Глава 17. Любимый сын

Вид Радости: точная видовая принадлежность не установлена

Время: около 788 тысяч лет назад

Место: большая речная котловина на юге Восточной Азии

Часть I

К тридцати пяти годам я перестал вмешиваться в каждую неправильно завязанную петлю. Несколько моих детей уже сами растили детей, внуков я иногда пересчитывал только тогда, когда надо было понять, все ли вернулись к вечеру, а вся наша группа разрослась примерно до тридцати-сорока семей. Если сеть расползалась у человека в руках, а через два шага рядом сидела Пак-Плип — Ладонь-Рыба, это уже была не моя проблема. Она всё равно замечала ошибку раньше меня, выдёргивала испорченный участок и заставляла переделывать, пока узлы не ложились ровными рядами.

Пак-Плип получила имя ещё девочкой. Ладони у неё были широкими даже для взрослого мужчины, а из воды её в детстве приходилось выгонять почти силой. Сейчас ей было далеко за двадцать, рядом постоянно крутились трое собственных детей и ещё несколько племянников, а сама она могла за день связать больше сетного полотна, чем я когда-то делал за три. Иногда она меняла размер ячеи, не спрашивая меня, и обычно оказывалась права. Для мелкой рыбы делала мельче, для больших заводей — шире, чтобы сеть меньше тянуло течением.

Я сидел на мокром бревне и смотрел, как она ругается на моего внука. Кк-Ци-ци — Зуб-Мышь — получил имя за два крупных передних зуба и неспособность спокойно заниматься одним делом дольше нескольких минут. Он уже трижды начинал плести свой участок заново, зато успел проверить чужую корзину, стащить жареный корень у сестры и попробовать поймать руками лягушку между камнями. Сейчас Пак-Плип держала его за запястье и медленно показывала один и тот же узел.

— Сделаешь так ещё раз — будешь вечером распутывать всё один, — предупредила Пак-Плип.

Кк-Ци-ци сердито уставился на собственные пальцы и наконец затянул петлю правильно. Я отвернулся к реке. Моё участие больше не требовалось.

Когда мне было пять, всё выглядело иначе. Рыбу ловили руками, острогами, загоняли в мелкие заводи, перекрывали узкие протоки ветвями. Я уже знал сети по множеству прежних жизней и при первой возможности начал скручивать тонкий шнур из местного волокна. На первую рабочую сеть ушло столько времени, что взрослые несколько раз пытались растащить готовые куски верёвки на другие нужды. Через тридцать лет никто из нынешних детей не представлял, зачем ловить рыбу без сети, если рядом есть подходящее течение и несколько взрослых рук.

Сегодня мы поставили сразу три. Две шли от мелкого островка к берегу, третью вынесли на плотах поперёк боковой протоки. Люди уже знали, где оставить свободный проход, как поднять нижний край над корнями и в какой момент начинать шуметь выше по течению. Мне оставалось следить, чтобы самые горячие не полезли в воду раньше времени.

Фн-Кря — Нос-Утка — полез всё равно. Широкий приплюснутый нос достался ему от матери, а вторую половину имени он заработал после того, как научился нырять под плоты и выталкивать застрявшие брёвна снизу. Он был моим младшим взрослым сыном и считал любое занятие у воды своей работой, даже если его никто не звал.

Фн-Кря спрыгнул с плота по грудь, перехватил нижний шнур и закричал, чтобы люди на берегу тянули медленнее. Вода вокруг ног уже ходила серебристыми всплесками. Рыба пыталась уйти вдоль полотна, несколько крупных тел ударили в сеть одновременно, и один поплавок исчез под водой.

— Не рвите сеть, держите нижний край! — крикнула Пак-Плип с берега. Её услышали: четверо мужчин перестали тащить каждый в свою сторону, женщины ниже по течению подтянули свободную часть, и сеть постепенно выгнулась к мелководью. Через несколько минут вода у берега шевелилась от рыбы. Дети полезли ближе, получили несколько окриков и всё равно остались там, где могли хватать выброшенную добычу.

Самая крупная рыба была длиной почти с мою ногу. Бум-Киии — Плечо-Орёл, мой старший сын, прижал её коленом и оглушил камнем. Он был широкоплечим, спокойным и редко торопился. Вторую часть имени получил не за храбрость, а за привычку подниматься на любой высокий склон и сначала смотреть, что происходит далеко впереди. Сейчас он быстро осмотрел берег, убедился, что дети не лезут под ноги взрослым, и начал распределять рыбу между семьями, не дожидаясь меня.

