Часть V

Старая Хр-Аао — Старая Лань — перестала ходить в дальние выходы, когда начала плохо видеть и отставать от фуражиров. Она сидела возле волокна, сортировала стебли и учила детей скручивать нити. Каждый вечер получала полную порцию еды. Однажды она отобрала у мальчика слабую верёвку и заставила переделать. Я вспомнил Шшр-Аао, которую моя прежняя группа убила, когда та перестала поспевать.

Кк-Аао давно перестал считать себя пленником и сам участвовал в захватах чужих групп. Однажды его команда привела женщину с двумя детьми после короткой драки. Кк-Аао спокойно помог связать взрослых и разгрузить добычу, хотя много лет назад точно так же привели его самого. К вечеру он уже спорил о своей добавке за удачный захват.

Во время дальнего выхода крупный олень распорол Айш-Ау-уу бедро рогом, и кровь остановить не сумели. Тело принесли вечером вместе с добычей, разделали и положили мясо в общую кучу. Его женщина плакала, пока снимали мясо с ног, но никто не счёл это причиной выбросить пригодную пищу. Правило Ооу-аммы касалось живого человека: пока тот способен жить и работать, его выгоднее сохранить; после смерти запрета на человеческое мясо здесь не было.

Когда Топ-Крум умер после короткой болезни с сильным жаром, его тело утром унесли к разделочному месту. Я ожидал увидеть круг пустым хотя бы один день, но молодой мужчина закрепил диск, проверил ось и продолжил вчерашнюю партию сосудов, а второй ученик занялся обжигом. По форме новые горшки немного отличались от тех, что делал Топ-Крум, но оставались такими же тонкими и пригодными для работы.

Ооу-амма пришёл только после полудня, долго рассматривал один из ещё сырых сосудов, провёл пальцем по стенке и вернул мастеру. Никакого нового приказа не понадобилось: ученик продолжил работу, начатую учителем.

Некоторые взрослые быстро нашли неприятный способ использовать награду за обучение. Один мужчина заставлял шестилетнего сына обрабатывать древко тяжёлым скребком и трижды ударил его за ошибки. Ребёнок устал, порезал ладонь и после этого вообще отказался брать инструмент. Вечером мужчина громко требовал добавку за обучение. Ооу-амма выслушал его, потом ребёнка и двух людей, работавших рядом, и отказал. На следующий день правило уточнили: награждать не за сам факт урока, а только если ученик действительно научился выполнять работу. После этого бесполезное обучение перестало приносить добавку.

С возрастом Наркоша всё чаще оставался внутри колючей стены. Когда я познакомился с ним, он и так редко ходил далеко, но ещё мог пройти несколько километров к новой ловушке или месту сбора растений. Теперь даже короткий выход утомлял. Он сильно растолстел, колени болели после долгого сидения, а при подъёме иногда хватался за ближайшую жердь. Я предлагал есть меньше жирного мяса. Ооу-амма однажды выслушал меня, посмотрел на кусок жареного жира в руке и спокойно доел его. После этого я ограничился тем, что следил за отёками, дыханием и болью, не рассчитывая изменить человека, который сознательно выбрал собственные удовольствия много жизней назад.

Сильные галлюциногены он тоже стал принимать реже, но не отказался. Обычный буль-оуу переносил нормально, а после редких грибов всё чаще лежал половину следующего дня с головной болью и сухостью во рту. Это раздражало его, но не настолько, чтобы прекратить эксперименты. Иногда он несколько недель ничего нового не пробовал, потом фуражиры приносили незнакомый вид, и осторожность заканчивалась в тот же вечер.

При всём этом работать с обычными смесями он продолжал точно. Если рука дрожала, отмерять компонент поручал ученице. Если света не хватало, подозрительный гриб оставлял до утра. Если человек после вчерашней дозы выглядел слишком заторможенным, сегодня получал меньше независимо от того, насколько громко просил. Ооу-амма мог рисковать собой, но запас буль-оуу для нескольких сотен людей старался не превращать в тот же эксперимент.

