25

После первой встречи с гостями я достал череп Ровного. На высушенной кости вырезал несколько знаков нашего со Счастьем языка: свой знак, её знак, направление к этому месту и короткое «я был здесь, ждал». В конце добавил «люблю». Больше на черепе всё равно не помещалось, а Счастью этого хватило бы, чтобы понять, кто оставил сообщение.

Череп я спрятал в сухой нише выше воды и прикрыл камнями. Обычный человек, скорее всего, пройдёт мимо, а Счастье, если увидит знакомые знаки, поймёт, что тайник сделан специально. Ууква спросил, зачем я прячу череп отдельно. Я смог объяснить только: сообщение человеку, которого сейчас здесь нет; может быть, он придёт позже. Уукве такого объяснения оказалось достаточно.

За следующие годы посетители стали появляться чаще, хотя иногда по нескольку месяцев не приходил никто. Потом могла прийти семья эргастеров с детьми, а через неделю — небольшая группа хабилисов, заметившая плодовые деревья или рыбные перегородки. Одни уже слышали о стене от других людей, другие находили её случайно и в первый раз долго не понимали, что перед ними.

Очень скоро я перестал пытаться учить каждого всему. Миллионы лет уже показали, насколько это бесполезно. Человек пришёл за водой — получал воду. Заинтересовался копьём — ему показывали копьё от выбора древка до обвязки и давали самому портить заготовки. Женщина часами сидит возле керамики — пусть учится у Тонкой. Рыбаки часто объясняли друг другу лучше меня, потому что показывали только то, что делали каждый день.

Особенно хорошо разница была видна, когда привычного материала не оказывалось. Молодой эргастер увидел копьё с креплением из сухожилия, а в его группе чаще использовали растительное волокно. Он не стал ждать сухожилие и попробовал заменить его. Первые две обвязки у него расползлись, поэтому на третьей он добавил смолы и изменил витки. Получилось хуже нашего, но работало. Хабилис из другой группы почти идеально запомнил нашу обвязку, однако без привычного материала несколько раз останавливался, пока я не показал ему, чем можно заменить сухожилие.

Один такой случай ничего не доказывал. Тонкая, например, со временем стала лучшим мастером керамики среди первых хабилисов. Печь с нуля она, скорее всего, не придумала бы, но пропущенные действия замечала лучше многих эргастеров. Однажды молодой эргастер трижды испортил сосуд из-за спешки. После третьей попытки Тонкая отобрала у него глину и заставила работать медленно рядом с собой.

В тот день старая хабилиска учила молодого эргастера, а не наоборот. Такое здесь происходило достаточно часто, поэтому по одному человеку нельзя было решить, кто «умнее». Только после многих лет и множества учеников становилось видно, что некоторые задачи эргастерам в среднем даются легче.

26

Первое крупное нападение произошло на шестой год. Группу заметили заранее: около тридцати взрослых, почти без детей, с несколькими хорошими копьями и множеством простых. Они не несли дрова, не задерживались у плодовых деревьев и двигались к стене слишком собранно для обычных посетителей. Ууква поговорил с ними снаружи и вернулся с понятным ответом: они хотят место целиком.

Я предложил воду и пищу вне стены, но пришедшие потребовали войти. После отказа первый камень ударил в кладку возле головы Резкого, и дальше объяснения стали не нужны. За прошедшие годы верхнюю площадку расширили, несколько участков стены укрепили так, чтобы работать длинными копьями и бросать камни из более защищённого положения. Лестницу снаружи достать было невозможно, а подходы мы знали лучше нападающих.

Они пробовали карабкаться по скалам сбоку, наваливать у стены древесину и камни, искать обходы. Прыгун раньше других заметил людей на боковом подъёме и повёл туда пятерых. Сверху мы сбрасывали тяжёлые куски камня и не позволяли задерживаться у кладки. Несколько нападавших попали в ловчие ямы, хотя большинство ловушек они обнаружили палками.

Сразу стрелять ядом я не хотел. За годы научился попадать из трубки на коротком расстоянии, но даже маленькая царапина таким дротиком могла убить. Пока люди оставались внизу, у них ещё была возможность отказаться от нападения. Когда трое полезли по боковой скале и один успел ранить Левого копьём, я взял трубку.

