18

Первые несколько плодовых деревьев можно было списать на случайность. Потом их стало слишком много. Они росли не ровными рядами и были разного возраста, но вокруг части стволов кто-то вырубал кустарник, а несколько молодых деревьев стояли там, куда семена явно приносили люди. Под ними почти не было другой растительности. За этим местом много лет ухаживали.

Острая сорвала плод, попробовала и впервые за несколько дней перестала сердито следить за каждым моим движением. Чуть дальше нашли реку. В одном месте русло частично перегородили камнями: вода проходила через щели, а крупной рыбе было трудно выйти из мелкой заводи. Ниже стояла ещё одна такая перегородка. Вода сама так камни не укладывала. Ууква сразу показал: сделала старая женщина.

После этого я едва не потерял Широкого. Он шёл впереди, наступил на участок, прикрытый сухой травой и ветками, и земля под правой ногой провалилась. Мужчина успел отшатнуться, край осыпался, открыв яму с длинным тонким колом на дне. Ещё половина шага — и заострённое древко вошло бы снизу в бедро или живот.

Я сразу остановил всех и осмотрел яму сверху. На дне торчал длинный тонкий кол. Его не просто заострили: на конце была тёмная липкая масса. Пальцами я её не трогал и нюхать близко не полез. Пока я знал только одно — хозяйка серьёзно защищала дорогу. Но рассказ Ууквы о двух мужчинах, которые почти без ран ослабли и умерли, вспомнился сразу. Через несколько сотен шагов Левый едва не провалился во вторую яму. После этого подозрительную траву проверяли палками.

Ууква сердился на нашу медлительность. Он знал о ямах, но не помнил, где каждая находится, и вообще не подумал предупредить нас заранее. Для него ловушки были такой же обычной частью дороги, как камни или кусты. Только после моего требования он начал отдельно показывать безопасные места.

Перед последним подходом Ууква начал подбирать сухие ветки. Сначала одну, потом ещё несколько, затем связал их вместе. Я спросил, зачем он это делает. Он показал старую женщину, айяйии, усталость и дерево как пищу для огня. Приходившие к старухе приносили ей топливо, потому что самой постоянно собирать его было тяжело.

Я решил, что просьба разумная, и заставил собирать дрова всех. Резкий возмутился первым: сорок дней они таскали Уукву, а теперь я ещё собираюсь нагрузить их ветками. Я показал на плодовые деревья, рыбные ловушки и дорогу впереди. Если старуха действительно сделала всё это, лучше прийти к ней с полезным грузом, чем явиться шестнадцатью вооружёнными голодными людьми. Вскоре связки несли даже Серый и Жила.

Расщелина открылась между двумя скальными стенами. Там я наконец понял, что Ууква называл «камень-нет». Проход перекрывала сухая каменная стена высотой не меньше пяти метров. Внизу она была очень широкой, выше становилась уже; снаружи лежали крупные камни, середину заполняли мелкие. Края упирались прямо в скалы, поэтому обойти стену внутри расщелины было нельзя. За ней скалы постепенно сходились, оставляя защищённое пространство.

Ууква довольно ткнул пальцем в стену и повторил «камень-нет». Теперь я понял: камень, после которого дальше не пройти. Отдельного слова для стены у него не было, поэтому он объяснял её теми словами, которые знал. После пяти метров хорошей кладки я почти перестал верить, что впереди живёт просто необычно талантливая местная старуха.

С «дерево-ходить» всё выяснилось через минуту. Ууква нашёл сбоку стены спрятанную в углублении верёвку и потянул. Сверху опустились две длинные верёвки с деревянными перекладинами. Перед нами была обычная верёвочная лестница, которую можно было втянуть наверх и снова опустить. Ууква победно повторил своё старое объяснение, а я признал, что наконец понял его.

19

Я полез наверх первым, потому что, если за стеной действительно жил другой реинкарнатор, приводить к нему сразу пятнадцать хабилисов и вооружённого эргастера было плохим способом начать знакомство. Я потребовал, чтобы остальные ждали снаружи и после сигнала передавали через стену только принесённые дрова.

