Часть IV

Я подошёл к Ооу-амме после утренней работы, пока он ещё ничего не пил. Перед ним сидели две женщины и девочка, разбиравшие вчерашний сбор. За две недели мне уже позволяли помогать с обычными видами, поэтому я сел с краю и начал раскладывать знакомые грибы. Один оставил перед собой: шляпку узнавал, а у основания ножки цвет отличался. Ооу-амма разломил его, показал женщине мякоть на срезе и переложил в отдельную кучку. Я перебрал ещё несколько и всё никак не решал, с чего начать.

Ооу-амма первым нарушил молчание. Не повышая голоса и не отсылая женщин, он сложил пальцы в знакомую последовательность общего языка попаданцев: «И кто ты? Мы встречались в прошлых жизнях?» До этой секунды я был уверен, что сам выбираю момент раскрытия.

Я назвал себя на общем языке: Хураа, Радость, и показал, что раньше мы не встречались. Он ответил, что имя слышал, а потом спросил старое, из первой жизни. Я попытался вспомнить его и не стал изображать уверенность там, где её давно не осталось. Ооу-амма усмехнулся и показал на себя: своё прежнее имя он тоже забыл, а нынешнее менять не собирался. Имя ему нравилось; Мама Кайфа действительно подходила этому человеку лучше любого варианта, который я мог предложить.

Он спросил, кто рассказал мне о Наркоше. Я назвал Счастье и нескольких других попаданцев, от которых слышал похожие истории. Ооу-амма сразу спросил, где Счастье сейчас. Ответа у меня не было: мы не встречались очень давно, метки я оставлял, но свежих её знаков не находил. Ооу-амма тоже жил с ней когда-то давно и ничего нового сообщить не мог.

— Узнал по грибам? — спросил он уже без жестов, тихой местной речью, когда женщины отвернулись к своей кучке.

Я показал на маску, три горшка и мешки с ядовитыми грибами.

— По грибам, отварам и тому, что ты даже на шкуру большой кошки нормально не посмотрел.

— Хорошая шкура, — согласился он. — Но грибов тогда принесли больше.

Он хотел знать, почему после первого удара в живот я больше не пытался с ним заговорить. Я ответил прямо: мне было интересно пожить здесь обычным новым братом и посмотреть, что происходит без объяснений самого хозяина. За две недели я увидел раздачу пищи, наказания, обучение, включение пленников и то, как мои прежние родичи начали стараться ради вечерней чашки. После этого я задал вопрос, который оставался после всех наблюдений.

— Ты их дрессируешь?

— Да, — ответил Ооу-амма без малейшего недовольства.

Ооу-амма объяснил, что полезное действие должно быстро приносить приятное последствие, а вредное — неприятное. Человек принёс мясо, нашёл грибы, хорошо сделал работу или научил ребёнка — вечером получал больше. Соврал, разбил вещь по небрежности, полез в драку или попытался сбежать — терял награду, получал удар, а при серьёзном сопротивлении становился едой. Наркоша не ждал, пока местный поймёт пользу сложного порядка. Ему было достаточно, чтобы человек повторял нужное действие.

Я сказал, что по старым рассказам Наркоша почти ничем не интересовался, кроме грибов, ядов и очередной возможности чем-нибудь закинуться. Ооу-амма ответил, что в некоторых жизнях всё именно так и было. Потом ему надоело самому ходить за каждым растением и грибом, и за многие следующие жизни он научился устраивать всё так, чтобы нужное приносили другие.

Ооу-амма начал с нескольких сборщиков. Те бросали грибы ради первой найденной туши, поэтому пришлось наладить охоту и сделать возвращение в лагерь выгоднее еды на месте. Большую добычу требовалось быстро перерабатывать и хранить. Для ловушек понадобились верёвки, для дальних маршрутов — сумки и вода, для отваров — хорошая посуда. Когда людей стало больше, пришлось приучать их не разбирать добычу по семьям и не драться из-за каждого хорошего куска. Каждое следующее изменение появлялось после вполне конкретной проблемы.