Ближайшему дротик вошёл в плечо. Мужчина сначала почти не заметил маленькую рану, продолжил карабкаться и получил удар древком от Резкого. Вскоре ноги начали его подводить, и нормально двигаться он уже не мог. Второго встретил копьём Ууква, третьего сбросили вниз. Через несколько часов нападавшие отошли, но ещё два дня караулили людей у реки. Мы выходили только группами, и на четвёртый день чужаки ушли.

Снаружи осталось шесть мёртвых и двое тяжелораненых. Один раненый умер к вечеру. Второго мы лечили и отпустили через несколько недель, когда его группа давно ушла. Погибших мои хабилисы съели. Правило Дуры этого не запрещало: нельзя было зарезать живого человека внутри стены ради еды. Тот, кто погиб при нападении на стену, после смерти становился обычным мясом. Даже такого узкого запрета хватало, чтобы гости могли спать рядом и не ждать, что сосед решит зарезать их из-за голода.

Через два года правило нарушили уже внутри. Обычную группу посетителей пустили без опасений, а ночью трое молодых попытались убить старого хабилиса, спавшего отдельно, и разделать его. Серый услышал шум, Резкий оказался рядом первым. Один нападавший погиб в короткой драке, двоих связали и выгнали за стену без оружия; на следующий день их забрала собственная группа.

К этому времени правило знали уже далеко от стены. Кха объяснял его своим, другие гости передавали дальше. Некоторые группы ещё у подножия сами показывали запрет на драку, доказывая, что знают местные порядки. Мне всё реже приходилось лично заставлять людей соблюдать их.

27

Чужие дети начали оставаться у нас после второго серьёзного нападения. Та группа была меньше первой, но действовала осторожнее: дождалась, когда часть взрослых уйдёт к реке, и попыталась захватить вход в момент возвращения. Мы успели втянуть лестницу, однако бой продолжался почти весь день. К вечеру восемь нападавших остались лежать снаружи, остальные ушли, унося раненых.

На следующее утро возле кустов нашли троих детей. Один эргастерский мальчик был примерно пяти-шести лет по развитию, второй ребёнок немного старше, третья — совсем маленькая девочка. Их взрослые либо погибли, либо ушли вместе с группой, а сами дети не знали дороги. Резкий посмотрел на них, затем на тела и сразу предложил использовать как пищу.

Я не позволил их трогать, и спор затянулся. Дети не были гостями, их взрослые сами напали на нас, а кормить троих чужих теперь пришлось бы из общих запасов. Резкий показывал вполне понятную вещь: сейчас они малы, но вырастут и однажды могут стать врагами. Я отвечал, что нападали не они. Перед нами были трое испуганных детей, которые сейчас никому не угрожали.

Ууква встал на мою сторону ещё до конца спора. От раненого подростка, которого когда-то пришлось таскать на носилках, почти ничего не осталось, кроме лёгкой хромоты после долгих переходов. Он вырос выше любого из моих хабилисов, обзавёлся собственными связями среди приходивших эргастеров и давно спорил со мной без прежней робости. На этот раз спорить нам было не о чем: детей он тоже не собирался отдавать Резкому.

В итоге всех троих оставили жить внутри стены, несмотря на недовольство части взрослых. Старшего мальчика звали Каай, девочку постарше — Ии; имя малышки долго не удавалось разобрать, и Ууква пользовался обычным обозначением маленького ребёнка. Первые недели они держались вместе и боялись хабилисов. Потом Ии начала играть с ребёнком Рябой, Каай стал постоянно ходить за Ууквой, а самая маленькая быстрее привыкла к новому месту: прежнюю группу она почти не успела запомнить.

Дальше подобные случаи повторялись уже без обязательной войны. Одна женщина пришла с двумя детьми и умерла от инфекции спустя несколько недель, её группа к тому времени ушла. Несколько молодых хабилисов однажды потеряли взрослых после нападения крупной кошки и были приведены к стене другой группой. Иногда распадалась семья, иногда родственники не хотели кормить лишнего ребёнка, иногда взрослые погибали на переходе. Постепенно внутри стены почти всегда жили детёныши, родившиеся совсем в других группах.