Лестница держала вес без опасных рывков. Растительные верёвки были сделаны заметно лучше большинства моих нынешних изделий, деревянные поперечины закреплены так, чтобы меньше вращаться, расстояния между ними выдержаны достаточно ровно. На верхней части стены находилась площадка из плоских камней, откуда лестницу можно было быстро втянуть и оставить внешнюю сторону практически недоступной.

Первым я заметил родник. Вода выходила у основания скалы и собиралась в выложенной камнями яме, от неё тянулись неглубокие канавки. Потом увидел грядку и остановился. Это был уже не очищенный кусок земли вокруг пары полезных растений, как я делал много раз. Землю рыхлили, края поддерживали, растения шли достаточно ровными рядами. Рядом была вторая грядка, за ней третья. За ними ухаживали много сезонов подряд.

Сверху перелетела связка хвороста, следом вторая и третья. Я показал продолжать и пошёл глубже. В дальней части защищённого пространства кто-то стоял на коленях возле растений. Очень старая эргастерка работала медленно, спина была сильно согнута, волосы редкие и почти полностью седые, кожа на руках дряблая. Она настолько сосредоточилась на земле, что заметила меня не сразу.

Я собирался подойти медленно и сначала показать, что пришёл без вражды. Вместо этого окликнул её по-русски и почти побежал. Женщина подняла голову, увидела вооружённого хабилиса, напряглась и потянулась рукой к поясу. Потом заметила мой рюкзак. Несколько секунд смотрела на две лямки, обработанные края шкуры и крепления, затем снова перевела взгляд на копьё и моё лицо.

Я остановился и поднял пустую руку. Женщина продолжала смотреть на рюкзак, потом на копьё и моё лицо. Она уже поняла, что перед ней не обычный хабилис. Я показал несколько знаков из нашего со Счастьем языка: человек, другие жизни, разговор.

Старуха резко отшатнулась, сорвала с груди маленькую подвеску так, что шнур порвался, высыпала содержимое в рот и проглотила. Первые секунды я не понял, что она делает. Подумал о лекарстве или порошке для защиты. Потом женщина пошатнулась, рука дёрнулась, она попыталась ухватиться за край грядки и промахнулась.

Я успел подхватить её уже у земли. Она быстро теряла контроль над телом, начались судороги, дыхание стало тяжёлым, изо рта пошла пена. Я повернул голову набок, очистил рот и попытался понять, что она проглотила, но было поздно. Через несколько минут она перестала дышать, сердце остановилось. Человек, которого я искал почти сорок дней, умер у меня на руках, так и не сказав мне ничего.

Через стену в этот момент перелетела ещё одна связка сухих веток, а следом за ней — вторая. Снаружи пятнадцать хабилисов и Ууква продолжали выполнять мой последний приказ и ничего не знали. Я сидел возле мёртвой женщины, которая ещё несколько минут назад была таким же человеком из моего мира, как я, и не понимал, зачем она сама себя убила.

По-русски у меня вырвалось: «Дура какая-то». И только после этого я вспомнил имя. Смерть называл Дурой одну из известных ему реинкарнаторов. Он встретил её четыре раза, и каждый раз, узнав его, она почти сразу убивала себя. Раньше я ещё допускал, что дело лично в Смерти: между ними могло быть что-то, о чём он не рассказал, или женщина боялась именно его. Теперь перед ней был я. Она сделала то же самое.

Порванный шнур лежал рядом с пустой подвеской. Если это и правда была та самая Дура, прозвище Смерти становилось понятнее, а её причины — нет. Зато в одном я уже не сомневался: это была не Счастье.

20

Я быстро проверил дыхание, пульс и реакцию зрачков. Дыхания не было, сердце не билось. Тело ещё оставалось тёплым, но спасти её я уже не мог. Что именно она проглотила, я не знал, а никаких средств против настолько быстрого отравления у меня не было. Очередная связка хвороста упала почти рядом, снаружи раздражённо крикнул Резкий, и мне пришлось оставить тело и вернуться к стене.