Я спросил, почему тогда он спокойно учит других сортировать грибы и варить ежедневные смеси. Можно было оставить главный секрет у себя и сделать людей зависимыми ещё сильнее. Наркоша скривился: такая зависимость заставила бы его каждый день лично делать одну и ту же работу. Ему было удобнее иметь несколько людей, способных сварить обычный буль-оуу без него, хорошего гончара, мастеров по шкурам и охотников, которые сами учат подростков. Тогда своё время он мог тратить на незнакомое сырьё и новые смеси. Кроме того, он уже видел общества, которые после смерти попаданца рассыпались почти сразу, и давно перестал учить сложному делу только одного человека.

С пленниками расчёт был таким же.

— Зачем резать здорового мужчину, если он может таскать мясо много лет? — спросил Ооу-амма.

Чужого сначала заставляли выполнять простые команды. Потом кормили наравне со всеми, давали буль-оуу и постепенно убирали надзор. Если человек принимал правила, через несколько сезонов никто уже не тратил силы на его прошлое. Если снова и снова нападал или бежал, мясо становилось полезнее. Детей он считал особенно выгодными: они быстрее забывали прежнюю группу и росли уже внутри нового порядка.

Наркоша не стремился собрать как можно больше семей. Когда людей становилось слишком много, фуражирские маршруты начинали пересекаться, вокруг лагеря быстрее пустели ловушки, приходилось уходить всё дальше, а часть семей переставала возвращаться к вечерней раздаче. Нынешние восемьдесят-девяносто семей пока кормились в пределах разумного пути. Если людей станет заметно больше, Ооу-амма собирался либо отделить второй лагерь, либо позволить части семей уйти.

Потом он спросил, с кем из попаданцев я жил сам. Я назвал Счастье, Смерть, Сына Голоса, Вождя, Дуру, Умницу и Дикого — тех, чьи способы менять людей помнил достаточно хорошо. О Счастье сказал только, что мы много раз находили и снова теряли друг друга и вместе создали язык, которым сейчас разговариваем. Про остальных хватило нескольких эпизодов из совместных жизней.

Со Смертью я видел жёсткий отбор и огромные группы, в которых он пытался менять не только привычки, но и будущих людей. Сын Голоса умел связывать людей общей верой настолько крепко, что однажды сам убил меня по приказу собственного Мудрого Голоса, хотя считал лучшим младшим братом. Вождь стал моим другом, дал мне высокий ранг, а потом сам же убил, когда решил, что моё влияние стало опасным для его власти. Ооу-амма тоже жил с каждым из троих и узнавал в моих рассказах тех же людей, которых помнил сам.

Дуру я запомнил по развитому поселению и тому, как быстро она оборвала разговор, поняв, кто я. Умница предпочитала растаскивать знания через семьи и детей, а не собирать всё в одном месте. Дикий старался как можно меньше вмешиваться в естественное развитие, хотя полностью не вмешиваться человеку с миллионами прожитых жизней всё равно не удавалось. О них Наркоша знал слишком мало, чтобы добавить что-то новое.

Из своих встреч Ооу-амма коротко рассказал о Смерти, Сыне Голоса, Вожде и Счастье. Смерть, по его мнению, слишком легко выбрасывал человека целиком из-за одной неудачной черты: плохой охотник мог оказаться хорошим мастером, если его не убить раньше. Сыну Голоса Наркоша не мешал рассказывать про Мудрый Голос, пока правила действительно сохраняли детям жизнь. У Вождя ему нравилась скорость организации и не нравилась необходимость всё время держать наверху одного человека. Счастье запомнилась тем, что могла месяцами вытаскивать одного медленного ребёнка, пока не находила способ научить именно его.

Больше всего нового я услышал о Зайчике. Ооу-амма прожил с ним достаточно долго, чтобы узнать не только о постоянной погоне за женщинами. Зайчик считал, что способности попаданцев хотя бы частично передаются детям: не память прошлых жизней, а более высокая обучаемость и сообразительность. Поэтому он старался оставить как можно больше детей в как можно большем числе групп и считал это способом улучшать человечество.

Наркоша действительно видел жизнь, в которой детей Зайчика было много. Часть училась быстрее сверстников, но доказательством это не считали даже они: Зайчик уделял собственным детям больше внимания, чем обычные местные мужчины, и отделить наследственность от обучения было невозможно. Самого Зайчика сомнение не останавливало. Женщины ему нравились и без всякой теории, а теория позволяла считать любимое занятие полезным для будущего человечества.