Про себя я стал называть это место яслями. Название плохо подходило поселению, где подростков учили колоть камень, снимать шкуры и пользоваться копьём, но другого у меня не находилось. Через несколько лет я заметил, что выросшие здесь дети иначе относятся к вещам, которые взрослому новичку приходится долго показывать и объяснять.

Сколько они себя помнили, вода кипела в глиняных сосудах, мясо разваривали, семена готовили с водой, а разбитый горшок заменяли новым. Айяйии постоянно горел в очагах. Рядом делали верёвки, обрабатывали шкуры, чинили составные копья и ставили каменные перегородки для рыбы. Ребёнку не требовалось привыкать к этому. Он удивлялся уже тогда, когда попадал туда, где таких вещей не было.

В прежних жизнях мне редко удавалось увидеть целое поколение, которое с детства росло рядом с новыми вещами. Взрослому сначала приходилось показывать, зачем вообще нужна новая вещь, и только потом учить её делать. Ребёнок, выросший рядом с ней, сразу спрашивал о другом: как пользоваться, как чинить и как сделать ещё одну.

28

Отдельной программы для детей я не составлял: они учились во время обычной работы. Хотел есть — узнавай, чем кормить айяйии, как не испортить пищу в горшке и почему свежую рыбу нельзя бросить у стены до следующего дня. Хотел ходить со взрослыми — учись слышать команды во время охоты и не бросаться за добычей, если тебе велели держать другое направление. Хотел своё копьё — сначала выправь древко, сделай наконечник и закрепи его так, чтобы он не остался в первой же туше.

Со временем почти каждый ребёнок учился одному и тому же. Кто-то раньше брался за камень, кто-то часами возился с волокном, а кто-то соглашался учиться глине только после собственной разбитой чаши. Я не требовал, чтобы все одинаково хорошо владели каждым ремеслом. Но взрослый, уходивший от стены, должен был уметь прокормить себя и не ждать рядом человека, который исправит каждую ошибку.

Труднее всего детям давались крупные двусторонне обработанные рубящие орудия. Я выбирал подходящую заготовку, снимал камень с обеих сторон и заранее следил, чтобы после следующих ударов оставалась возможность исправить форму. В начале работы хороший режущий край часто вообще не появлялся. Ученику хотелось остановиться и пользоваться тем, что уже получилось, а мне приходилось показывать, зачем снимать ещё несколько кусков и почему слишком ранний удобный край потом только мешает.

Хабилисы были способны этому научиться. Космач, мальчик из группы, которая однажды оставила у нас несколько молодых на сухой сезон, на одинаковых округлых заготовках копировал меня с такой точностью, что Каай долго ему проигрывал. Он запоминал положение камня, направление удара, порядок перехода с края на край и даже мою привычку несколько раз проверять заготовку ладонью перед следующим сколом.

Потом я дал обоим камни другой формы и ничего не показал. Заготовка Космача оказалась плоской и широкой. Он начал с привычного места, снял слишком большой кусок, нахмурился и попробовал продолжить знакомую последовательность с противоположной стороны. Второй скол тоже получился не таким, как на прежних заготовках. Космач сердился и снова повторял знакомые удары, хотя на этом камне они давали другой результат.

Каай долго вообще не бил. Он переворачивал вытянутую заготовку, трогал края, примерял ударный камень, потом начал с другого места, чем я обычно показывал. Первый скол получился плохо, поэтому он остановился, изменил положение и попробовал иначе. В итоге его орудие было хуже лучших вещей Космача, но он сам приспособился к непривычной заготовке.

По одному такому случаю сравнивать их было бессмысленно. На следующий день Космач вылепил отличную чашу, а Каай испортил две, потому что не захотел ждать, пока они высохнут. Хабилис мог оказаться терпеливее, внимательнее и точнее конкретного эргастера, а эргастер — ленивым, вспыльчивым или просто равнодушным к работе, которая ему не нравилась.

За годы я учил десятки детей, и тогда разница стала заметной. Хабилис чаще пытался повторить уже выученный способ как можно точнее. Эргастер чаще менял его сам, если камень, древесина или сама задача отличались от тех, на которых его учили. Так происходило не со всеми и не каждый раз, но достаточно часто, чтобы я перестал считать это случайностью.