Рядом уже разделывали первые туши. Часть рыбы отправлялась на горячие камни, часть развешивали над дымом, мелочь женщины чистили костяными скребками и тонкими бамбуковыми пластинами, которые после затупления просто расщепляли заново. В плетёные корзины складывали уже выпотрошенную рыбу, рядом сушились ремни из кожи и мотки растительного шнура для ремонта сетей. Несколько мальчиков выносили внутренности дальше от воды, потому что оставлять их возле стоянки означало ночью слушать гиен и отбиваться от мелких хищников.

На другом берегу кричали соседи. Их группа жила выше по реке, но одна из сетей стояла возле нашей стороны. Никто не считал это нарушением. Женщина Пак-Плип родилась у них, две наших дочери ушли туда, а взрослый мужчина с белым рубцом через всю грудь приходился братом одной из моих женщин. Если их плот случайно уходил к нашему берегу, ему помогали вернуться. Если наши охотники загоняли свинью дальше условной границы, соседи могли присоединиться и потом потребовать часть мяса. Но если одни и те же люди начинали слишком часто охотиться или проверять ловушки на чужом участке, хозяева уже требовали прекратить.

Выше нашего участка известняк выходил к реке длинной светлой стеной. В нескольких местах вода и старые обвалы открыли входы в пещеры. Большую пещеру мы использовали столько лет, что дети знали первые ходы не хуже стоянки: в дальних сухих нишах лежали запасные шкуры, мотки волокна и кости, которые не хотелось оставлять под дождём; во время особенно сильной непогоды туда перебирались целыми семьями. Я несколько раз проходил глубже с факелом. За первыми ходами открывались две широкие камеры, где в дождливые дни размещались десятки людей. Дальше начинались узкие ходы, мокрые уступы и провалы, куда детей не пускали даже днём.

Года два назад молодые мужчины из нижней группы трижды подряд проверили ловчие ямы на нашем склоне раньше нас. После третьего раза Пак-Хруф — Ладонь-Кабан — встретил их возле четвёртой ямы с восемью мужчинами и спокойно предложил проверить ещё одну. Пак-Хруф был старшим братом Пак-Плип: такие же широкие кисти, короткие толстые пальцы, но характер совсем другой. Если он считал что-то своим, отступал только после очень веской причины. До драки тогда не дошло. Молодые вернули половину мяса и больше наши ямы без приглашения не трогали.

Большие охоты, наоборот, почти всегда проводили вместе. Одна группа не могла нормально перекрыть широкую лесистую низину, а три-четыре уже могли. Люди заранее занимали проходы, растягивали верёвочные заграждения между кустами, женщины и подростки поднимали шум с дальней стороны, мужчины с копьями ждали там, куда животные пытались прорваться. Иногда всё заканчивалось двумя напуганными оленями и потерянным днём. Иногда за один загон добывали столько, что следующие два дня только разделывали мясо, сушили его и уносили длинные кости в сухие укрытия.

Кости с мозгом мы старались не раскалывать сразу. Пока внутри оставался жир, они хранились лучше уже вынутого мозга и пригодились бы, если несколько охот подряд окажутся пустыми. Этой привычке я когда-то научил своих детей, но теперь она тоже давно перестала быть моей. Соседи делали то же самое и иногда даже спорили, кто первым придумал оставлять целые кости в прохладных трещинах.

У реки менялись не только орудия. На влажном участке возле стоянки женщины много лет переносили съедобные корни туда, где их проще выкапывать. Никто не размечал поля и не считал урожай. Крупные клубни оставляли для еды, часть мелких закапывали возле воды, а растения с тяжёлыми семенами старались не выдёргивать до созревания. За годы там стало заметно больше нужной пищи и меньше бесполезного кустарника. Никого особенно не интересовало, почему это работает: достаточно было, что возле воды каждый сезон вырастало больше того, что можно съесть.

После рыбалки нужно было переправить на наш берег две корзины сушёных корней и старуху, которая утром ушла к дочери на ту сторону. Для этого даже не пришлось искать лодку. Плот стоял у берега, привязанный короткой петлёй к толстому канату, натянутому над водой между двумя деревьями. Двое подростков загрузили корзины, старуха уселась на настил и начала ругать их за то, что поставили еду слишком близко к краю. Один оттолкнул плот, второй потянул за верхний канат, и течение только развернуло нос вниз, не унеся настил дальше.

