33

Каай вернулся через много лет, и я его не узнал. К стене подошли около двадцати взрослых эргастеров с подростками и детьми. Почти у половины были составные копья, у двух мужчин висели небольшие сумки, женщина несла горшок в плетёной опоре. Все эти вещи были мне знакомы, но сделаны уже не у нас.

Впереди шёл высокий мужчина со старым шрамом на лбу. Он приветствовал меня, улыбнулся и по моему лицу понял, что я его не узнаю. Тогда широко открыл рот и провёл пальцем по пустому месту справа внизу. Только после этого я узнал в нём того тощего мальчишку, который когда-то прятался за Ууквой.

Я выругался по-русски, а Каай обнял меня и стиснул так сильно, что старые рёбра сразу заболели. Пришлось ткнуть его в бок, пока не отпустил. За годы такие объятия после долгой разлуки у эргастеров стали встречаться чаще.

Каай пришёл не с той группой, к которой ушёл из стены. Часть людей была родственниками женщины, с которой он теперь жил, другие присоединились позже. Они сохранили далеко не всё. Керамику делали грубо, ткачество почти исчезло, посадки никто постоянно не поддерживал, зато айяйии умели получать самостоятельно.

Я специально попросил Каая ничего не показывать и выбрал другого мужчину из его группы. Тоу сам подготовил трут, нашёл сухую древесину, получил тление и раздул пламя. Каай всё это время стоял в стороне. Значит, Тоу научился добывать огонь уже не у меня, а у людей, которых когда-то учил Каай.

Их крупные рубящие орудия тоже отличались от моих. Они были грубее и менее симметричны, зато изготовители лучше подгоняли форму под конкретный камень. Составные копья крепили несколькими способами, и один из них я раньше вообще не видел. Я спросил Каая, кто так придумал. Он указал на другого взрослого, а потом объяснил: того научил человек, которого несколько лет назад учил сам Каай.

Я сел возле мастерской и долго рассматривал их оружие. Отдыхать в моём возрасте приходилось часто, но сейчас я просто не хотел вставать. Эти копья и орудия много лет делали люди, которых я не видел. Они учились друг у друга, меняли крепления, приспосабливали форму к своему камню и теперь принесли всё это обратно. Каай решил, что я недоволен их грубой керамикой, и начал оправдываться. Я рассмеялся: плохая чашка сейчас интересовала меня гораздо меньше, чем новое крепление, которое они придумали без меня.

34

К старости внутри стены уже не было хозяйства одной женщины. Там постоянно жили несколько семей и отдельные взрослые; одни эргастеры оставались на годы, другие приходили на несколько недель и уходили дальше. Большинство первых хабилисов умерло или покинуло поселение. Вместо них рядом жили их дети, выросшие здесь чужие дети, дети этих воспитанников и люди, которых я раньше никогда не встречал. В хорошие сезоны народу собиралось столько, что приходилось заранее следить, хватит ли всем воды и запасов.

Ууква задолго до моей старости стал человеком, к которому я обращался, когда приходили эргастеры. Их способы общения я понимал хорошо и за десятилетия выучил много нового, но Ууква лучше знал самих людей. Он помнил, кто с кем враждует, чьих родственников нельзя поселить рядом и к какой группе лучше сначала отправить женщину без оружия, а не мужчину с копьём. Я мог забыть убийство, случившееся двадцать лет назад. Родственники убитого не забывали.

Однажды я уже собирался пустить новую группу внутрь, когда Ууква остановил меня. Показал на одного взрослого, потом на Каая, кровь и родство. С первого раза я решил, что речь о недавней драке. Ууква повторил медленнее: отец этого мужчины когда-то убил брата женщины, с которой жил Каай. Самого Каая рядом не было, зато двое её родственников находились у стены. Я почти забыл ту историю, но родственники убитого её помнили.

Гостей оставили снаружи возле реки и несколько дней обменивались с ними пищей там. До драки в итоге не дошло. Без Ууквы я вполне мог поселить рядом людей, которые начали бы её в первый же вечер. Он потом долго мне это припоминал. Я в ответ напомнил сорок дней, которые когда-то провёл на его «короткой» дороге. Ууква тут же спросил, кто вообще попёрся за подростком со сломанной ногой, не зная, куда тот ведёт. На этом мы привычно разошлись каждый при своём мнении.