29

За годы совместной жизни я давно перестал мысленно пересчитывать сигналы хабилисов. Гораздо интереснее было смотреть, что человек делает, когда не знает готового знака или привычного способа действия. В смешанной группе такие случаи возникали постоянно: попадался новый материал, незнакомая вещь, чужой человек или работа, которую раньше никто при нём не делал.

После сильного дождя один из очагов погас, а привычные тонкие ветки отсырели. Я расколол более толстую ветвь и показал Космачу сухую сердцевину: внутри осталось сухо, значит, отсюда можно взять трут. Он понял и нашёл ещё несколько таких же веток. Через несколько дней сердцевина другого растения тоже была влажной, зато сухой волокнистый слой сохранился под внешней оболочкой. Космач стоял рядом и ждал, пока я покажу, что делать. Каай увидел первый разрез, сам раскрыл второй стебель, а затем проверил третий, уже другой формы.

Я показал Кааю: внутри одного стебля сухое место нашлось, значит, его стоит искать и в другом. Он ответил своим сочетанием знаков и сразу раскрыл следующее растение. Потом я убрал оба разрезанных стебля и попробовал спросить о том же без них. Каай несколько раз переспросил и в конце показал, что меня не понимает. Когда я дал ему новый стебель, он снова начал искать сухой слой внутри. У эргастеров такие попытки перенести знакомый способ на новый предмет я видел заметно чаще, чем у хабилисов, хотя отдельный хабилис вполне мог учиться лучше отдельного эргастера.

Имена позволяли говорить об отсутствующем человеке намного проще. Однажды Ууква ушёл к реке вместе с Кха, и молодая женщина из гостей произнесла «Ууква», показала направление и задала вопрос. Все сразу поняли, о ком речь, хотя его не было рядом. Ей не пришлось напоминать про хромоту, родственников или последнюю охоту, чтобы указать именно на него.

Откуда взялось имя Ууквы, я узнал много позже. Маленький эргастер увидел лягушку и выкрикнул звук, похожий на «ква». Ууква засмеялся, а Кха добавил старый сигнал удивлённого интереса и повторил имя целиком. Дальше мне объяснили жестами, что в детстве Ууква постоянно лез к воде за лягушками и всем мешал своим любопытством. Когда-то сочетание описывало его привычку. Теперь «Ууква» означало самого человека, и о лягушках при каждом обращении никто не думал.

С Хурааа получилось почти так же. Первые посетители ещё узнавали в имени старый возглас радости, удачи и хорошей встречи. Я выбрал его потому, что по значению он был ближе всего к знаку, которым когда-то назвала меня Счастье; настоящее имя из первой жизни я давно забыл. Для детей, родившихся у стены, объяснение уже не требовалось: Хурааа был моим именем. Ууква со временем начал укорачивать последнее «а». Я поправлял его, а он нарочно произносил ещё короче и смотрел, замечу ли.

Ууква вырос и перестал относиться ко мне как к человеку, которому обязан жизнью. Он спорил со мной о маршрутах, еде, женщинах и правилах, мог сделать по-своему, если считал меня неправым, а на следующий день спокойно работать рядом. Меня такое отношение полностью устраивало. Я вытащил его из драки и вылечил ногу не для того, чтобы он всю жизнь соглашался со мной.

30

Жила умер на девятый год после нашего прихода. Последние месяцы он всё хуже жевал, редко уходил далеко от стены и быстро уставал, хотя мягкая пища из горшков позволяла ему есть заметно лучше, чем при одном сушёном мясе и жёстких корнях. Он просто старел, и день за днём сил оставалось меньше.

За день до смерти старик сидел возле мастерской и учил Космача работать коротким копьём. Никакой общей теории он не объяснял. Каждый раз, когда мальчик слишком широко открывал бок, Жила бил его по локтю, заставляя менять положение. Космач сердился, пробовал снова и получал следующий удар, пока старик наконец не отобрал оружие, один раз показал движение целиком и вернул.