Такие переправы появились намного позже сетей. Первый толстый канат мы натянули, когда я уже был взрослым и мне надоело каждый раз вытаскивать плот на несколько сотен шагов ниже места старта. Потом соседи сделали свой, изменили крепление, ещё одна группа перенесла идею на широкий рукав ниже по течению. Теперь вдоль знакомых участков было несколько таких переправ, и спросить, кто придумал их первым, значило почти наверняка получить три разных ответа.

К вечеру рыбу разобрали. На стоянке пахло дымом, горячим жиром и мокрыми шкурами. Иик-Кар — Глаз-Ворона, старшая из моих нынешних женщин, сидела возле ребёнка с рассечённой ладонью и вытаскивала из раны тонкий кусок тростника. Большие тёмные глаза и привычка замечать любую потерянную вещь дали ей имя ещё подростком. После тридцати она стала замечать не только вещи. Если у ребёнка начинался жар или мужчина слишком долго берёг одну руку после охоты, Иик-Кар обычно оказывалась рядом раньше меня.

Она промыла ладонь кипячёной водой, проверила, не осталось ли внутри волокон, и только потом перевязала чистой полосой мягкой кожи. Рядом лежали сушёные листья двух растений. Одно уменьшало боль, другое мы использовали на грязных ранах после того, как несколько раз заметили меньше воспалений. Составы менялись от места к месту, но сами правила — промыть, убрать грязь, закрыть чистым, не давать человеку раздирать рану — здесь знали почти все взрослые.

Уже несколько дней я никому ничего нового не показывал. Когда-то это показалось бы мне потерей времени, а теперь нравилось, что люди обходятся без постоянных подсказок: сами знали, как держать нож, где хранить огонь и почему не стоит гадить возле воды. Можно было просто есть рыбу и смотреть, как внук опять пытается сбежать от Пак-Плип.

Утром Пак-Хруф пришёл за мной ещё до еды и сразу показал, что проблема на этот раз сидит в ловчей яме. Обычно он не тратил время на длинные объяснения: если в яме сидела свинья, приносил копьё; если яма была пустой, чинил её сам. Сейчас он несколько раз показал человека, большую яму и совершенно незнакомое лицо, после чего добавил жест, которым обозначали дальнего чужака.

Я взял копьё, и мы поднялись к яме, которая находилась выше по склону, где звери спускались к воде между двумя известняковыми выступами. На дне сидел мужчина. Один кол был сломан под его весом, второй прошёл между телом и стенкой, поэтому серьёзной раны я сначала не увидел. Чужак прижимал к груди плетёную сумку и спокойно смотрел на людей над ямой, не пытаясь кричать или карабкаться по стенке.

Первое, что бросалось в глаза, — уши. Большие, сильно оттопыренные, с толстыми неровными краями. Потом я заметил лицо: средняя часть была сильно вдавлена, глаза сидели необычно широко, а переносица почти терялась между ними. Это не делало его похожим на животное или больного. Просто среди нескольких сотен знакомых лиц такого сочетания я раньше не видел.

На голове была плетёная шляпа из узких полос тростника. На шее висели три ремешка. К каждому крепились маленькие высушенные черепа: две птицы и какой-то грызун. Украшение выглядело слишком неудобным для случайной прихоти, зато сам мужчина обращался с ним осторожно и придерживал рукой, когда вставал.

Пак-Хруф ткнул копьём вниз и потребовал бросить сумку. Чужак ответил сразу, и общий смысл оказался понятен, хотя первые несколько слов пришлось разобрать по жестам. Общий язык был тем же и одновременно уже немного другим. Он растягивал знакомые звуки там, где мы давно их сокращали, пользовался несколькими незнакомыми корнями и дважды не понял слова Пак-Хруфа. Когда тот показал то же самое руками, смысл дошёл сразу.

Я перевёл Пак-Хруфу, что сумку чужак не бросит, потому что там нужные вещи, зато оружие готов отдать. Чужак осторожно положил на дно копьё и нож. Наконечник был тонким, из плотного тёмного камня, который у нас попадался редко. Нож из того же сырья имел хорошо доведённую кромку. Ничего невозможного, но человек явно пришёл не с соседнего берега.

Мы спустили верёвку, и Пак-Хруф хотел сначала поднять вещи, однако чужак обвязал петлю вокруг груди и полез сам, не выпуская сумку. Наверху его сразу окружили мужчины. Он не пытался хвататься за оружие и только попросил воды.

