Часть III

Площадка оказалась больше, чем показалась из прохода. По краям стояли около двух десятков больших укрытий из длинных жердей, наклонённых друг к другу и закрытых несколькими слоями шкур. В каждом одновременно помещалось несколько семей. Между ними оставались рабочие проходы, костры и участки, где сушили мясо, шкуры и растительное волокно.

Укрытий было заметно больше, чем людей на площадке. Часть костров не горела, несколько рабочих мест пустовали. Куда делись остальные взрослые, пока было непонятно.

Первым меня заинтересовал гончарный круг. За тяжёлым каменным диском сидел мужчина с одной ногой: вторую он потерял выше колена много лет назад. Культя была закрыта мягкой кожей, рядом лежала короткая палка для ходьбы. Пока пленников вели через площадку, обе его руки быстро вытянули стенку сосуда, срезали лишнюю глину костяной пластиной и поставили заготовку рядом с десятком таких же.

Его звали Топ-Крум — Одноногий Бобр. Первую часть имени теперь сопровождал жест одной ноги, вторую — старый звук бобра. По рассказам местных, до травмы Топ-Крум много работал возле ловушек и воды, а после потери ноги занялся тем, что можно было делать сидя. Керамику он освоил настолько хорошо, что большинство взрослых вообще не пыталось повторять его тонкие сосуды.

В стороне стояла печь. Из отверстия внизу тянуло жаром, в верхней части между кусками глины выходил дым. Несколько женщин следили за обжигом и поправляли топливо. Значит, круг и печь здесь работали постоянно, а не были случайным опытом одного человека.

В стороне от печи у отдельного костра сидел очень толстый мужчина; живот лежал на верхней части бёдер, когда он наклонялся к горшку. На голове была кожаная шляпа с широким краем, руки закрывали перчатки, нижнюю часть лица — мягкая кожаная маска. Перед ним на большой шкуре лежали кучки грибов. Две ёмкости с готовым тёмным отваром стояли сбоку, в третьей кипела свежая смесь. Женщины и дети приносили грибы и раскладывали их по кучкам: съедобные мужчина отдавал к кухонным кострам, ядовитые осматривал и бросал в кипящий горшок.

Среди грибов я узнал несколько ядовитых видов. Толстяк работал с ними в перчатках и маске, рядом уже стояли два готовых горшка, а на добычу и новых пленников он почти не отвлекался. Лично я его никогда не встречал, но рассказы Счастья и других попаданцев слишком хорошо совпадали с увиденным: человек, которого они называли Наркошей, из жизни в жизнь искал растения, грибы, животные яды и всё, чем можно было изменить состояние сознания.

— Эй, с грибами! Я как ты — рождаюсь много раз! — крикнул я. Ближайший мужчина сразу ударил меня древком под рёбра. Воздух вышел из лёгких, я согнулся, пытаясь вдохнуть, и получил второй толчок в спину. После этого я замолчал. Пленных подвели к краю площадки и рассадили возле толстых кольев. Руки привязали короткими ремнями так, чтобы можно было сидеть и немного двигаться, но нельзя было дотянуться до узлов соседей.

Толстяк даже не подошёл посмотреть, кого привели, и продолжал следить за кипящим отваром. Почти сразу снаружи послышались голоса: вернулась ещё одна фуражирская команда. Добычи у неё было мало — небольшая лошадь, несколько связок корней и два мешка растений. Мясо сложили в общую кучу, шкуру отнесли к сушильным рамам.

Третья фуражирская команда вернулась шумнее предыдущей. Четверо мужчин и две женщины тащили огромную шкуру большой кошки с оставленной головой; пасть удерживали раскрытой палкой, на боку виднелись отверстия от копий. Люди трогали мех, показывали раны и перебивали того, кто пытался рассказать про последний удар. Толстяк почти не смотрел на шкуру. Обе вернувшиеся команды принесли ему по мешку грибов, и только тогда он поднял голову: быстро проверил несколько верхних экземпляров, убрал мешки в укрытие и снова вернулся к горшку. По числу вернувшихся людей стало ясно, куда на весь день исчезала значительная часть взрослых.

К вечеру вся площадка пахла варёным мясом. Сырые куски никто не ел: добычу складывали по назначению — мясо на больших шкурах, длинные кости отдельно, шкуры отдельно; внутренности и жир быстро разбирали кухонные женщины, часть мяса уходила на сушильные рамы.

