Часть III

Чужаки не приняли нас за друзей только потому, что Дикий убежал. Несколько десятков мужчин всё ещё держали оружие. Женщины отводили детей дальше от воды. Наших было восемь, и если бы кто-то сейчас сделал резкое движение, никакая копьёмёталка не спасла бы.

Я первым положил оружие перед собой. Потом показал на ближайший их костёр, на свой кусок обсидиана и вынул небольшой чёрный блок, чтобы положить рядом.

Один из чужих мужчин подошёл ближе. Он был старше меня, с тяжёлыми надбровьями и сломанным когда-то носом. Никакой дружелюбности в его лице не было. Он поднял обсидиан, попробовал край и порезал палец.

Несколько человек вокруг засмеялись, увидев, как он сам порезался о незнакомый камень.

Мужчина слизал кровь, снова посмотрел на камень и уже осторожнее провёл кромкой по сухой ветке. Потом показал вопрос: где?

Я показал направление, откуда мы принесли чёрный камень. Мужчина оглянулся на своих, снова посмотрел на обсидиан и сел ближе.

Мы не пытались сразу вести двести человек к нашим стоянкам. Сначала несколько их охотников пошли с нами к ближайшему участку обсидиана. Они увидели другие группы, которые работали рядом и не дрались. Увидели женщин, переходивших от одной семейной ячейки к другой. Увидели груды костей, жир в горшках и людей в сшитых шкурах.

Окончательно преимущества местных навыков чужаки увидели во время общей охоты.

Небольшое стадо крупных копытных прошло по долине через два дня после их прихода. Я не собирался устраивать представление, но чужие сами пошли следом за нашими охотниками. Трое из них держали обычные деревянные копья и не понимали, почему наши люди не пытаются подойти ближе.

Первый дротик попал зверю в бок с расстояния, на котором чужаки ещё только начинали ускоряться, а второй вошёл ниже. Животное рвануло в сторону, но там уже стояли люди другой группы. Те тоже бросили дротики.

Чужаки молча наблюдали за разделкой туши, а уже на следующий день трое из них начали делать собственные копьёмёталки.

Через неделю один мужчина из пришлой группы ударил женщину возле обсидиана и попытался забрать у неё кусок мяса. Женщина оказалась из другой группы. Её брат был рядом. Я увидел, как сразу напряглись десятки людей.

Старый порядок требовал очень мало: брат бьёт обидчика, родственники обидчика вступаются, и через минуту никто уже не помнит, с чего началась драка.

Мы успели удержать брата женщины до того, как он ударил обидчика и втянул родственников в общую драку.

Пришлый мужчина решил, что победил, и снова потянулся к мясу, но его остановили уже наши люди.

Я показал его родственникам то же правило, которое действовало здесь годами: виноват только этот мужчина. Они могут забрать его после наказания или остаться и продолжить пользоваться местом, если сами не начнут драку.

Чужаки ждали нападения ещё долго. Потом один из них снова сел обрабатывать обсидиан.

Так они начали входить в местную систему. Так поступили не все: несколько семей ушли вместе с Диким. Ещё часть держалась отдельно и появлялась только за камнем. Большинство постепенно приняло простые вещи, потому что для этого не требовалось понимать мои причины: тёплая одежда действительно грела, острый нож лучше резал, соль дольше сохраняла мясо, а копьёмёталка позволяла не подходить вплотную к рогам.

Через несколько лет их двухсотенная общность тоже перестала существовать как единая сеть.

Я наблюдал почти тот же процесс, который раньше прошли мы. Семьи, научившиеся охотиться меньшим числом, всё реже ждали дальних родственников. Старые конфликты становились достаточной причиной уйти. Через несколько сезонов вместо одной массы появились отдельные группы, связанные женщинами и общей памятью о прежней жизни.

Дикий тем временем оставался поблизости и вскоре начал действовать против созданных мной мест.

Первый удар он нанёс через год после нашей встречи. Мы пришли к дальнему гроту и обнаружили, что часть запасов выброшена наружу. Горшки с жиром были разбиты, солёное мясо раскидано по земле, при этом печь осталась целой, а обсидиан никто не тронул.

Это уже не походило на действия людей, которые просто не понимают вещи. Кто-то понимал назначение склада и хотел, чтобы еды не осталось.

Возле разгромленного склада осталось мало следов, и они быстро терялись на каменистом участке.

Я организовал поиск: несколько групп перекрыли знакомые переходы, мужчины прошли вдоль воды, охотники проверили старые стоянки, но Дикого нигде не нашли.

Второе нападение оказалось гораздо опаснее, потому что на этот раз погиб человек.

