не отпускал, пока я не всадил копьё сбоку. Другой проскочил между двумя мужчинами, сбил ребёнка и получил камнем по голове от Большой Медведицы. Быстрые Руки держалась возле детей главной семьи, но дважды успела ткнуть копьём тех, кто прорывался ближе. Маленькую Кошку она в какой-то момент просто схватила за волосы: девочка решила, что лежащая обезьяна уже мёртвая, и полезла посмотреть.

Копьеметалку приходилось использовать осторожно. В такой свалке хороший бросок легко мог закончиться дротиком в своём. Первый я пустил только когда крупный самец оказался в стороне от людей; наконечник вошёл в грудь. Второй попал другой обезьяне в бедро. После нескольких таких ударов стая начала отходить к деревьям. Наши, наоборот, вошли во вкус. Двоих пришлось буквально оттаскивать и орать им в лицо, чтобы не полезли следом в кусты. Место уже осталось за нами. Лезть туда ради ещё одной туши я не собирался.

Когда всё стихло, на земле остались четыре мёртвые обезьяны и несколько раненых, которым удалось отползти к зарослям. У людей тоже хватало крови: укусы, разодранные руки, у одного молодого мужчины глубокая рана на щеке. К счастью, никто из людей не погиб. Большая Медведица ходила от ребёнка к ребёнку и ощупывала каждого, не обращая внимания на возмущённые толчки. Крепкий Палец показывал всем ссадину на колене и с каждым рассказом добавлял себе всё больше подвигов.

Я уже шёл к Широкому Лбу, когда из травы у края зарослей донёсся тонкий писк. Возле мёртвой самки сидели два детёныша. Один ползал по животу, цеплялся за шерсть и снова тянулся к груди. Второй возился возле головы, трогал губы, дёргал лицо, отскакивал и тут же тянулся к ней снова.

Люди вокруг таскали раненых, дети орали, кто-то уже спорил из-за туши, а я не мог отвести взгляд от этих двоих. Несколько лет назад возле тела моей матери ползали точно так же два маленьких мальчика.

Мать тогда болела несколько дней. Сначала стала меньше есть, потом почти перестала вставать. Утром меня разбудил писк одного из братьев. Оба сидели на ней: один искал грудь, второй тянул за лицо и злился, что она не отвечает. Я уже знал, что отвечать она больше не будет, а братья этого ещё не понимали.

Потом были дни, которые я помнил слишком хорошо. Я жевал для них мясо и мягкие растения, поил понемногу, грел ночью, носил на себе, ругался из-за каждого куска еды. Большая Медведица помогала, как могла, но молока у неё тогда не было. Один брат первым перестал есть. Второй продержался ещё несколько дней и тянул ко мне руки всякий раз, когда я подходил. Однажды утром не потянул.

За прежние жизни у меня умерло столько близких, что я давно сбился бы со счёта. Эти двое были другими хотя бы потому, что умерли совсем недавно. После их смерти я ещё не успел прожить десятки новых жизней, поэтому воспоминание оставалось слишком свежим.

К детёнышам уже подошёл мужчина из главной семьи с камнем в руке. Он показал на мёртвую самку, потом на малышей и на рот. Всё понятно: мясо есть мясо. Я перехватил его запястье до удара, оттолкнул камень и коротко показал: «гр-у» — мои. Он несколько секунд смотрел то на меня, то на двух пищащих обезьян, потом пожал плечами и ушёл. Странностей у Хурааа и без того хватало. Я подхватил первого детёныша под живот. Благодарности не дождался: он развернулся и сразу прокусил мне кожу между большим и указательным пальцами. От укуса я протянул «Уюии-и», и дети рядом захохотали. Второй оказался ничуть не добрее и вцепился в другую руку так, что пришлось разжимать челюсти пальцами; следующий выкрик — «Оёии!» — вызвал ещё больше смеха. Через час оба выкрика уже повторяли дети, а к вечеру новые имена знала половина группы.