Нормально ели здесь один раз в сутки — вечером. Младенцы, конечно, сосали молоко когда хотели, а человек на фуражировке мог прожевать найденный плод или корень. Но общего второго кормления не было. Зато вечером порцию получал каждый.

Поварихи работали у нескольких костров. В больших горшках варилось мясо с корнями, на плоских камнях жарились куски печени и жира. К каждому костру подходили люди с чашками, получали большие порции и отходили к своим местам.

От каждого кухонного костра толстяку несли лучшие куски. Он принимал их без церемоний: съел часть печени и мягкое мясо с ребра, большой кусок жира положил рядом, от жареного сердца откусил несколько раз и оставил половину на плоской дощечке.

После еды люди начали собираться перед отдельным костром в три очереди. В первой стояли фуражиры — мужчины и женщины вместе, во второй хозяйственные работники, женщины с младенцами и беременные, в третьей дети; у каждого была своя чашка. Топ-Крум сидел рядом с длинной палкой и следил за порядком. Двое мужчин попытались пролезть ближе, получили по пальцам и предплечью и без дальнейшего спора вернулись на место.

Перед раздачей Наркоша снял защитную маску и отложил её рядом с горшками. Тогда я впервые увидел его лицо нынешней жизни. Круглое, с тяжёлыми щеками и маленькими глазами. Волосы на голове уже начали редеть, хотя по лицу он ещё не выглядел совсем старым.

Фуражирам он наливал из первого горшка, средней очереди — из второго, детям — из третьего. Порции отличались: большому мужчине доставалось заметно больше, чем худой женщине, а маленькому ребёнку — всего несколько глотков.

Получив порцию, люди отходили и сразу выпивали содержимое чашек. Минут через десять поведение на площадке начало меняться.

У детей действие проявлялось быстрее. Один мальчик сначала пытался бегать вокруг укрытия, потом сел возле матери, прислонился к её ноге и уснул. Девочка постарше долго улыбалась в пустоту, после чего свернулась на циновке.

Средняя группа расслаблялась иначе. Люди вытягивали ноги, смеялись, медленнее разговаривали. Женщина, весь день работавшая со шкурами, разминала пальцы и довольно стонала: боль в руках заметно отпустила.

Фуражиры, наоборот, становились шумнее. Кто-то танцевал возле костра, двое мужчин толкались плечами без настоящей драки, женщины смеялись и хлопали руками по бёдрам. Человек, который участвовал в убийстве кошки, снова рассказывал о схватке, теперь показывая каждое движение всем телом.

Толстяк налил себе из одного горшка и выпил вместе с остальными. Скоро тяжёлые щёки расслабились, он откинулся назад и улыбался, но продолжал следить за раздачей: мужчине, которого почти не взяло, подлил, а женщине, начавшей сильно раскачиваться, добавки не дал, хотя та настойчиво протягивала чашку.

Человек просиял и сразу выпил добавку. У женщины, которая нашла грибную поляну, порция оказалась больше. Человеку, нанёсшему последний удар большой кошке, Наркоша тоже добавил. Потом похвалил подростка, первым заметившего след кабана. Женщина у кухонного костра получила добавку за большой запас сухих дров.

— Хороший брат, — сказал он и долил в протянутую чашку ещё немного. Возле одного укрытия мужчина начал громко объяснять, что именно он нашёл грибы. Женщина рядом сразу возмутилась. Наркоша выслушал обоих, спросил ещё двух фуражиров и налил женщине.

Остановился возле мужчины, помогавшего ловить нашу группу. Мужчине он сказал «Плохой брат», дал подзатыльник и оставил чашку без добавки. Ещё один человек получил то же за разбитый горшок.

После основной раздачи Наркоша взял маленький сосуд и пошёл по площадке. Люди сразу начали громче перечислять дневные заслуги, стараясь успеть рассказать свою историю до того, как дополнительный отвар закончится.

Толстяка здесь звали Ооу-амма. Ооу означало то самое приятное опьянение и эйфорию, ради которых люди выстраивались с чашками. Амма называли не только родившую женщину, но и того, кто постоянно кормит, присматривает и заботится. По-русски получалась почти дословная Мама Кайфа, и от такого имени я невольно улыбнулся.

К пленным Наркоша подошёл уже хорошо набравшись. Для наглядности он поднял свою чашку так, чтобы её видели все, и заговорил на намеренно упрощённом эргастерском, сопровождая почти каждое слово широкими жестами.