Ууква поднялся первым, потому что лучше остальных знал хозяйку места и сильнее всех ждал её увидеть. Сломанная нога ещё мешала, но по лестнице он забирался уверенно, подтягиваясь руками и отталкиваясь здоровой ногой. Перебравшись через край, подросток сразу начал искать старую женщину, увидел её на земле и несколько секунд стоял неподвижно. Затем подошёл так быстро, как позволяла хромота, присел рядом, коснулся плеча и лица, тихо произнёс несколько знакомых звуков и посмотрел на меня.

Ууква сразу понял, что старуха мертва. Он спрашивал другое — почему. Я показал женщину, себя, то, что она узнала во мне кого-то необычного, и её смерть. Это всё равно не отвечало на вопрос. Пришлось показать: не знаю. Ууква поднял пустую подвеску, понюхал и резко отдёрнул лицо. Потом оглянулся на жилище и произнёс: «айяйии».

Сначала я не понял, при чём здесь огонь, а потом до меня дошло. Женщина умерла, но для Ууквы айяйии оставался живым. Если его не кормить, умрёт и он. Подросток почти побежал к очагу, нашёл тлеющие угли, положил тонкие ветки, раздул пламя и только после этого вернулся к телу.

Остальные перелезали через стену один за другим. Женщины сразу пошли смотреть грядки, молодые мужчины — стену и выходы, Серый направился к воде, Жила задержался возле незнакомых вещей у жилища. Мёртвую эргастерку заметили все. Резкий посмотрел на тело, на остальных и почти сразу предложил разделать её.

Я сразу запретил трогать тело и встал перед Резким. Дело было не в яде — тогда я ещё не знал, что именно выпила Дура и опасно ли её мясо. Просто несколько минут назад в этом теле был человек из моего мира. Он мог помнить города, книги, электричество, нормальную речь; мог понять вопросы, которые здесь больше некому задать. Смотреть, как Резкий сейчас вскроет ей живот и начнёт разделку, я не мог.

Я не собирался после этого объявлять всех древних людей менее людьми. Ровного я разрешил съесть, хотя знал и ценил его. С Дурой было иначе только для меня самого. Она была таким же реинкарнатором, как я, Счастье или Смерть. Объяснить это хабилисам я не мог, поэтому просто сказал: тело моё, не трогать. Еды вокруг хватало, и Резкий спорить силой не стал.

Ууква продолжал сидеть рядом с мёртвой старухой, пока остальные уже расходились по хозяйству. Я перенёс женщину в дальнюю часть расщелины и стал укладывать сверху камни. Ууква некоторое время смотрел, потом принёс небольшой камень и положил рядом. Остальные быстро потеряли интерес. Еды вокруг хватало, а зачем я закрываю тело камнями, они всё равно не понимали.

Я положил Дуру в сухом месте у скалы и завалил крупными камнями, чтобы до тела не добрались хищники и чтобы никто из людей позже не решил его всё-таки разделать. Никаких речей и обрядов не устраивал. Ууква принёс последний маленький камень и снова спросил, зачем я это делаю. Я попытался показать: она была такой же, как я. Он посмотрел на меня, на камни и явно не понял. Лучше объяснить я не мог.

21

В первые сутки после перехода нас больше всего интересовали вода и еда. Люди голодали последние дни, и Острая нашла запас сухих семян раньше меня. В приподнятом над землёй хранилище лежали связки растений, копчёная рыба, сушёное мясо и несколько крупных закрытых сосудов. Я понюхал пищу, проверил, нет ли явной плесени и порчи, и после этого уже никому не мешал есть.

Резкий набивал рот настолько быстро, что несколько раз закашлялся. Серый почти сразу выбрал мягкую разваренную пищу из горшка — его старым зубам она подходила лучше. Жила сначала пытался жевать сушёное мясо, но довольно скоро тоже перешёл к мягкому. Ууква тем временем продолжал кормить айяйии, а я ходил по месту Дуры и раз за разом находил вещи, на изготовление которых ушли месяцы и годы.

Родник кто-то давно переделал под хозяйство. Выход воды укрепили камнями. Лишняя вода шла по неглубокой канавке, а ниже та делилась на несколько рукавов. Плоскими камнями можно было перекрывать один рукав и направлять воду к другому участку. Где-то всё подтекало и после дождей наверняка ломалось, но грядки можно было поливать, не таская каждый день десятки горшков.