К этому времени рядом с Ууквой давно жила эргастерка Ару, прежде приходившая с группой Кха. Несколько раз она уходила со своими, потом осталась надолго. У них появились дети. Ууква защищал их и после ссор с Ару, и после конфликтов с её родственниками. Они не жили как современная пара, но после очередной ссоры Ууква не переставал считать детей своими близкими и не уходил искать другую группу. У других эргастеров я всё чаще видел похожее: несколько взрослых и детей могли держаться вместе годами, даже если внутри постоянно спорили.

К этому времени в драке я уже мало чего мог доказать. Однажды молодой хабилис из гостей полез за сушёной рыбой на склад без разрешения. Я перегородил ему дорогу, а он посмотрел на старика перед собой, усмехнулся и толкнул меня в грудь. Удар был не особенно сильным, но ноги уже подвели, и я упал раньше, чем успел ответить.

Молодой оскалился и шагнул ко мне. Резкого рядом не было, Ууква ушёл к реке, и я уже прикидывал, куда ударить снизу, если он толкнёт снова. До следующего удара дело не дошло. Женщина, когда-то выросшая у нас, схватила его за плечо, другой взрослый встал между ним и складом, затем подошёл мужчина, которого я вообще не помнил ребёнком. У него не было правого нижнего резца. Молодого заставили вернуть рыбу, вытолкнули за стену и до вечера не пускали обратно.

Меня никто не спрашивал, нужно ли его наказывать и что именно делать. Женщина вернулась к работе, мужчина без резца проверил запас рыбы, а через несколько минут все занимались своими делами. Они выгнали нарушителя потому, что сами считали воровство со склада запрещённым, а не потому, что старик Хурааа приказал.

35

Серый умер значительно позже Жилы. Последние годы он почти не выходил за стену, видел хуже, правая кисть плохо разгибалась после старой травмы, однако память долго оставалась точной. Если я не мог вспомнить, когда чистили дальний водоотвод, спрашивал его. Если кто-то утверждал, что определённая группа всегда приносит дрова, Серый мог напомнить два случая, когда она пришла с пустыми руками.

К концу жизни память начала подводить и Серого. Однажды он назвал Каая именем хабилиса, умершего много лет назад, потом несколько дней был уверен, что Жила всё ещё спит у дальней скалы. Иногда Серый снова говорил и вспоминал как прежде, иногда путался. Он умер ночью, прожив намного дольше, чем я ожидал в тот день, когда он впервые спросил, кому придётся нести Уукву.

Резкий пережил обоих стариков и сам успел состариться. Мясо он по-прежнему любил и хорошим куском делился неохотно, но давно перестал затевать стычки с каждым молодым самцом, который мог показаться соперником. После нескольких нападений именно Резкий чаще других распределял людей вдоль стены. Он знал опасные места и наконец научился не бросаться навстречу каждому противнику первым. Молодые его слушали, а про зуб, выбитый Жилой, почти никто уже не вспоминал.

Особенно его забавляли подростки после собственной инициации. Стоило очередному явиться с распухшей губой и отсутствующим резцом, как Резкий открывал рот, показывал своё пустое место и уверял жестами, что его случай был куда достойнее. Я каждый раз напоминал, что зуб ему выбил очень старый Жила одним точным ударом камня, а Резкий каждый раз с полной серьёзностью отрицал неприятные подробности.

Тонкая тоже состарилась, но дети по-прежнему приходили к ней с глиной. За десятилетия она многое изменила сама. Для одной местной глины дольше готовила массу, небольшие сосуды сушила на отдельной полке, по цвету и звуку лучше меня определяла, что ещё рано вынимать из печи. В начале этой жизни она сделала толстую чашу и не поняла, почему та треснула при обжиге. Теперь сама останавливала подростков с такой же ошибкой и меняла сушку, если приносили непривычную глину.

Я уже не мог сказать, какой приём Тонкая когда-то увидела у меня, до какого дошла сама и чему научилась у другого мастера. Да это уже никого и не интересовало. Дети приходили к ней, учились делать нормальные сосуды и потом показывали тот же способ младшим.