— Буль-оуу хорошо. Лучше ам-ам. Мы говорить, что делать. Вы делать, что мы говорить. Не драться. Не убегать. Кто убегать, кто драться — тот станет ам-ам. Кто не убегать, кто не драться, кто делать, что ему говорят — наш брат. У братьев всегда много ам-ам. Хорошим братьям дают буль-оуу. Сегодня вам только ам-ам. Буль-оуу тем, кто делает, что говорят. Буль-оуу очень хорошо. Лучше ам-ам. Все сильно хотите буль-оуу.

Несколько пленников смотрели только на его чашку. Остальные наверняка не поняли всю речь, но угрозу поняли: рядом на шкуре лежало мясо наших погибших.

На следующее утро пленным по одному сняли ремни с рук. Бум-Мму не дождался даже первой команды. Едва ремень сошёл с рук, он бросился на мужчину, который стоял рядом.

Четыре копья поднялись почти одновременно. Первое вошло в живот, второе в грудь. Бум-Мму ещё пытался схватить древко, когда третий удар пришёлся сбоку. Он упал и через несколько мгновений перестал двигаться.

Одна из женщин воспользовалась шумом и побежала к выходу, но прохода она не знала. Первый поворот закончился плотной стеной колючек. Женщина метнулась назад, свернула в другую сторону и застряла между ветвями. Её догнали двое подростков и взрослый мужчина.

На площадку беглянка вернулась уже окровавленной. Её били сильно, но кости не ломали. Потом один из мужчин показал на тело Бум-Мму и на намеренно упрощённом языке предупредил: ещё одна попытка — и она тоже станет ам-ам, как он. Вскоре тело Бум-Мму лежало рядом с остальным мясом. Остальным объяснять правило второй раз уже не пришлось.

Затем пленных разделили между разными хозяйственными группами, не оставляя своих рядом.

Меня определили к хозяйственной группе, которой руководила женщина На-Кар — Быстрорукая Ворона. Пальцы у неё были длинными и быстрыми, а сама она замечала испорченную работу раньше, чем человек успевал спрятать ошибку. В первый день На-Кар дала мне связку тонких ветвей и показала участок колючего ограждения, который требовалось расчистить.

Работа с колючими кустами оказалась неприятнее, чем выглядела со стороны. Нужно было ползать между ветвями, обламывать лишние шипы, срезать молодые побеги, собирать выступающий сок в небольшие плошки и не повреждать основные стебли, формировавшие стену. Сок быстро высыхал, стягивал пальцы и ладони, шипы цеплялись за волосы и одежду, царапали руки, лицо и колени.

Избитую женщину из нашей группы поставили месить глину. Она двигалась медленно, потому что всё тело болело. Рядом стоял подросток с хворостиной и стегал её по спине всякий раз, когда решал, что работа идёт слишком медленно. После каждого удара женщина начинала месить быстрее. Подросток сам мог справиться с глиной, но его поставили рядом не ради производительности: пленницу приучали выполнять команду.

Когда один мальчик из нашей группы разбил плошку с соком, На-Кар стегнула его хворостиной по ногам. Он заплакал, но она сразу дала ему новую плошку и снова показала куст. Мальчик вытер слёзы и вернулся к работе.

Наркошу за весь день я почти не видел. Он не распределял людей и не ходил за пленными с палкой. На-Кар сама распоряжалась своей группой, Топ-Крум отвечал за глину и обжиг, у шкур работали под началом другой женщины. Правила выполнялись без ежедневных приказов Ооу-аммы.

К вечеру я с трудом разгибал спину. Колени саднили, на руках было столько мелких царапин, что вода щипала всю кожу сразу. Высохший сок сделал ладони жёсткими и стянул пальцы.

После еды меня поставили в детскую очередь. Когда дошёл до Наркоши, он посмотрел на меня, потом показал на среднюю очередь.

— Весь день хороший брат. Умный брат. Пей буль-оуу взрослых. Буль-оуу взрослых лучше буль-оуу детей, — сказал он и плеснул в мою чашку совсем немного из второго горшка.

Сначала я ничего не почувствовал. Потом перестали ныть колени. Боль в спине отступила настолько быстро, что я несколько раз выпрямился, проверяя ощущение. Царапины остались, высохший сок по-прежнему мешал сгибать пальцы, но двигаться стало легко.

Через несколько минут сидеть спокойно уже не хотелось. У костра танцевали двое фуражиров; я начал отбивать ногой ритм их хлопков, потом встал. Я прекрасно помнил вчерашнюю драку и тело Бум-Мму у разделочного места, но сейчас это почти не тревожило. Ещё через несколько минут я уже танцевал возле костра вместе с остальными.