Содержимое сумки подтвердило, что человек пришёл из развитой группы. Огневой набор другого устройства, несколько мотков сухожилий, растительный шнур, костяная игла, две маленькие проколки, высушенные корни и листья. Один корень я узнал: слабое средство от боли. Второе растение мы использовали при поносе. Третьего я не знал. Отдельно лежала мягкая полоска обработанной кожи с аккуратными отверстиями по краю, несколько рыбьих костей и маленькая закрытая коробочка из полого стебля.

Всё найденное одинаково хорошо подходило и обычному человеку из развитой дальней группы, и реинкарнанту. Когда я спросил имя, чужак ответил без колебаний:

— Э-Кар, — произнёс он и коснулся сначала огромного уха, потом показал ворону, которая как раз копалась возле старых костей.

Имя переводилось как Ухо-Ворона и подходило ему: уши невозможно было не заметить, а взгляд уже успел обежать ямы, наши копья, верёвку, одежду Пак-Хруфа и камень у меня на поясе.

По дороге к стоянке я показал старый знак из общего языка реинкарнантов. Название этой вещи я забыл ещё миллионы лет назад, но сама она в памяти осталась: плоский светящийся ящик показывал движущиеся истории, говорил и пел; к стене его соединяли медной верёвкой, по которой приходила сила. Почему-то я ещё совершенно точно помнил, что сам ящик не танцевал.

Э-Кар посмотрел на мои руки и решил, что я спрашиваю о ловушке для рыбы. Я повторил знак иначе; он нахмурился и снова показал, что не понимает. Тогда я изобразил другое старое понятие — силу, бегущую по металлическим нитям и заставляющую вещи работать. Для реинкарнанта этот знак был бы знакомым даже без давно забытого слова. Э-Кар посмотрел на ближайший канат, потом на меня и спросил, не хочу ли я узнать, насколько крепка верёвка.

Передо мной оставался либо обычный человек, либо очень хороший актёр, поэтому я не стал проверять третьим жестом на виду у Пак-Хруфа. За миллионы лет встречались реинкарнанты, которые скрывались намного лучше меня. Если Э-Кар хотел молчать, несколько вопросов ничего не решали.

На стоянке ему дали жареную рыбу и место возле отдельного костра. Иик-Кар осмотрела ссадины на ноге, промыла их и с интересом изучила его растения. Э-Кар попытался объяснить назначение одного листа. Она дослушала, принесла из своего мешка почти такой же и показала, как использует его сама. Он оживился, начал объяснять второе средство. Иик-Кар снова кивнула и достала знакомый корень.

На третьем растении она остановилась. Э-Кар заметно обрадовался, растёр сухой лист между пальцами, показал боль в животе и тошноту. Иик-Кар понюхала, отщипнула крошечный кусок и убрала растение отдельно. Спустя несколько минут она уже расспрашивала, где оно растёт.

Выходило, хотя бы чему-то чужак действительно мог нас научить. За едой выяснилось, почему он оказался один. Его отряд пришёл издалека. Мужчин было несколько, с ними две женщины и подросток. Они ходили между группами, иногда оставались надолго, иногда продолжали путь после одной ночёвки. Несколько дней назад переходили большую реку. Плот развернуло, одна связка лопнула, людей раскидало течением. Э-Кар выбрался на свой берег вместе с ещё одним мужчиной, но тот ночью умер после удара головой о камень. Остальных он больше не видел.

Один он ходил совсем недолго: нашёл старые следы, пошёл к воде и угодил в яму. Услышав это, Пак-Хруф выслушал рассказ и спросил самое важное для себя: зачем вообще люди Э-Кара ходят от чужой группы к чужой группе.

После еды чужак отложил рыбу. До этого он говорил спокойно, иногда путался в наших словах и показывал руками то, чего не мог объяснить. Теперь он выпрямился, поправил ремешки с черепами и заговорил медленнее, явно повторяя давно выученный текст.

— Все люди — дети Мудрого Голоса. Они просто не все об этом знают.

Пак-Хруф перестал жевать, а я посмотрел на маленький птичий череп у Э-Кара на груди и уже понял, кого тот сейчас назовёт.

— Мудрый Голос слышит каждого ребёнка, — продолжил Э-Кар. — Самого Голоса слышит его старший сын. Сын Голоса отправил меня сюда. Я должен найти детей, которые ещё не знают своего амма, научить их слушать и приготовить к тому времени, когда Сын Голоса придёт сам.

Я на несколько секунд прикрыл глаза. За миллионы лет некоторые привычки Сына Голоса почти не менялись. Если его посланники уже ходили так далеко от родной группы, значит, он снова успел собрать вокруг себя большое и хорошо организованное общество.