4

В первую неделю я не раз думал, что тот мужчина с камнем был практичнее меня. Уюии и Оёии ещё плохо справлялись с обычной пищей, зато кусаться умели прекрасно. Я попробовал пристроить их к кормящим женщинам и получил одинаковый ответ у всех: свой ребёнок важнее. Чужой детёныш отнимает молоко и вдобавок кусается.

Тихая Лань Оёии всё же не прогнала. Дала понюхать пальцы, позволила уцепиться за предплечье, а когда он полез выше, спокойно сняла и посадила рядом. Её собственная малышка висела на другой стороне и уже недовольно сопела. Настаивать я не стал. Даже мне хватало ума не требовать, чтобы женщина рисковала своим ребёнком ради двух обезьян.

Пришлось кормить их самому. Я пережёвывал мягкие внутренности, мясо, плоды, размоченные корни и давал понемногу. Уюии хватал слишком много и давился. Оёии быстро понял, что лучше подождать, пока я разомну кусок пальцами. Ночью оба забирались ко мне под шкуру, цеплялись за волосы на груди и спали так крепко, что первые дни я получал зубами всякий раз, когда пытался повернуться.

Под конец второй недели Уюии заболел. Он сначала стал хуже есть, потом начался понос, а к вечеру детёныш лежал у меня под боком и даже не пытался кусаться. Вот это напугало сильнее всего. Я поил его понемногу, держал в тепле, не подпускал детей и выбирал самую мягкую пищу. Большая Медведица пару дней наблюдала за этим, потом ткнула пальцем в Уюии и показала на рот: мол, мяса с него всё равно мало. Я молча уставился на неё. Она фыркнула и больше не приставала.

Через два дня Уюии полез отнимать у Оёии кусок прямо из моей руки. В тот раз я позволил ему украсть еду без всякого наказания. К вечеру он снова кусался, лез куда не просили и явно собирался жить дальше.

После выздоровления начались уже другие беды. Обезьяны добрались до моей сумки. Сначала исчезла костяная проколка, потом ремешок, затем хороший отщеп. Оёии обычно садился неподалёку и внимательно изучал добычу. Уюии убегал туда, куда человеку лезть неудобнее. Однажды он наполовину вытянул нож из ножен. В тот же вечер я переделал застёжку.

Дети приняли их быстрее взрослых. Острый Глаз придумала обменивать украденные вещи на кусочки плода и вскоре возвращала мне имущество чаще, чем сами воры. Крепкий Палец пытался командовать Уюии, получал за это зубами и всё равно не сдавался. Маленькая Кошка нашла в нём родственную душу: однажды вдвоём они утащили сушёное мясо у женщины главной семьи и поделили за кустом. Женщина поймала только девочку, а Уюии сидел на ветке, жевал свою половину и совершенно не собирался спускаться на крики пострадавшей.

Оёии вёл себя совсем иначе: чаще сперва смотрел, потом лез. Сердитого взрослого замечал раньше Уюии и быстрее возвращался ко мне, зато отправить его в место, которое ему не нравилось, было почти невозможно. Я мог сколько угодно показывать направление и обещать еду. Оёии садился и смотрел на меня. Если я всё-таки шёл первым, тогда вставал и двигался следом.

Первым взрослым, добровольно пустившим их к себе, стал Широкий Лоб. После первой драки с обезьянами у него зажил укус на предплечье, зато возле плеча завелись клещи. Оёии заметил одного, раздвинул волосы и вытащил. Широкий Лоб дёрнулся и уже поднял руку для удара, потом увидел раздавленного паразита. Немного подумал, сел к обезьяне спиной и больше не мешал.

Через месяц Уюии и Оёии уже чистили детей, меня, Тихую Лань и Быстрые Руки. Дольше всех сопротивлялась Большая Медведица. Однажды Уюии уселся у неё за спиной и полез в густые волосы. Она хотела его смахнуть, но он успел выкусить клеща и съесть. Рука Большой Медведицы остановилась. Ещё через несколько минут она сама легла на живот, а когда Оёии подошёл и отвлёк Уюии, недовольно на него рыкнула. После этого желающих съесть моих обезьян заметно поубавилось.