Однажды дальняя команда принесла мужчину после укуса змеи. Два прокола находились немного выше щиколотки. Пока его несли, нога распухла почти до колена, кожа блестела, человека тошнило, а пальцы дрожали так, что он не мог удержать чашку. Охотники успели рассмотреть змею и показали короткое толстое тело с широкой головой. Ооу-амма выбрал из запасов два растения: одно пошло в слабый отвар, второе — во влажную массу на повреждённую ногу. Я спросил, насколько это помогает. Он не стал обещать спасение: после похожих укусов часть людей выживала, часть умирала, и надёжного противоядия у него не было.

Мужчине стало хуже ночью. Под утро он перестал нормально отвечать, а через несколько часов умер. Наркоша ещё раз расспросил тех, кто видел змею, проверил использованные растения и объяснил ученикам: один смертельный исход не доказывает бесполезность средства, но и несколько удачных случаев не делают его надёжным противоядием. После этого я особенно внимательно запоминал, где он говорил «не знаю» и где отличал наблюдение от уверенности.

За годы рядом с ним я добавил к своим знаниям десятки местных растений, грибов и способов обработки. Некоторые пригодились только в этом районе. Другие могли встретиться ещё во множестве будущих жизней. Ооу-амма, в свою очередь, перенимал у меня то, что касалось перевязок, очистки ран, простых шин и наблюдения за состоянием человека. Мы редко делили знания на «мои» и «его». Если способ работал лучше, его начинали применять те, кто занимался больными.

Однажды плохо стало уже мне. После дальнего выхода я вернулся с резью в животе, а к ночи начались рвота и понос. Воду удавалось удержать только по нескольку глотков. Ооу-амма отогнал человека, который принёс обычный вечерний буль-оуу, и сам остался возле моей шкуры. Он не пытался заглушить всё сильным отваром: давал пить понемногу, следил, когда я перестаю мочиться, проверял, не появляется ли кровь, и заставлял отдыхать, хотя я несколько раз пытался подняться. Ночью я просыпался от жажды и каждый раз находил рядом сосуд с водой и его самого, сидевшего у костра. Один раз он задремал, прислонившись к жерди, но проснулся от моего движения раньше, чем я успел дотянуться до воды, и снова заставил пить маленькими глотками. К утру он ругался уже потому, что я хотел работать, а не потому, что состояние ухудшалось.

Через два дня я смог нормально есть, ещё через несколько вышел к хозяйственным группам. Ооу-амма не получил за эти ночи ни добавки, ни мяса сверх обычной доли и ничего не мог узнать о грибах, пока сидел рядом со мной. Он просто не ушёл. После этого, когда его собственные колени начали всё чаще подводить и приходилось помогать ему подняться со шкуры, мне не требовалось объяснять себе, почему я остаюсь рядом. Наши знания всё чаще смешивались: он знал местные вещества лучше меня, я лучше помнил способы обработки ран и травм, а решение мы выбирали по тому, что работало у конкретного человека, а не по тому, кто первым его предложил.

Жители площадки не держались с Ооу-аммой как с недоступным вождём. Женщина могла обругать его за то, что он мешается возле кухонного костра, ребёнок без разрешения хватал за руку, старик спорил о дозе. Но удачно вернувшийся фуражир первым делом искал его у костра, раненого несли к нему или к обученным им людям, а вечером каждый старался, чтобы Ооу-амма услышал о хорошей работе. Для молодых, родившихся здесь, он был рядом столько, сколько они себя помнили.

К этому времени выросли уже дети тех, кого я сам помнил детьми. Молодая женщина, родившаяся на площадке, привела к сортировке свою дочь и показывала ей различия между двумя грибами, хотя сам Наркоша никогда эту женщину не учил. На другом краю мужчина из бывшей пленённой семьи учил сына делать боло способом, который когда-то перенял у местного мастера.

Один из мальчиков, которых привели пленниками уже после меня, к этому времени вырос и сам начал ходить впереди небольшой фуражирской команды. В первые недели он дважды пытался бежать и долго отказывался пить буль-оуу. Теперь вечером спорил с местным мужчиной о том, кто первым заметил следы лошади, и требовал свою добавку на том же основании, что остальные. Его младшая дочь сидела возле матери и училась плести циновку. Я помнил его связанным ребёнком; он самой этой части жизни почти не помнил.