На разных грядках росли разные растения. На одной — клубни, на другой — растения с полезными семенами, отдельно — съедобные и лекарственные травы. Некоторые я знал, другие проверял осторожно и смотрел, что едят Ууква и мои спутники. Возле грядок лежала зола, неподалёку собирали органические отходы, в земле попадался навоз травоядных. До земледелия моего времени этому было очень далеко. Дура просто пересаживала полезные растения, оставляла лучшие, убирала вокруг них лишнее и разносила семена. Плодовые деревья снаружи, по крайней мере часть из них, тоже росли там не случайно.

Жилище находилось в углублении под скалой и было расширено навесом из дерева, шкур и плетёного материала. Рядом стояли сосуды, среди которых несколько были настолько велики, что переносить их наполненными было бессмысленно. Крышки закрывали горловины не идеально, но достаточно плотно; для других ёмкостей использовались деревянные пробки и набитое растительное волокно.

На отдельной площадке стоял тяжёлый круглый диск на простой оси — примитивный гончарный круг. Быстро, как современный, он не вращался, но сосуд можно было понемногу поворачивать и ровнее вести стенку. Рядом лежали заготовки и гладкие инструменты. Чуть дальше находилась отдельная печь для обжига. Теперь я видел, почему её горшки получались лучше моих. В открытом костре жар постоянно менялся, а здесь изделия лежали отдельно от топлива и нагревались намного равномернее. По трещинам и потемневшим местам было видно, что печь много раз ремонтировали.

Тонкая пришла за мной, провела пальцами по готовому сосуду, затем по вращающейся площадке и вопросительно посмотрела. Я показал, что научу её завтра: после сорока дней дороги сил уже почти не оставалось. Тонкая кивнула, а ещё до рассвета разбудила меня и потащила к кругу. Для неё «завтра» уже наступило.

22

Разбираться во всём, что оставила Дура, пришлось месяцами. Даже человеку с современными знаниями недостаточно посмотреть на незнакомый инструмент и сразу понять все приёмы мастера. Одни вещи я узнавал сразу. Другие приходилось разбирать по потёртостям, неудачным заготовкам и предметам, брошенным на разных стадиях работы.

С ткацким устройством я разобрался сравнительно быстро. Вертикальная рама удерживала нити, небольшие грузики натягивали их, рядом лежали веретено, мотки волокна и куски ткани разной плотности. Похожие устройства я делал в прежних жизнях, поэтому за несколько дней снова наладил работу. Тонкая внимательно следила за каждым движением. Хриплую ткачество заинтересовало меньше, зато корзины и сети она освоила почти сразу: там было много знакомых движений из обычного плетения.

Для шкур у Дуры было отдельное место: деревянное корыто, рама для растягивания, скребки, шилья, костяные иглы, сухожилия и растительное волокно. Несколько шкур лежали на разных стадиях обработки, поэтому по ним было легко восстановить порядок работы. В мастерской встречалось то же самое: рядом с готовыми вещами лежали сломанные наконечники, кривые заготовки, плохо обожжённый сосуд, ткань с неровным натяжением и треснувшая рукоять. Дура тоже портила вещи, исправляла ошибки и начинала заново.

Под навесом находилась оружейная мастерская: обсидиан, подготовленные отщепы, наконечники, древки, смола, волокна и сухожилия. Несколько копий уже были закончены, другие ещё лежали разобранными. Ууква узнал их сразу. Я наконец понял, где группа у озера взяла хорошие составные копья и почему рядом встречались грубые копии. Кто-то видел работу Дуры или получал от неё готовое оружие, а потом пытался повторить дома.

Отдельно лежали крупные рубящие орудия, обработанные с двух сторон. Чтобы сделать такое, нужно было много раз ударить камень, заранее представляя, какой формы он должен стать в конце. Здесь же были составные топоры и тёсла с каменной рабочей частью в деревянной основе, молотки, клинья и подготовленные рукояти. Я раскладывал вещи по порядку изготовления и всё сильнее жалел, что Дура не дала мне даже поговорить с ней.