Убили мужчину, который лучше всех умел готовить клеящую смесь для крепления каменных пластин. Его звали Сс-клок-на — Сухожильная рука. Он почти не участвовал в спорах, работал медленно и не любил, когда над ним стояли. Я когда-то показал ему принцип, а дальше он сам подобрал пропорции местной смолы, измельчённого наполнителя и нагрева так, что его крепления держались лучше моих.

Сс-клок-на нашли возле грота с проломленным виском. У Сс-клок-на ничего ценного не забрали, поэтому обычное ограбление можно было исключить.

Люди сразу захотели идти мстить ближайшей чужой группе. Я остановил их только потому, что следы вели в другую сторону.

В тот вечер я попросил сделать клей троих взрослых, которые часто работали рядом с Сс-клок-на.

Первый ученик перегрел смесь, и после остывания она стала хрупкой. У второго смесь начала крошиться ещё до того, как он успел проверить крепление.

Третий сделал почти правильно, но сам не мог объяснить, почему добавил именно столько каждого компонента. Он просто помнил руки Сс-клок-на.

Разбитые горшки меня уже не беспокоили: их можно было сделать снова. Хуже было другое — точную последовательность работы Сс-клок-на никто не сохранил.

Я много лет радовался, когда люди начинали делать что-то без меня. Теперь выяснилось, что одна технология может перестать зависеть от меня и просто начать зависеть от другого единственного человека.

После смерти Сс-клок-на я изменил то, как передавались сложные навыки. Никаких обязательных учеников в современном смысле я ввести не мог. Я не мог приказать взрослому мужчине годами учить подростка, если тот не его сын и не приносит семье никакой пользы. Поэтому я выбрал более простой способ: возле обсидиана лучшие мастера получали больше готового мяса из общего запаса в те дни, когда показывали работу чужим подросткам и молодым взрослым. Люди быстро поняли обмен: хочешь есть и меньше ходить на охоту — покажи, что умеешь.

Я про себя называл это оплатой преподавателей. Если бы кто-то из окружающих понял формулировку, он всё равно решил бы, что я слишком долго живу возле дыма.

Дикий не исчез после смерти Сс-клок-на. Следующий серьёзный удар едва не заставил две группы перебить друг друга без его непосредственного участия. Утром прибежал мужчина с окровавленным плечом и показал, что женщину из его семьи увели соседи. На мягкой земле действительно были следы нескольких человек, уходивших в сторону их обычной стоянки. К вечеру мужчины обеих групп уже стояли у воды с оружием, а двое раненых лежали между кустами.

Я успел только потому, что один подросток показал направление, в котором видел саму женщину. Мы с тремя мужчинами ушли по следам и нашли её на следующий день совсем в другом месте — рядом с молодым охотником из третьей группы. Она не была связана, не звала на помощь и при виде родственников спряталась за мужчину, с которым ушла сама. Возвращаться она не собиралась.

Когда мы привели её обратно к месту столкновения, обе стороны сначала замолчали. Потом один из старших мужчин ударил того, кто первым принёс рассказ о похищении. Тот клялся, что ему показали следы и объяснили именно так. Описать человека он не мог. Мне и не требовалось имя: способ был слишком узнаваем. Дикий впервые попытался разрушить не склад, а доверие между группами.

Через зиму загорелись шкуры у другого грота. Огонь начался ночью с той стороны навеса, где не было костра. Дым разбудил женщину, которая спала ближе остальных. Мы успели стащить часть шкур и горшков, но несколько недель работы сгорели. На рассвете нашли отпечатки трёх мужчин, а потом они исчезли на каменистом склоне.

После этого я дважды собирал большие облавы. На первую пришли мужчины из четырёх связанных групп. Мы заранее перекрыли воду, проверили старые стоянки и отправили людей по долинам, через которые маленькая семья могла уйти незаметно. Через пять дней один следопыт нашёл свежий костёр. Ещё через день — место, где спали несколько человек. Самого Дикого там уже не было.

Вторая облава была ещё шире и закончилась тем же. Он не строил укрытий, не держал особого оружия, не оставлял складов. Там, где я годами создавал места, к которым люди возвращались, Дикий сознательно не оставлял ничего, что могло бы выдать его присутствие. Если чувствовал опасность, уходил с несколькими родственниками и через несколько дней растворялся среди людей, которые жили ровно так же, как он.

Зато его сторонники растворялись уже по другой причине. Один мужчина, которого я дважды видел среди нападавших, через год пришёл к обсидиану с женой и двумя детьми. Он положил две длинные кости в общую кучку, даже не пытаясь объясниться, и начал собирать камень. Никто его не прогнал.