Я всё ещё не знал, хватит ли двух или трёх поколений, чтобы сложные навыки пережили исчезновение буль-оуу. Но теперь передача шла уже между местными: взрослые учили детей и получали дополнительную награду только тогда, когда ученик действительно начинал работать самостоятельно.

Собственные метки Счастью я продолжал оставлять на дальних маршрутах. Фуражиры уже знали ток-ток-аа и сообщали о необычных кучках камней, но ни одна не принадлежала ей. Я не заставлял людей искать специально: достаточно было, что десятки глаз смотрят по дороге и знают, что знакомую форму нельзя ломать. В одной из новых записей я указал направление к площадке Ооу-аммы. Если Счастье когда-нибудь пройдёт здесь, ей будет проще понять, куда ушёл мой след.

К двадцати годам я уже большую часть времени проводил как взрослый мужчина сообщества. Ходил с фуражирами, лечил, помогал разбирать новые растения и при необходимости заменял Ооу-амму у вечерних горшков. Он всё чаще оставался сидеть, пока я ходил между людьми с добавкой. Люди принимали это без особого обсуждения: за годы они привыкли, что я работаю рядом с ним и знаю дозы не хуже нескольких старших учениц.

С возрастом Ооу-амма всё чаще говорил о том, что одного поколения для закрепления навыков мало. Если нынешние дети вырастят своих детей в том же порядке, часть привычек закрепится сильнее. Ему самому ни разу не удавалось прожить достаточно долго, чтобы удерживать одну систему через два-три поколения.

Однажды, проверяя мешки с сушёными грибами после влажных дней, он прямо попросил меня продолжить, если умрёт раньше. Я уточнил, что для него обязательно. Ооу-амма перечислил не рецепты — рецепты всё равно менялись вместе с сырьём, — а порядок: общая гарантированная еда вечером, буль-оуу как поощрение, дополнительная награда за полезное, возможность чужому стать братом, несколько учеников на каждый сложный навык и обязательное обучение детей рядом с работой взрослых. Если всё это продержится ещё два-три поколения, он считал эксперимент удачным.

Я обещал продолжить этот порядок, если переживу его. Отказывать ему после всех лет рядом я не собирался: почти всё, что здесь знал о местных ядах, грибах и лечении, я получил от Ооу-аммы, а многие вечера мы просидели вместе над больными и новыми смесями, и спорили о том, что действительно помогает.

Ооу-амма всё равно не собирался добровольно превращаться в спокойного старика. Однажды фуражиры вернулись с северо-запада и принесли три высушенных гриба, которых раньше здесь не было. Шляпки потемнели при сушке, пластинки оставались необычно светлыми, запах отличался от похожего вида, который я знал. Наркоша долго рассматривал находку, соскоблил ножом немного ткани и объявил, что попробует вечером.

Я предложил сначала оставить грибы ещё на несколько дней и попробовать совсем маленький кусок. Ооу-амма ответил, что они уже высушены и ждать ему незачем. Я показал размер порции, который считал разумным. Он отломил примерно столько, посмотрел на остаток и добавил ещё. На мой вопрос ответил просто: «Всё равно меньше целого гриба». Спорить дальше смысла не было, поэтому я остался рядом.

Первые часы не отличались от десятков прежних опытов. Ооу-амма много смеялся, рассматривал пальцы и пытался поймать тонкие цветные нити, которых я не видел. Потом начал хватать что-то над костром и дважды едва не сунул руку в огонь. Я пересадил его дальше. Через некоторое время возбуждение уменьшилось. Он лёг на шкуру и ещё долго разговаривал с кем-то рядом, хотя кроме нас никого не было.

К полуночи дыхание оставалось ровным. Я проверил его несколько раз, убедился, что он нормально реагирует на прикосновение, и лёг неподалёку. За годы я видел его в куда более странных состояниях. Никто на площадке тоже не считал происходящее поводом для тревоги.

Меня разбудил низкий протяжный звук. Сначала я решил, что Ооу-амма снова разговаривает с тем, кого видит только он. Потом услышал попытку повторить моё имя и понял, что звуки не складываются в нормальные слова.

Ооу-амма лежал на спине. Правая рука вытянулась вдоль тела и не двигалась, левая цеплялась за шкуру. Один угол рта опустился. Когда я приблизился, глаза сразу нашли меня, и по взгляду было видно, что сознание сохранилось. Я попросил поднять левую руку — он сделал это медленно, но точно. Правую поднять не смог. Нога с той же стороны почти не слушалась, речь превратилась в мычание, точные жесты одной рукой тоже не получались.