36

Зубы начали по-настоящему мешать, когда волосы на голове и теле почти полностью поседели. Жевательные поверхности сильно стёрлись, один коренной треснул, другой расшатался после воспаления. Сухие корни стало больно жевать, а высушенное мясо приходилось размягчать так долго, что я уставал раньше, чем наедался. Во многих прежних жизнях после такого человек просто начинал есть всё меньше, потому что большая часть обычной пищи становилась слишком жёсткой.

Здесь однажды Тонкая поставила передо мной небольшую миску густой еды из размолотых семян и мягких клубней. Она показала на мои зубы и на старость, а я сказал по-русски «спасибо». Слова Тонкая не знала, но по голосу всё поняла. Мясо можно было долго варить, клубни разваривать почти до каши, семена толочь и готовить с водой, рыбу отделять от костей и смешивать с мягкой пищей. В молодости я возился с горшками и думал прежде всего о том, научатся ли люди делать их после моей смерти. Теперь мне было достаточно того, что из такого горшка я мог поесть без боли.

Из первых вещей к тому времени почти ничего не осталось. Первый удачный сосуд давно разбился. Печь столько раз ремонтировали, что от сделанного Дурой сохранялась только часть основания. Ось её круга сгнила и была заменена, рыбные перегородки после паводков строили заново, верёвки первой лестницы исчезли десятилетия назад. Но новые сосуды, лестницы и орудия продолжали делать люди, которые никогда не видели тех первых образцов.

Сам я работал всё меньше и чаще просто сидел рядом. Хабилисская девочка показывала младшему, как скручивать волокно. Эргастерский мальчик менял крепление наконечника и дважды портил древко, прежде чем получилось как надо. Женщина, которую я никогда не учил, разводила айяйии после ночного дождя. Двое мужчин из разных групп поссорились у стены и, прежде чем ударить друг друга, вышли наружу. Оба знали, что внутри драться нельзя.

Дети играли рядом с грядками. Маленькая эргастерка раскинула руки и назвала себя большой птицей. Хабилисский мальчик сначала только повторил её движение, потом принял игру: стал убегать от «птицы», спрятался и позвал третьего ребёнка. Через несколько минут они поменялись ролями, поспорили, кто кого может ловить, договорились и продолжили.

Когда-то у воды я впервые особенно ясно заметил такую игру у эргастерских детей. Теперь в ней участвовал и хабилисский мальчик, выросший рядом с ними. Хабилисы в среднем всё ещё хуже переносили знакомый способ на новую задачу и реже сами придумывали такие общие игры, но конкретный ребёнок мог многому научиться у тех, с кем рос каждый день.

Я знал, что хабилисы исчезнут, а потомки ранних эргастеров будут жить ещё очень долго. Сами хабилисы ничего об этом не знали. Они ели, растили детей, боялись хищников, радовались, ссорились, учились и болели. К старости я всё меньше думал о том, переживёт ли каждое моё новшество тысячи лет. Если благодаря мягкой еде старик мог ещё несколько лет нормально питаться, этого уже хватало.

Когда Тонкая приносила мне очередную миску разваренных клубней, я вообще не думал о далёком будущем. Я просто ел без боли и был рад, что когда-то не бросил возиться с глиной.

37

К могиле Дуры я ходил редко. Камни за десятилетия осели, после сильных дождей некоторые пришлось положить заново, и я уже не мог точно показать, где под ними лежат её голова или руки. От тела давно остались кости. Почти все её вещи за это время тоже пришлось чинить или заменять: печь, круг, ткацкое устройство, инструменты для шкур, коптильню, водоотводы, хранилища, рыболовные сооружения и мастерскую. Что-то мы делали проще, что-то со временем улучшили, а некоторые сломанные вещи так и не смогли восстановить точно.

Черепа на каменном выступе остались. Я почти их не трогал и иногда снова поднимался посмотреть на младенцев, детей, взрослых и глубоких стариков со стёртыми зубами. За все годы я так и не узнал, кто они. Возможно, одни умерли здесь, других убили при нападениях, третьи вообще были принесены издалека. Я мог придумать десяток объяснений, но ни одного нельзя было проверить.