Я быстро заметил другое: для каждой работы всё нужное лежало рядом. Глина находилась возле круга и печи, возле очага хранились трут и сухое топливо. Рядом с копьями лежали камень, смола, волокно и готовые древки, возле коптильни и сушильных рам был склад, а инструменты для шкур хранились в одном месте с рамой и корытом. Человеку, который уже видел работу, не приходилось каждый раз сначала искать все материалы.

Снаружи нашлись и другие рыбные ловушки. Камнями рыбу направляли в мелкие заводи, откуда её брали сетью или корзиной. После паводков часть кладки разваливалась, и её приходилось чинить. Резкого сначала интересовала только готовая рыба. Через несколько недель он уже сам таскал камни: слишком хорошо видел, что после ремонта ловится больше. Серый первым начал ругаться, когда в удачный день люди пытались съесть или раздать весь запас сразу.

Жила почти не интересовался новыми ремёслами. Зато при работе копьём и тяжёлым камнем постоянно поправлял молодых. Почему сложное рубящее орудие должно иметь именно такую форму, старик мог и не понимать, но неправильный перенос веса Резкого замечал сразу. У Тонкой всё было совсем иначе. Новое она сама почти не придумывала, зато хорошо запоминала порядок работы и довольно быстро начинала замечать чужие пропуски.

Через несколько месяцев Ууква уже почти не напоминал прежнего пациента. Шину давно сняли, кость срослась, остались небольшая кривизна и хромота. Сначала он быстро уставал, потом снова начал ходить вместе со всеми и даже бегать; только после долгой дороги заметно берёг левую ногу. Однажды я запретил ему тащить тяжёлый камень. Ууква показал на ногу, на свои мышцы и на то, что он давно взрослый. Я запретил ещё раз. Тогда он назвал меня грязным. На мне не было грязи, и ничего плохого перед этим я ему не сделал. Ууква прекрасно это видел и произнёс знак только для того, чтобы меня оскорбить.

23

Черепа я нашёл не сразу. В дальней части расщелины, выше обычной тропы, был каменный выступ. Я полез туда в поисках сухого места для тайника. За невысокой перегородкой лежал человеческий череп, а немного дальше нашёлся второй. Ещё через несколько шагов стало ясно, что их здесь больше сотни.

Черепа складывали намеренно: часть рядами, часть небольшими кучками. У некоторых не было нижних челюстей, многие были повреждены. Старые кости покрылись пылью и налётом, свежие отличались цветом. Я почему-то сначала ожидал увидеть в основном взрослых мужчин. Рядом с первым массивным черепом лежал детский, а следующий оказался совсем маленьким. Здесь были подростки, женщины, глубокие старики со стёртыми зубами и младенцы.

Простого объяснения не находилось. Если это враги Дуры, откуда младенцы и глубокие старики? Если её семья, почему она жила одна и как здесь набралось столько поколений? Если умершие жители этого места, где следы большого постоянного поселения? Если черепа приносили гости, зачем они это делали?

Ууква знал про черепа, но не знал, откуда они взялись. На мои вопросы показывал старую женщину, давнее время и потом признавал: не знает. Другие взрослые, которых он спрашивал раньше, тоже ничего ему не объяснили. Я сидел среди настоящих останков людей, живших здесь до меня, и всё равно почти ничего не знал о том, почему их головы сложили именно в этом месте.

По костям можно было примерно определить возраст, увидеть травмы, больные зубы, иногда понять, что рана зажила задолго до смерти. Но даже человек, который найдёт эти кости через два миллиона лет, не узнает по ним, любили умершего или боялись, умер он сам или его убили, съели тело после смерти или сохранили голову зачем-то отдельно. Для этого нужны были бы сведения о поступках живых людей, а их к тому времени уже не останется.

Возле лежанки Дуры я наконец понял, от чего умерли родственники Ууквы. В стороне от обычных копий лежали длинные полые трубки, рядом стояла плетёная корзина с короткими лёгкими дротиками из тонких острых колючек. Никакого лука поблизости не было. Я проверил один дротик: он свободно проходил внутри трубки. Рядом находился небольшой закрытый сосуд с тёмной липкой массой.