Инсульт я видел много раз. Иногда после него человек частично восстанавливался, иногда возвращалась речь, иногда состояние ухудшалось за несколько часов. Здесь поражение сразу выглядело тяжёлым. Мы не могли восстановить кровоток в повреждённой части мозга или остановить внутреннее кровотечение, если причиной было оно. Оставалось следить за дыханием, глотанием и не давать ему захлебнуться.

Шум разбудил ближайших людей. Принесли воду, позвали женщин, занимавшихся лекарственными растениями. Я не позволил вливать жидкость в рот, пока не проверил глотание. Ооу-амма понимал голоса и следил глазами за теми, кто подходил, но до утра речь и правая сторона тела не восстановились.

Следующий день прошёл возле его шкуры. Дети садились рядом и молчали, старики приносили мягкую еду, фуражиры после возвращения сначала подходили к нему и только потом разгружали мясо. Вечерний буль-оуу пришлось раздавать мне вместе с ученицами. Никто не спорил о том, кто имеет право стоять возле горшков; всех интересовало другое — когда Ооу-амма снова сможет сесть на своё место.

К вечеру левая рука стала слабее. Он ещё мог проглотить несколько ложек жидкой еды, если я давал очень медленно, но быстро уставал. Ночью люди наконец разошлись. Возле нас оставили два костра и несколько сосудов с водой. Я сидел рядом, переворачивал его время от времени и следил за дыханием.

Ооу-амма несколько раз пытался поднять левую руку и явно хотел что-то сообщить. Общий язык слишком часто требовал двух рук и точных движений пальцев. Я взял его за запястье и предложил самый простой способ ответа: один раз моргнуть, если понимает меня. Он медленно закрыл глаза и снова открыл. На вопрос о боли ответил так же.

Я дал небольшую дозу обезболивающего, которым мы много лет пользовались при тяжёлых ранах. Через некоторое время лицо немного расслабилось, но движение не вернулось. Ооу-амма понимал происходящее, поэтому решать за него я не собирался.

Я долго не мог задать следующий вопрос. Слёзы мешали видеть его лицо. Он лежал в сознании и понимал происходящее, но не мог ни говорить, ни самостоятельно изменить положение тела. Я знал Ооу-амму достаточно хорошо, чтобы не решать за него, хочет ли он продолжать так жить.

Я наклонился ближе и попросил: если он хочет, чтобы я прекратил это, пусть моргнёт несколько раз подряд, не один. Ооу-амма отчётливо моргнул три раза. Я подождал, повторил вопрос другими простыми жестами и снова получил три моргания.

Я знал, что произойдёт, если кто-нибудь увидит нож в груди Ооу-аммы. Эти люди прожили с ним десятилетия, многие родились уже при нём, а наш общий жестовый язык для них ничего не объяснял. После удара у меня, скорее всего, не будет времени даже попытаться.

После второго ответа сомнений в его выборе не осталось. Я достал каменный нож, раздвинул шкуру на его груди и нащупал промежуток между рёбрами слева. Ещё раз посмотрел ему в глаза, поставил остриё и сказал, что выполню его просьбу.

Удар основанием ладони по рукояти загнал камень глубоко. Я навалился сверху и вдавил нож ещё дальше. Ооу-амма резко выгнулся, левая рука схватила меня за предплечье. Из горла вышел короткий хрип. Несколько сокращений прошли по телу, потом пальцы разжались.

Женщина у соседнего костра увидела кровь первой и закричала, что Хураа убил Ооу-амму. Люди проснулись почти одновременно. Я успел вытащить нож, когда камень ударил в висок. Второй попал в плечо. Копьё вошло сбоку под рёбра раньше, чем я поднялся с колен, ещё одно ударило в спину. Я упал вперёд на тело Ооу-аммы. Последний наконечник вошёл уже в неподвижное тело.