Когда разговор вернулся к нынешнему лагерю, я спросил, зачем вообще ежедневно травить людей, если их и так каждый вечер кормят. Для моей прежней группы уже одной гарантированной еды хватило бы, чтобы держаться возле такого места. Ооу-амма ответил, что еды хватает для сытости, но не для того, чтобы люди обязательно возвращались именно сюда.

Он показал на выход из колючек. Фуражиры уходят на несколько переходов, убивают лошадь и получают мяса на несколько дней. Если их удерживает только еда, они могут сесть возле туши, жрать её сырой и потом пойти за следующим стадом. Семья найдёт хороший участок — останется там. Несколько родственников поссорятся с соседями — уйдут вместе. Еду можно найти в другом месте. Такой буль-оуу, к которому они привыкли, получался только здесь.

К вечеру людям было выгодно вернуться. Если хотелось добавки, надо было принести больше мяса или грибов, найти след, сделать хорошую вещь, починить ловушку, научить ребёнка и суметь доказать, что заслуга действительно твоя. Ооу-амма не гонял сотни людей весь день; они сами искали работу, о которой вечером можно будет рассказать.

Ооу-амме было мало того, что человек возвращается ради вечерней чашки. Он хотел, чтобы через несколько поколений мясо несли в лагерь потому, что так делал отец; чтобы дочь сортировала грибы так, как показывала мать; чтобы охотник чинил яму после проверки, не вспоминая, кто когда-то выдал первую награду. Ни в одной прежней жизни ему не удалось достаточно долго прожить рядом с одной системой и проверить, сколько поколений для этого требуется.

Наркоша сравнил свой способ с тем, что видел у других попаданцев. Сын Голоса закреплял полезные правила верой, но вместе с ними заставлял людей принимать и собственный бред. Вождь держал порядок властью и насилием, а после его смерти наверху начиналась борьба. Смерть убивал тех, кого считал неподходящими, хотя плохой охотник ещё мог стать хорошим мастером. Счастье могла месяцами возиться с одним человеком, пока не находила способ его научить, но так невозможно одновременно работать с сотнями. Ооу-амме было важно, чтобы сотни людей сами старались повторять полезные действия.

Потом он спросил, замечал ли я, сколько ашельских орудий попадалось мне в Африке по сравнению с холодными северными землями. По его версии, часть разницы оставили его собственные прежние жизни. В тёплых районах было больше грибов, растений и другого интересного сырья, поэтому он мог дольше поддерживать такие сообщества и успевал закрепить сложную обработку камня хотя бы у нескольких поколений. Здесь подходящих веществ меньше, системы распадались раньше, и люди снова возвращались к простейшим отщепам.

Я назвал другие причины, которые тоже могли влиять на распространение ашеля: разное сырьё, численность групп, миграции, климат, случайную гибель мастеров. Ооу-амма не спорил и не требовал признать свою версию правильной; он лишь несколько раз видел похожую связь в собственных жизнях. Я решил запомнить его наблюдение и посмотреть, как долго нынешние дети сохранят то, чему их учат.

Под конец я рассказал о медной и сурьмяной руде на старом маршруте. Я ожидал хотя бы вопроса о расстоянии, но Ооу-амма спросил только, зачем она мне здесь. Я назвал медь, сплавы, ножи, тесла и наконечники. Наркоша показал на женщину, раскалывавшую кость двусторонним камнем: — Они рубило через несколько поколений упрощают до отщепа, а ты им бронзу хочешь дать? Вот это сначала заставь не забыть.

Я напомнил, что металл намного лучше некоторых каменных инструментов. Наркоша согласился, но перечислил всю цепочку: руда, добыча, переноска, топливо, печь, нагрев, подбор состава, изготовление вещи и обучение следующего мастера. Один бронзовый нож местные с удовольствием возьмут. После нашей смерти его сын может использовать нож до поломки, а внук снова возьмёт первый подходящий отщеп.

— Мне эта бронза вообще зачем? — добавил Ооу-амма. — Я с копьём не бегаю. Отсюда больше десяти лет почти не выходил.

К руде мы больше не возвращались. Ооу-амма подвинул мне ещё одну кучку грибов, и мы продолжили сортировку. После этого я чаще обращал внимание не на готовые вещи, а на то, какие приёмы местные способны передавать друг другу без нашей помощи.