Утром дети нашли Жилу неподвижным и позвали взрослых. Старик умер ночью без заметной борьбы. Резкий пришёл позже и долго стоял рядом, трогая языком пустое место на месте выбитого зуба. Они так и не стали друзьями, но с возрастом Резкий перестал постоянно задирать старика и перед сложной охотой иногда сам приходил к нему за советом. Жила давно уступал молодым в силе, зато лучше многих знал, как ведёт себя раненое животное и что человек обычно делает в драке.

Жилу разделали вместе с остальными умершими, и я не мешал. Дуру я когда-то закрыл камнями только потому, что не смог спокойно смотреть, как съедят тело человека из моего прежнего мира. Остальные этого обычая не переняли, да я и не пытался их учить.

Серый прожил намного дольше Жилы. Лучшим мастером он никогда не был, зато перед большой работой я привык сначала искать его глазами. Он раньше молодых замечал, что вода хуже уходит по канаве, сухих семян осталось меньше, чем кажется, свежую рыбу положили не туда или трещина у основания стены после дождей стала шире. Молодые обычно обращали внимание, когда проблема уже мешала. Серый замечал её раньше.

Тонкая к тому времени почти полностью забрала у меня обучение керамике. Построить печь с нуля без знакомого образца она, скорее всего, не смогла бы, зато весь обычный процесс знала лучше большинства. Если ребёнок спешил, Тонкая не тратила время на длинные объяснения. Брала два одинаковых куска глины, один сушила как надо, а второй позволяла поставить ближе к жару. Когда второй трескался, ребёнку показывали оба и возвращали к работе. После такого он обычно уже не торопился.

Прыгун всё чаще уходил с приходящими группами. Сначала на день, потом на неделю, затем пропал почти на сезон и вернулся с новостями о большой эргастерской группе выше по реке, где уже пользовались составными копьями и умели самостоятельно получать айяйии. Рассказывал он по-прежнему через конкретных людей, воду, еду, драки и направления, но благодаря ему я впервые начал регулярно узнавать, что происходит далеко за пределами стены.

Позже Прыгун ушёл снова и больше не вернулся. Через год Кха сообщил, что видел его далеко к югу с другой группой. У Прыгуна была переноска, а двое людей рядом несли составные копья, сделанные явно не в нашей мастерской. Проверять рассказ я не пошёл. Когда-то я наверняка потратил бы недели, лишь бы самому увидеть, что стало с моим учеником. Теперь мне хватало того, что Прыгун жил среди других людей и пользовался тем, чему научился у стены.

31

Каай вырос высоким эргастером, и через много лет я уже смотрел снизу вверх в лицо человеку, который в детстве был тощим мальчишкой и прятался за Ууквой. Он уверенно добывал и поддерживал огонь, хорошо работал камнем, хуже Тонкой обращался с керамикой и любил охоту. Если для копья не находилось привычного материала, Каай подбирал замену и менял крепление. Крупные рубящие орудия получались у него не идеально, но перед первым ударом он уже представлял, что собирается сделать с конкретной заготовкой.

Когда пришла группа Кха, Каай решил уйти с ними. Я не пытался удерживать его: выросший человек мог искать родственные связи, партнёров, другой кормовой район или просто жизнь среди людей, которых выбрал сам. Перед уходом Каай пришёл ко мне вместе с Ии и ещё несколькими подростками, долго обсуждал что-то без моего участия, затем показал на пустое место справа в моей нижней челюсти.

Сначала я решил, что Каай спрашивает о старой травме. Тогда он указал на Резкого, у которого не было того же правого нижнего центрального резца, потом на свой зуб, на меня, на Резкого и на предстоящий уход. До меня дошло, чего он хочет, и я сразу запретил. Мой зуб выбили камнем в драке, Резкому его выбил Жила, никакой пользы в такой потере не было. Каай всё выслушал и снова показал, что хочет уйти без этого зуба.

На следующее утро зуба у него уже не было. Резкий сидел рядом и выглядел настолько довольным, что спрашивать, кто помог, не требовалось. Возле них лежали короткая твёрдая палочка и камень. Каай прижимал ко рту мокрую повязку, морщился от боли, но явно был доволен тем, что сделал.