Через три дня меня разбудил звук, которого нынешнее тело до этого не слышало. Сначала я решил, что по шкурам над укрытием кто-то бросает мелкие камни. Потом одна капля прошла между краями покрытия и ударила меня в щёку. За ней упала вторая.

Я вылез наружу раньше остальных детей. Над площадкой висели низкие тёмные облака. Вода падала уже по всей длине прохода между укрытиями, быстро темнила сухую землю и собиралась на циновках. Через несколько минут дождь усилился настолько, что люди начали перекрикивать шум по шкурам.

Никто вокруг не удивлялся. Женщины подставляли пустые сосуды под стоки с крыш, подростки снимали с сушильных рам мясо и волокно, Топ-Крум вместе с двумя помощниками тащил необожжённые горшки глубже под навес. На-Кар ударила хворостиной мальчика, который вместо работы стоял с открытым ртом и ловил капли языком.

Я сам несколько мгновений ничего не делал. Девять лет я знал дождь только по памяти прежних тел. Теперь вода стекала по лицу, забивалась в волосы и холодила плечи. Я поднял ладони, дал им наполниться и выпил.

На-Кар быстро вернула меня к делу: сунула в руки пустую плошку и показала на воду, стекавшую с края шкуры. Мы таскали наполненные сосуды под укрытие, освобождали место для новых и поправляли шкуры там, где вода текла внутрь. Через час земля на площадке превратилась в грязь. К вечеру дождь ослаб, но не прекратился.

На следующий день люди вышли за кусты проверять ямы. Часть стенок осыпалась, несколько ловушек залило водой, и фуражиры вместо обычного маршрута весь день их восстанавливали. За девять лет нынешнее тело ни разу не видело дождя, а здесь он шёл второй день. Север действительно был влажнее.

За следующие десять дней почти все выжившие из моей прежней группы перестали вести себя как пленные. Айш-Ау-уу и Кк-Аао уже ходили с фуражирами, возвращались вместе с ними, спорили о найденных следах и вечером ждали добавки так же, как люди, которые совсем недавно взяли нас в плен.

Избитая женщина месила глину уже без надсмотрщика. Мальчик, разбивший плошку, аккуратно ставил новые сосуды дальше от ног.

Никакого обряда принятия не существовало. Человека просто переставали охранять отдельно, когда он работал, возвращался вместе со всеми и соблюдал те же правила.

Грибами занимались не только Наркоша и взрослые женщины. Несколько детей сидели на шкурах и сортировали обычные виды. Основной белый гриб с длинной тонкой ножкой шёл во все три ежедневных отвара. В сезон его собирали намного больше, чем требовалось за день, резали и сушили. Запасы лежали в больших кожаных мешках и керамических сосудах под навесами. Поэтому вечерний буль-оуу не зависел от того, сколько грибов нашли сегодня.

К детской смеси добавляли сушёные чёрные ягоды. Во вторую шёл сок тех самых колючих кустов, который я собирал на коленях. В третью Наркоша добавлял ещё и мухоморы.

Точные количества он не скрывал. Если женщина или подросток сидели рядом, показывал, сколько взять, и заставлял повторить. Иногда отбирал неправильно выбранный гриб и объяснял разницу по запаху, цвету среза или поверхности ножки.

Некоторые виды Ооу-амма вообще не позволял класть в общие горшки. Их сушили отдельно от ежедневного сырья; среди них я узнал сильные галлюциногены, которые Наркоша употреблял сам и иногда выдавал особо отличившимся людям.

Один мужчина нашёл новую поляну редкого гриба и получил два сушёных экземпляра. Через несколько часов сел на камень возле костра и начал брать пальцами что-то невидимое. Подносил ко рту, жевал, снова тянулся к пустому месту. Так он просидел почти всю ночь, поедая пищу, которой не существовало.

Окружающие смеялись, но никто не считал поведение награждённого чем-то опасным или постыдным.

Утром мужчина едва держался на ногах и на фуражировку не пошёл. После этого Наркоша похожую награду другому человеку дал уже в меньшем количестве.

Одинаковая доза действовала на людей по-разному. Ошибки в сырье случались, а особенно сильная награда иногда оставляла человека бесполезным на следующее утро. Ооу-амма годами наблюдал последствия и постоянно менял дозы и порядок проверки сырья.