Вскоре у меня появился первый повод учиться у Ооу-аммы всерьёз. Фуражиры принесли мужчину, которому большая кошка распорола бедро и бок. Кишечник не был повреждён, но глубокая рана на ноге продолжала кровить, а в мышцах осталась грязь. Я остановил кровь, промыл повреждение кипячёной водой и проверил, нет ли внутри обломков. Ооу-амма принёс три растения, два велел растолочь, третье оставил рядом.

Одно из растений я знал как слабое обезболивающее. Второе раньше не использовал. Наркоша объяснил, что при такой обработке рана у местных реже начинала пахнуть и нагреваться через несколько дней. Я спросил, насколько он уверен. Вместо общих слов он показал число людей, на которых уже применял растение, и отдельно тех, кто после похожих ран умер. Выборка была небольшой, условия различались, но наблюдений хватало, чтобы попробовать. Мужчина выжил и через несколько недель снова начал ходить. После этого я стал целенаправленно запоминать местные растения вместе с Наркошей, а не только пользоваться тем, что знал из прежних жизней.

Ооу-амма знал, какая часть местного растения действует сильнее, что меняется после сушки, что опасно ребёнку, чем можно вызвать рвоту, уменьшить боль или отогнать паразитов и какой дым лучше не вдыхать. Если чего-то сам не проверял, спокойно говорил, что не знает.

Через два года одна партия второго буль-оуу заставила почти одновременно блевать нескольких работников. У женщины свело мышцы, один мужчина потерял сознание, поэтому раздачу сразу остановили. Мы собрали остатки смеси, нашли мешок, из которого брали базовые белые грибы, и перебрали его целиком. Среди обычных ножек попались несколько более тёмных. Девочка, недавно допущенная к сортировке, перепутала похожие виды и высушила их вместе.

Ооу-амма не стал убивать её и даже не ударил. Ошибка показала проблему не в ребёнке, а в порядке проверки. Со следующего дня опасно похожие виды подтверждали двое, а всё спорное откладывали отдельно. Я запомнил это не хуже названий растений: Наркоша менял правило, если оно позволяло одной случайной ошибке испортить слишком большой объём работы.

Через четыре года он тяжело заболел сам. Жар, слабость и понос за два дня уложили его на шкуру, а к вечеру люди всё равно пришли с чашками. Ооу-амма не мог долго сидеть и жестом передал раздачу мне. Обычные дозы я знал; труднее было решать, кому положена добавка. Люди кричали одновременно, спорили, приписывали себе чужие находки. Пришлось спрашивать тех, кто работал рядом, и отказывать тем, чья история не сходилась с чужими.

На-Кар получила дополнительную порцию за большую партию верёвок, фуражир — за вовремя замеченное стадо. Подросток, пытавшийся присвоить дрова сестры, остался без добавки и ещё получил палкой от Топ-Крума, когда начал спорить. Три вечера раздача прошла без Наркоши. Когда он снова смог сидеть у костра, люди уже выполняли привычные правила без его участия. После этой болезни он стал чаще говорить о том, сможет ли установленный порядок пережить его самого.

Через несколько лет я всё чаще видел, как навыки переходят от одного местного к другому без нашего участия. Молодой мужчина поправлял крепление наконечника у подростка, хотя самого мужчину Ооу-амма никогда не учил: когда-то он перенял приём у старого охотника, уже умершего. В другом месте женщина показывала дочери два похожих гриба; сама училась у На-Кар. Топ-Крум взял ученика, который ещё не родился, когда Наркоша впервые показал здесь гончарный круг.

К этому времени моё тело стало взрослым, и я уже мог весь день идти с грузом или водить небольшую фуражирскую команду. Ооу-амме, наоборот, было больше сорока; он стал ещё тяжелее, медленно вставал после долгого сидения и хуже переносил собственные сильные грибы, но за сортировкой по-прежнему замечал ошибку раньше большинства учеников.

Больше всего времени вдвоём мы проводили за растениями, лечением и новыми смесями. Однажды фуражиры принесли неизвестный стебель с горьким соком. Наркоша коснулся им языка, подождал несколько минут и сообщил, что кончик языка онемел. Мне предложил взять меньше. Я согласился только после того, как убедился, что он нормально дышит и двигается. У меня онемела часть губы, у него ещё полчаса плохо слушалась половина языка. Растение отложили для дальнейших проб.