Через несколько месяцев появилась женщина из тех семей, что ушли с Диким после первой встречи. Её ребёнок был завёрнут в жёсткую, плохо очищенную шкуру. Ай-ш-па заметила это раньше меня, выдернула из своих вещей жилу и показала женщине, как проколоть края и стянуть два слоя. Та сначала отдёрнула шкуру, будто ожидала, что за помощь потребуют плату, потом позволила закончить. Весной я увидел её уже возле другой семьи — она сама прокалывала чужую одежду.

Люди уходили от Дикого по простой причине. Они видели, где дети меньше мёрзнут, где после неудачной охоты открывают горшок с едой и где за хороший чёрный камень не приходится убивать сторожа. Постепенно рядом с ним оставалось всё меньше людей.

К двадцати пяти годам меня всё меньше занимал вопрос, поймаю ли я Дикого. Гораздо неприятнее стало другое. Однажды у старого грота сломался гончарный круг. Бом-на была в другой группе, а я специально не вмешался и попросил молодых сделать новый самим.

Первый диск качался так, что руки съезжали вместе с глиной. Второй заклинило после нескольких оборотов. Третий вращался, но ось ушла в сторону, и сырой сосуд каждый раз расползался. Люди злились не на себя, а на сломанную вещь. Один мужчина в конце концов пнул диск и принёс обычную плоскую подставку, предлагая лепить без него.

Когда через несколько дней пришла Бом-на, она посмотрела на три неудачных круга, фыркнула и за несколько минут поправила лучший. Именно лёгкость, с которой она это сделала, заставила меня насторожиться сильнее, чем сами неудачи. Для неё устройство стало привычным. Для остальных оно так и оставалось вещью, которую кто-то умеющий должен однажды сделать.

Я начал спрашивать людей в других группах. Из более чем тысячи человек новый круг могли изготовить Бом-на, я и ещё двое мужчин, причём одному требовался старый образец. Пользовались кругами многие. Воспроизвести весь способ — почти никто.

В тот вечер я сам оттащил рабочий круг в дальнюю часть грота. Бом-на схватила меня за руку и показала, что я испортил нормальную работу. Вместо объяснений я дал ей кусок глины, скатал толстый валик, замкнул его в кольцо и уложил сверху второе. Бом-на смотрела с таким выражением, будто я предлагаю вернуться к деревянному копью после обсидиана.

Первые сосуды из колец были тяжёлыми, кривыми и толстыми. Зато уже через несколько дней их лепили люди, которые никогда не могли нормально центрировать глину на круге. Через сезон один подросток принёс в грот сосуд из пяти неровных колец и гордо поставил его рядом с работами Бом-на. Она осмотрела стенки, нашла плохо промятый шов, ткнула туда пальцем и заставила переделать. Круг при этом ей не понадобился.

После этого я начал смотреть на остальные навыки тем же способом. Огонь меня не тревожил: его умели сохранять и получать сотни людей. Шитьё жилами встречалось в каждой группе. Подростки делали собственные копьёмёталки, иногда кривые, но рабочие. А вот там, где способ держался на одном мастере или редком материале, я искал более грубую замену и показывал её нескольким людям сразу.

Я всё реже приносил что-то новое. Гораздо больше времени уходило на то, чтобы заставить уже существующие вещи пережить меня. Если хороший мастер работал один, я приводил к нему молодых из других семей и отдавал часть общего мяса за дни, когда тот не ходил на охоту и показывал работу. Если один грот зависел от единственного материала, искал другой способ. Иногда результат был хуже. Меня это уже устраивало.

Нападения Дикого прекратились не сразу, а будто сами сошли на нет. Прошёл один спокойный сезон, затем второй. Несколько людей говорили, что видели его далеко к югу с небольшой группой, а один бывший сторонник показал, что теперь Дикий запрещает трогать наши запасы. Я решил, что людей у него осталось слишком мало для прежней войны.

К тридцати годам мне потребовалась проверка, которую нельзя было провести, оставаясь среди людей, привыкших слушать меня. Я сказал женщинам, что хочу несколько лет жить с другой группой — не с чужими, а с родственниками Иик-ха-ха, которых мы десятилетиями встречали у обсидиана и на сезонных переходах.

Ай-ш-па сразу показала, что никуда не пойдёт. Двое её взрослых сыновей оставались здесь, и объяснять больше было нечего. Иик-ха-ха спросила, сколько зим я собираюсь провести у её братьев. Бом-на согласилась только после того, как я пообещал сначала проверить местную глину. В итоге со мной ушли три женщины, несколько младших детей и двое взрослых родственников. Ай-ш-па осталась в родной группе, и именно это оказалось полезнее всего: впервые рядом с прежними гротами оставался человек, которому я доверял, а меня там не было.