С черепами я в конце концов смирился, но с Дурой так и не смог. Эта женщина прожила достаточно долго, чтобы построить стену, наладить воду, выращивать растения, хранить пищу, делать сложные вещи, принимать чужаков и отбиваться от нападавших. Беспомощной она не была. У неё имелись ловушки, ядовитые дротики и укрепление, каждую щель которого она знала лучше любого пришедшего человека.

Если она считала другого реинкарнатора опасным, способов избавиться от меня хватало. Можно было не впустить, выстрелить дротиком, дождаться, пока я усну, или отравить еду. Ничего этого Дура не сделала. Увидела мой рюкзак, поняла, кто перед ней, проглотила яд и умерла раньше, чем мы успели нормально поговорить. Со Смертью она поступала так же четыре раза. Значит, дело было не только в нём.

За десятилетия я перебрал все объяснения, которые приходили в голову. Может быть, причина была в её прошлой жизни. Может быть, она знала о нас то, чего не знали мы со Смертью. Может быть, существовала причина, о которой я даже не догадывался. Проверить ни одну из этих версий было нечем. Единственный человек, который мог ответить, умер у меня на глазах через несколько мгновений после встречи.

38

Последний год я почти не выходил за стену. Ходить ещё мог, но после подъёма к верхней площадке приходилось долго сидеть, поэтому без нужды туда уже не лез. Рюкзак из шкуры той давней кошки сгнил много лет назад. После него сделали десятки других, и некоторые мастера никогда не видели моего первого.

Резкий умер раньше меня после короткой болезни, Тонкая пережила его ненадолго. Из первоначальных пятнадцати хабилисов не осталось никого. Ууква сам стал старым эргастером, хотя рядом со мной всё ещё казался младшим. После длинных переходов левая нога снова начинала болеть, и он ворчал на молодых почти так же, как когда-то на меня за запрет ходить со свежим переломом. Ару жила рядом, их взрослые дети приходили и уходили; один давно ушёл с людьми Каая, другой чаще держался возле стены.

Каай появлялся ещё несколько раз, потом перестал. Я не знал, умер он или ушёл слишком далеко. Зато люди без правого нижнего резца продолжали приходить, и некоторых я точно никогда раньше не видел. Однажды молодой эргастер показал на пустое место у себя во рту и назвал человека, которого я помнил ребёнком, а потом ещё одного. После долгих расспросов выяснилось: первого когда-то учил мой воспитанник, а уже первый учил этого молодого.

После этого мне уже не нужно было самому присутствовать при каждом уроке. Молодой эргастер научился у людей, которых я никогда не учил. Каждый из его учителей мог что-то забыть, изменить или передать хуже, но нужный навык всё равно дошёл до него через нескольких людей, ни один из которых не был мной.

В последние дни я почти всё время лежал в тени возле стены и смотрел, как люди занимаются своими делами. Кто-то носил воду из родника, молодая женщина ругала ребёнка за слишком близкий подход к печи, двое подростков обрабатывали камень и спорили о заготовке. Ууква разговаривал с пришедшими эргастерами, маленький хабилис подкладывал тонкие ветки в айяйии и следил, чтобы огонь не погас. Мне приносили мягкую пищу в небольшом горшке, и есть самостоятельно я пока ещё мог.

Вставать становилось всё труднее, и большую часть дня я проводил там, куда меня усаживали утром. Иногда засыпал днём и после пробуждения не сразу вспоминал, какой сейчас сезон. Большую часть прожитого я ещё помнил, хотя некоторые лица из очень давних жизней приходилось вспоминать долго. Счастье я вспоминал сразу.

Однажды я попросил отнести меня к нише с черепом Ровного, потому что сам подняться уже не мог. Вырезанные знаки сохранились хуже, чем хотелось, но всё ещё читались. Я провёл пальцами по знаку Счастья, потом по своему. Новых знаков рядом не было. Она могла ни разу сюда не прийти, могла не найти сообщение или увидеть его уже после моей смерти. Я этого не знал.