Крышку я снял осторожно и почти сразу узнал запах местного чрезвычайно токсичного растения, с которым сталкивался в других восточноафриканских жизнях. Голыми руками смесь трогать не стал. Тот же слабый запах я уже чувствовал возле тёмного вещества на кольях ловчих ям и тогда благоразумно не стал наклоняться к нему ближе.

После находки трубок я понял, как могли умереть родственники Ууквы. Дуре не требовалось вступать с ними в обычную драку. Маленький дротик оставлял почти незаметную ранку, а потом человек слабел, терял координацию и умирал. Возле мягкой деревянной мишени остались следы попаданий. Старуха явно много тренировалась с трубкой.

После этой находки её самоубийство стало ещё непонятнее. У Дуры была пятиметровая стена, замаскированные ямы, отравленные колья, духовая трубка и запас яда. Она могла вообще меня не впустить. Могла выстрелить после разговора, подмешать яд в еду или дождаться, пока я усну. Если она боялась другого реинкарнатора, одного хабилиса убить для неё труда не составляло.

Но при встрече со мной Дура выпила яд сама. Смерть рассказывал, что при четырёх встречах с ним она делала то же самое. Теперь я увидел это своими глазами и всё равно не понимал почему.

24

Уходить никто не предложил. Даже Острая, которая всю дорогу требовала показать обещанную еду, через несколько недель больше об этом не спрашивала. Вода была внутри стены, плодовые деревья и посадки давали пищу, в реке ловилась рыба, в складе лежали запасы, а стену и ловушки было намного труднее взять внезапным нападением. Оставаться здесь было выгоднее, чем снова идти неизвестно куда.

Главное правило Дуры я оставил почти как было: внутри стены не драться и не убивать живого человека ради мяса. Резкий сразу начал выяснять подробности. Если на тебя напали — можно ударить? Можно ли есть уже мёртвого? А если чужой пришёл слабым и голодным? Я объяснял на конкретных примерах. При нападении защищаться можно, уже умершего есть тоже можно, а выбрать живого слабого человека внутри стены и зарезать ради мяса — нельзя.

Резкому правило сначала казалось странным. Потом он понял, что оно защищает и его самого: ночью никто из гостей не имеет права решить, что Резкий сегодня удобная еда. Этого объяснения ему хватило. Первые месяцы запрет держался потому, что его поддерживали я, Резкий, Тонкая и ещё несколько вооружённых взрослых. Позже люди уже знали о нём до прихода и принимали как обычное условие жизни за стеной.

Через некоторое время пришли люди, которые уже знали Дуру. Ууква заметил их с верхней площадки: одиннадцать взрослых эргастеров, несколько детей и связки древесины. Они шли уверенно и не проверяли палками каждый шаг, значит, знали, где находятся ловушки и как подходить к стене. Я велел втянуть лестницу и сначала поговорить с ними сверху.

Пришедшие остановились, увидев на стене незнакомых хабилисов. Один взрослый несколько раз позвал старуху по имени. Ответа не было, и люди начали нервничать. Тогда один из них узнал Уукву. Близким родственником он не был, но подросток видел его ещё до нашей встречи у озера.

К этому времени Ууква говорил с эргастерами намного лучше меня. Он объяснил главное: пришёл сюда со мной, старая женщина умерла, её вещи не разграблены, айяйии жив, еда на месте, запрет на драку действует. Мужчина, которого я стал называть Кха, сразу не поверил и потребовал показать хозяйку.

Сначала внутрь пустили только Кха и ещё одного взрослого. Ууква повёл их к могиле и рассказал, что увидел старуху уже мёртвой после моего первого входа. Больше всего Кха удивило, что я не дал съесть тело и завалил его камнями. Он долго сидел возле могилы, потом проверил очаг, сосуды, грядки и склад. Убедившись, что всё на месте, разрешил подняться остальным.

В тот вечер две группы сидели за одной стеной и ещё долго не выпускали оружие из рук, но до драки дело не дошло. Дрова, принесённые Дуре, сложили к общему запасу. Кха несколько раз напомнил своим молодым, что здесь нельзя нападать друг на друга. Утром большая часть гостей ушла. Двое взрослых остались ещё на несколько дней и вместе с нами чинили рыбную перегородку. Через неделю пришла другая группа, получила воду и еду и тоже несколько дней прожила внутри без драки.