В новой группе никто не уступил мне место только потому, что я много знал. На первой охоте старший мужчина отправил меня туда, куда считал нужным сам. Мясо разделили по их привычке. Когда я предложил изменить место ночёвки из-за ветра, меня выслушали и всё равно остались там, где решили заранее. Через несколько дней половина заслонов промокла под косым дождём, но никто не пришёл извиняться. На следующей стоянке просто выбрали другое место.

Мне как раз это и было нужно. Я хотел увидеть, продолжат ли люди пользоваться моими способами там, где никто не обязан меня слушать.

Первый новый грот нашла не моя семья. Его показал молодой мужчина, который ходил туда за глиной. Место оказалось слишком влажным для шкур, зато рядом лежала хорошая глина и можно было безопасно держать печь. Второй грот был сухим, но тесным; люди сами решили складывать там соль и жир. Они не копировали мои пять старых точек и не спрашивали разрешения, как распределить работу.

Через три года я вернулся к родной группе и первым делом пошёл к старому складу. Один горшок стоял там, где я его оставил, остальные были другими. Половина оказалась грубой кольцевой лепкой. На стене висела накидка с креплением, которого я никогда не показывал.

Ай-ш-па появилась позже и сразу ткнула пальцем в моё плечо. Потом натянула на меня переделанную накидку и показала старое крепление. Я прошёлся, поднял руки, повернулся. Новый ремень действительно меньше тёр кожу. Ай-ш-па смотрела на меня с очевидным удовольствием человека, который наконец получил право исправить учителя и не собирался этим правом пренебрегать.

Один из запасов почти исчез. Я уже собирался ругаться, пока не узнал, что зимой его трижды открывали для семей, которым не повезло с охотой. Вместо старых горшков люди сделали новые и пополнили часть жира весной. Система работала не так аккуратно, как мне хотелось, зато работала без меня.

После этого мы ещё дважды меняли группу. Каждый переход становился проще не потому, что мой авторитет рос, а потому, что навыки уже шли впереди меня. В третью группу со мной пришёл молодой мужчина из второй, который отбивал обсидиановые пластины лучше меня, и женщина из первой, умевшая дольше сохранять вытопленный жир. Они учили людей напрямую, а я несколько дней вообще не вмешивался.

В четвёртой группе подросток дал мне копьёмёталку с короткой рукоятью и толстым упором. Я сначала решил, что он испортил пропорции. После нескольких бросков выяснилось, что новый хват удобнее для его кисти и почти не уступает моему варианту по дальности. Парень показал на своего отца: тот сделал первую такую планку, когда старая сломалась. Я оставил собственную копьёмёталку возле грота и следующие недели пользовался их вариантом.

Там же к нашей семейной ячейке постепенно присоединилась Крр-ам-шр-у — Корень-собиратель. Её мужчина погиб зимой, брат уже несколько лет ходил с нашими родственниками за солью, а маленький сын всё чаще ел рядом с моими детьми. Крр-ам-шр-у знала местные корни лучше всех, кого я встречал в этой жизни. Она могла по запаху свежего среза отличить похожие растения, одно из которых после варки становилось мягким, а другое оставляло человека с больным животом. Никто не объявлял её моей женой в один день. Она просто всё чаще шла рядом, спала возле нашей семейной ячейки, делила пищу и через несколько сезонов уже считалась частью семьи.

К сорока годам я перестал понимать, где заканчивается сделанное мной и начинается то, что люди придумали сами. У обсидиана появлялись наконечники незнакомой формы. Женщины из дальних групп шили одежду иначе, чем Иик-ха-ха. В одном гроте я нашёл горшок с крышкой, которую никто из моей семьи не делал. Люди спорили, менялись, копировали удачное и забывали неудачное без моего участия.

Я уже не мог точно посчитать всех, кто пользовался хотя бы частью этих навыков. Их было больше тысячи. Одни группы уходили, другие приходили, женщины переносили способы шитья между семьями, подростки встречались у чёрного камня, соль ходила по тем же связям. Огонь давно перестал быть чудом настолько, что дети иногда ленились следить за углями и ругались, когда взрослые заставляли их поддерживать костёр.

Старшие дети к тому времени сами обзавелись детьми. Однажды сын привёл ко мне маленькую девочку и показал, что это дочь его дочери. Я пересчитал поколения дважды, потому что первое объяснение показалось ошибочным. Ошибался я: передо мной действительно стояла правнучка.

Тело относилось к этому открытию спокойнее памяти. Зубы стирались и выпадали, старое повреждение колена ныло в холод, после длинного перехода мне требовалось больше времени на отдых. В сорок три я перестал участвовать в погоне за быстрой добычей, а ещё через два года редко уходил дальше ближайшего грота без сына или внука. О Диком к тому времени почти не говорили. Последние люди, видевшие его, утверждали, что он ушёл далеко с несколькими родственниками. Потом исчезли и эти следы, и я решил, что больше его не встречу.