Вечером возле грядок снова играли дети. Эргастер изображал хищную птицу, двое хабилисов прятались от него и пытались провести третьего через «опасное» место. Они несколько раз поменяли правила, поссорились, договорились и продолжили. Почти никто вокруг уже не мог сказать, чему когда-то научил людей я, что оставила Дура, а что позже придумали Тонкая, Каай или совсем незнакомые мне мастера. Все эти способы постепенно менялись: часть забывали, часть улучшали, а дети придумывали свои игры, давали друг другу имена и по-прежнему выбивали правый нижний резец, потому что считали это почётным.

В прежних жизнях бывало слишком часто, что после моей смерти люди ещё одно-два поколения повторяли показанный мной способ, а потом забывали часть работы и переставали получать прежний результат. Теперь рядом работали взрослые, которых я лично никогда не учил, а они уже учили своих детей.

К ночи дыхание стало тяжелее. Одной причины я определить не мог: глубокая старость, слабость, возможно, начинающаяся инфекция. Каждый вдох требовал большего усилия, хотя сильной боли не было. Ууква вернулся, сел рядом и протянул воду. После нескольких глотков спросил, болит ли что-нибудь; я показал, что нет.

Некоторое время Ууква молчал, потом показал старую женщину и её могилу. В первый день после смерти Дуры он спрашивал почти то же самое, только тогда нам обоим не хватало знаков. Теперь он смог спросить точнее: почему Дура сама убила себя после встречи со мной.

Даже через десятилетия я не мог ему ответить и показал, что по-прежнему не знаю. В молодости Ууква наверняка стал бы спрашивать ещё раз, громче и настойчивее. Теперь он просто кивнул и остался сидеть рядом.

Ночью я проснулся ещё раз. Айяйии горел возле мастерской; кто-то подложил ветки, и пламя ненадолго поднялось выше. Из темноты доносились голоса хабилисов и эргастеров. Я снова подумал о Дуре. Она умела защищаться от людей и хищников, но при встрече со мной даже не попыталась. Почему она так поступила, я не знал. А потом я умер.

Научная основа главы

Илерет и Homo habilis около 2,03 миллиона лет назад

В районе Илерета в верхней части пачки Upper Burgi формации Кооби-Фора найден комплекс KNM-ER 64060/64061. KNM-ER 64060 представляет почти полный постоянный нижний зубной ряд раннего Homo из горизонта, который наиболее вероятно датируется 2,02–2,03 миллиона лет назад. На том же участке и в той же алевритовой толще были найдены посткраниальные кости KNM-ER 64061. В работе 2026 года их тафономическая и геохимическая связь с KNM-ER 64060 рассматривается как достаточная для описания комплекса как наиболее полного на сегодняшний день частичного скелета Homo habilis. Общий возраст слоя для скелета оценивается приблизительно в 2,02–2,06 миллиона лет. Таким образом, отметка около 2,03 миллиона лет назад находится внутри датировочного интервала этого комплекса раннего Homo из Илерета.

Пропорции тела Homo habilis

KNM-ER 64061 включает ключицу, фрагменты лопатки, обе плечевые, локтевые и лучевые кости, а также фрагменты крестца и таза. Оценки плечелучевого индекса подтверждают относительно длинное предплечье Homo habilis по сравнению с Homo erectus. Все сохранившиеся длинные кости верхней конечности имеют очень толстый кортикальный слой, сходный по этому признаку с австралопитеками и другими ранними Homo. При этом особенности седалищной кости указывают на механику нижней конечности, более сходную с Homo, чем с австралопитеками. Homo habilis сочетал привычную двуногую локомоцию с пропорциями верхних конечностей, отличавшимися от раннего Homo erectus/ergaster, в том числе относительно более длинным предплечьем.

Homo habilis и Homo erectus/ergaster в одном бассейне

Находки из Илерета показывают, что Homo habilis и Homo erectus нельзя представлять только как два строго последовательных этапа одной линии, где первый немедленно исчезает при появлении второго. Поздний материал H. habilis и ранний H. erectus из формации Кооби-Фора указывает на длительное временное перекрытие; опубликованные данные позволяют говорить о широком сосуществовании этих форм в одном бассейне Турканы в течение сотен тысяч лет. Кроме того, размеры отдельных H. erectus перекрываются с H. habilis, поэтому различие между ними не сводится к простому противопоставлению маленького и большого тела. Для Восточной Африки около двух миллионов лет назад также известны несколько одновременно существовавших линий гоминин, включая ранних Homo и Paranthropus.