Научная справка

Время и Homo antecessor. Основные человеческие останки из подуровня TD6.2, или «слоя Аврора», Gran Dolina в Сьерра-де-Атапуэрка относятся примерно к 850 тысячам лет назад. Их относят к Homo antecessor. Анализ белков зубной эмали помещает эту форму близко к сестринской линии, связанной с более поздними Homo sapiens, неандертальцами и денисовцами, а не подтверждает её как прямого предка какой-либо одной из этих линий.

Человеческие останки и каннибализм. После раскопок 2026 года минимальное число людей, представленных в TD6.2, оценивается примерно в 13–15; подтверждено не менее шести взрослых. На костях взрослых и молодых людей есть порезы и следы ударного раскалывания. В 2025 году у ребёнка примерно двух–четырёх лет был найден второй шейный позвонок с порезами, связанными с отделением головы. Человеческие остатки лежат вместе с костями животных и каменными орудиями; сходный характер разделки и извлечение пищевых тканей служат основанием для интерпретации находок как пищевого каннибализма.

Формирование комплекса Gran Dolina. Gran Dolina — карстовая полость, заполненная мощной толщей плейстоценовых отложений. Седиментологический анализ TD6 показывает, что часть костей и каменных изделий попала внутрь из зоны входа и с прилегающего склона вместе с потоками воды, грязевыми и гравитационными перемещениями. Поэтому разделка людей и животных могла происходить у входа или непосредственно снаружи, а не глубоко в пещере.

Каменная технология. Комплекс TD6 относится к Mode 1: небольшие отщепы, ядрища, зубчатые и выемчатые орудия, скребки и отходы производства. Характерного массового производства крупных ашельских рубил и кливеров в TD6 не обнаружено. Использовались местные кремни, кварцит, песчаник, кварц и известняк; качественное сырьё выбирали осознанно, а часть последовательностей обработки выполняли непосредственно на месте.

Климат. Новый высокоразрешающий палеоклиматический ряд с юго-западной окраины Иберии показывает, что интервал примерно 930–790 тысяч лет назад включал несколько особенно холодных и сухих фаз. Для MIS 22 реконструируется экстремальная засуха продолжительностью около 32 тысяч лет, начавшаяся примерно 900 тысяч лет назад. При этом главный комплекс TD6.2 чаще связывают с последующим MIS 21 и в среднем более тёплой и влажной обстановкой. Эти данные относятся к крупным временным и пространственным масштабам и не позволяют восстановить погоду отдельных десятилетий в районе Атапуэрки; условия на полуострове в этот период были сильно неоднородны.

Ресурсы и каннибализм. Моделирование доступных пищевых ресурсов для TD6 показывает продуктивную экосистему, способную поддерживать людей и крупных хищников. Поэтому каннибализм в TD6.2 нельзя сводить только к длительному отсутствию обычной животной пищи.

Фауна. В TD6 найдены лошади, несколько форм оленей, крупные полорогие, кабаны и носороги. Среди хищников представлены пятнистые гиены, древние волкоподобные псовые, рысь, лисица, медведи и мелкие куньи. Раннеплейстоценовая Иберия также была населена крупными кошачьими, поэтому конкуренция людей с гиенами у туш и нападения большой кошки экологически допустимы.

Растительность и вода. Для горизонтов, близких к TD6.2, реконструируется мозаичный ландшафт из открытых участков, влажных лугов, древесной растительности у воды и лесных пятен. Карстовый район Атапуэрки связан с источниками, ручьями, заболоченными участками и пещерными полостями, которые могли многократно использоваться людьми и животными как устойчивые ориентиры.

Минеральное сырьё. К югу и юго-востоку от Атапуэрки, в Сьерра-де-ла-Деманда, известны медные и полиметаллические проявления. В районе San Adrián de Juarros описаны медные минерализации, в том числе связанные с серебром; у Urrez известна свинцово-сурьмяная минерализация Santa Rufina. Эти геологические системы намного древнее плейстоцена, поэтому соответствующее сырьё существовало во время действия главы, хотя положение конкретных открытых выходов сотни тысяч лет назад не восстанавливается.

Органические технологии. Дерево, шкуры, растительные волокна, смолы, корзины, верёвки и циновки сохраняются на временном масштабе сотен тысяч лет намного хуже камня и кости. Археологический комплекс TD6 поэтому не позволяет восстановить полный набор органических технологий каждой группы, пользовавшейся этой территорией.