Мне всё равно пришлось промыть рот, осмотреть десну и убедиться, что вместе с зубом не повреждена челюсть. Зуб вышел целиком; следующие несколько дней я следил, не начинается ли воспаление. Каай ушёл из стены без правого нижнего центрального резца, а я был уверен, что на этом нелепость закончится.

Через два года Ии потребовала того же. Для неё отсутствующий зуб уже означал не только взрослость. Она показывала на Хурааа, стену, обучение и знак «умею»: хотела, чтобы снаружи узнавали человека, который вырос здесь и знает наши способы работы. Я снова запретил, а она просто нашла Резкого. После третьего такого случая я запретил выбивать зубы внутри стены. Подростки стали выходить наружу и делать это там.

Ещё через несколько лет младшие заранее спрашивали, когда им тоже выбьют зуб. Люди снаружи уже замечали этот пробел во рту и знали, что такой взрослый, скорее всего, вырос у стены и умеет обращаться с айяйии, составным оружием и другими привычными здесь вещами. Я по-прежнему считал этот обычай бессмысленным и вредным, но запретить его не смог.

32

Со временем я сбился со счёта, сколько детей выросло у стены. Сначала помнил каждого, потом одни уходили, другие возвращались, приводили собственных детей, кто-то погибал, а новых становилось всё больше. К моей глубокой старости через поселение прошло точно больше сотни хабилисов и эргастеров.

У разных выпускников лучше получались разные вещи. Один лучше охотился, другой работал с глиной, тканью или шкурами, а кому-то отдельные операции давались с трудом. Но прежде чем отпустить выросшего ребёнка с чужой группой, я добивался хотя бы основного. Он должен был сам получить айяйии, подготовить трут, поддержать и перенести огонь; сделать обычные каменные орудия и составное копьё; обработать древесину и шкуру; скрутить верёвку; приготовить и сохранить пищу; слепить и обжечь простой сосуд; ухаживать за полезными растениями и понимать своё место в коллективной охоте. Ещё я требовал уметь изготовить хорошее двусторонне обработанное рубящее орудие, похожее на те, которые намного позже назовут раннеашельскими. Ткачество, сложную керамику, строительство и другие ремёсла осваивали уже те, кому это давалось и нравилось.

Потом выпускники начали приносить обратно способы, которым я их не учил. Один вернулся с копьём, где обвязка лежала иначе. Я уже хотел переделать крепление, но он не дал и показал, что в его группе так делают несколько лет. При их волокне новая обвязка действительно держала лучше. Пришлось оставить копьё в покое и признать, что здесь он разобрался без меня.

Другой принёс тяжёлый горшок с очень толстой стенкой. Сначала я решил, что сосуд сделан плохо, а потом выяснил: его вообще не носят. Горшок наполовину вкапывают в землю и держат в нём воду. Толстую стенку труднее нормально обжечь, зато в земле такой сосуд реже разбивается от случайного удара и меньше трескается при резкой смене температуры. В той группе горшком пользовались не так, как у нас, поэтому и делать его начали иначе.

Не всё, чему учились выпускники, сохранялось после их ухода. Один прекрасно добывал огонь, но через год погиб от укуса змеи; его новая группа успела научиться только сохранять угли. Другой поселился там, где не было привычного обсидиана, и со временем снова стал пользоваться более простыми местными отщепами. Третий хорошо делал составной топор, но никого не научил всей работе. Его дети умели пользоваться готовым топором, а когда тот сломался, нового сделать не смогли.

Иногда забывали всего один этап. Люди помнили про смолу, но переставали правильно готовить поверхность древка. Наконечник держался хуже, и следующее поколение решало, что такое крепление вообще ненадёжно, после чего возвращалось к простому копью. Иногда всё происходило совсем наоборот. Один эргастер с севера заменил нашу смолу другой смесью, и в жару она держала лучше. Самого этого человека я никогда не видел: он научился у кого-то, кто когда-то учился у Каая.

О таких случаях я расспрашивал всё подробнее. Человек, которого я никогда не встречал, мог научиться у моего ученика или у ученика моего ученика, приспособить способ к своим материалам и показать его другим. Иногда часть работы забывали, и получалось хуже. Иногда, наоборот, находили решение, до которого я сам не дошёл.