Среда Восточной Турканы

Фаунистические и геологические данные по Upper Burgi, KBS и Okote показывают, что Восточная Туркана раннего плейстоцена не представляла собой единую однообразную саванну. В интервале примерно 2,0–1,4 миллиона лет назад здесь сочетались более влажные и более засушливые травянистые местообитания, а их доли менялись во времени. В фауне особенно хорошо представлены полорогие, свиньи и приматы; изменения их состава отражают перестройку ландшафтов и увеличение роли открытых местообитаний. Берега и русла в бассейне древних озёр не были постоянными: колебания уровня воды, перенос осадков и работа рек меняли прибрежный рельеф. Береговые линии, кормовые участки, заводи и сухие русла в такой системе могли заметно изменяться на протяжении многих поколений.

Вода, рыба, крокодилы и крупная добыча

Археологический комплекс FwJj20 в Восточной Туркане датируется примерно 1,95 миллиона лет назад. Там найдены олдувайские каменные орудия и кости животных с прямыми следами разделки. В составе фауны присутствуют не только наземные животные, но и черепахи, крокодилы и рыба; авторы характеризуют место как хорошо обеспеченное водой. Эта находка близка по времени и географии к Илерету около 2,03 миллиона лет назад и подтверждает присутствие ранних гоминин рядом с богатой прибрежной и наземной фауной, использование туш животных и доступ к водным ресурсам. Полорогие составляют одну из наиболее многочисленных групп крупных млекопитающих в материалах Восточной Турканы этого времени.

Каменные технологии и начало двусторонней обработки

В Восточной Африке около двух миллионов лет назад широко представлены олдувайские технологии получения отщепов и использования ядрищ. Самые ранние надёжно датированные ашельские комплексы известны немного позже. В Кокиселеи-4 на западном берегу Турканы двусторонне обработанные орудия датированы примерно 1,76 миллиона лет назад. Более ранний Кокиселеи-6, около 1,8 миллиона лет назад, содержит развитые двусторонние стратегии снятия отщепов и немногочисленные грубо оформленные бифасы. Исследование этого комплекса подчёркивает постепенное формирование двустороннего оформления из уже существовавшего разнообразия способов обработки камня, а не одномоментную замену простой технологии полностью новой. Эти данные показывают, что ранние двусторонние стратегии обработки формировались постепенно и сосуществовали с более простыми способами получения и использования каменных орудий.

Нижний правый центральный резец

Примечательная деталь находки KNM-ER 64060 состоит в том, что в почти полном постоянном нижнем зубном ряду отсутствует именно правый первый резец RI₁. Сохранность находки сама по себе не устанавливает причину отсутствия конкретного зуба и не позволяет связывать его с намеренным удалением. В значительно более поздних археологических популяциях намеренная зубная абляция хорошо документирована как культурная модификация тела. Палеопатологическое исследование Ohalo II H2, например, интерпретирует прижизненно утраченный правый верхний центральный резец как вероятный случай намеренной абляции. При исследовании ископаемого материала причину утраты зуба приходится устанавливать по состоянию альвеолы, заживлению и общему стоматологическому контексту; само отсутствие зуба не сообщает социального смысла, который мог сопровождать его потерю.

Ядовитые растения Восточной Африки

Acokanthera schimperi — восточноафриканское растение семейства Apocynaceae, известное использованием для изготовления стрелочных ядов. Анализ традиционного масайского яда, приготовленного в Кении из A. schimperi, выявил карденолиды, включая acolongifloroside K, уабаин и acovenoside A. Эти вещества обладают выраженной кардиотоксичностью, поэтому небольшая рана, через которую концентрат попадает в ткани и кровоток, может быть значительно опаснее внешнего размера повреждения. Современное распространение A. schimperi включает Восточную Африку и Кению; прямого палеоботанического подтверждения присутствия именно этого современного вида у Илерета около 2,03 миллиона лет назад опубликованные материалы не дают.