Часть II

Копьёмёталку я не показывал ещё почти два года. Причина была не в осторожности. Люди только начали нормально использовать новые каменные кромки, а составное оружие требовало сразу нескольких новых операций. Сначала я добился того, чтобы короткие тонкие пластины вставляли в расщеплённый конец древка и стягивали сухожилием. Первые крепления разваливались после удара. Потом женщины, которые лучше мужчин работали с жилами и кожей, начали затягивать их аккуратнее. Смола и другие доступные клеящие смеси появились позже, когда мне уже хватало рук и терпения самому заниматься подготовкой.

К семи годам у нескольких десятков охотников были каменные наконечники. Они всё ещё предпочитали подойти ближе и ударить привычным способом. Длинное копьё давало чувство контроля: зверь перед тобой, оружие в руках, движение понятно. Мой первый короткий дротик с отдельной метательной планкой большинство взрослых приняло за детскую игрушку.

Бум-фу-у тоже считал лишнюю планку бесполезной и не скрывал своего отношения.

Он посмотрел, как я упираю конец дротика в выступ на планке, и показал мне обычное копьё. Потом сделал короткий бросок рукой и ткнул пальцем в своё оружие: зачем лишняя палка, если копьё и так летит?

Я отошёл к открытому месту и бросил. Дротик ушёл дальше обычного, но в землю вошёл боком. Детская рука не удержала направление.

Бум-фу-у фыркнул так выразительно, что смысл его оценки не требовал перевода.

Через несколько дней я уговорил попробовать мужчину по имени Ай-ш-бум — Шрам-плечо. Широкий старый рубец пересекал его левое плечо и уходил к ключице. Ай-ш-бум не любил новое, зато любил всё, что позволяло держаться дальше от рогов. Шрам он получил именно на охоте.

Первый его бросок ушёл вверх и упал почти вертикально. Второй бросок оказался ещё хуже первого и едва не ушёл в сторону от выбранной цели.

На третьем Ай-ш-бум перестал пытаться бросать планку вместе с дротиком, позволил ей остановиться в руке и наконец поймал правильное движение. Дротик вошёл в старый трухлявый ствол дальше и глубже, чем его обычное копьё с той же дистанции.

Ай-ш-бум не бросил новую затею и попробовал ещё раз, уже медленнее. К вечеру планка уже была у Бум-фу-у.

Через сезон копьёмёталки оставались далеко не у всех. Сильные взрослые мужчины по-прежнему доверяли длинному копью. Молодые осваивали новый бросок быстрее, а подростки начинали с него почти без сопротивления. Настоящее изменение стало видно не возле мишеней, а на охоте.

Большое стадо лошадеподобных животных мы нашли в начале тёплого сезона. Раньше десятки людей попытались бы подойти достаточно близко, потом долго гнали бы выбранное животное, заставляя его ошибиться или уйти туда, где ждут другие. Теперь первые дротики полетели раньше.

Первый дротик прошёл мимо, а второй ударил молодого самца в круп и остался торчать. Ещё два попали в бок. Животное продолжало бежать, но уже через несколько сотен шагов отставало от стада. Охотники не полезли под копыта. Они держались на расстоянии и бросали снова, когда появлялась возможность.

В тот день никто не получил перелома. Потом была охота на крупного оленя, где погиб один мужчина: зверь развернулся неожиданно и распорол ему живот рогом. Новое оружие не отменяло ошибок и не превращало нас в безопасных охотников. Но число тяжёлых ранений снижалось, а небольшая группа взрослых всё чаще могла сделать то, для чего прежде звали соседей.

Первые годы огромная общность почти не замечала изменения. Сигналы о добыче всё равно передавали дальше по привычке. Люди приходили и получали долю мяса. Потом несколько семей начали задерживать сигнал.

Я впервые увидел это, когда мне было около девяти. Мы нашли небольшую группу оленей утром. Ай-ш-бум заметил свежие следы, Бум-фу-у вывел нас к животным, а шестеро охотников быстро отделили молодого самца. После нескольких попаданий он лёг ещё до полудня.

Бум-фу-у уже поднял голос, чтобы позвать соседей, но старший мужчина другой семьи схватил его за руку и показал на тушу, потом на наших детей.

Мяса хватало нашей ячейке, а если позвать остальных, значительную часть туши пришлось бы отдать людям, которые не участвовали в погоне.

Бум-фу-у вырвал руку и всё-таки крикнул. Но в следующий раз он сам молчал дольше.

Первый настоящий разрыв произошёл не после драки, а после удачной охоты. Мы взяли молодого оленя в середине дня, и к вечеру к туше подошли родственники из дальней части общей цепи. Раньше никто не спрашивал, сколько они пробежали за зверем и участвовали ли вообще: мясо делили между всеми, кто успел прийти. На этот раз Бум-фу-у встал перед уже снятой задней ногой и не отдал её старшему мужчине из другой семейной ветви.

Тот сначала решил, что Бум-фу-у шутит. Потом потянул мясо на себя. Бум-фу-у ударил его предплечьем в грудь и показал на наших детей, которые сидели возле шкуры и ждали еды. В ответ мужчина показал на собственных детей и потребовал привычную долю. К ним сразу подошли братья с обеих сторон. Несколько лет назад этим всё и закончилось бы: покричали бы, подрались, поделили тушу хуже, чем могли, а утром снова пошли одной растянутой цепью.

Теперь дальние родственники просто забрали то, что уже держали в руках, и ушли. Никто их не остановил. На следующий день они не появились на привычном месте впереди нас. Ещё через день мы увидели их дым далеко на другом склоне. Они по-прежнему отвечали на тревожные крики и могли прийти к большой добыче, но ждать нас на обычном переходе больше не собирались.

Таких уходов стало больше. Семьи, которые раньше терпели друг друга из-за необходимости собирать десятки взрослых на одну охоту, теперь обнаруживали, что двадцати или тридцати охотников им часто хватает. Старая обида из-за женщины, спор о мясе или просто нежелание ждать отставших становились достаточной причиной выбрать соседнюю долину. За несколько холодных сезонов общая сеть разделилась на три крупные части — примерно по сотне с лишним человек каждая. Родство никуда не исчезло, но при встрече у одной туши мужчины теперь сначала держали оружие в руках и только потом решали, можно ли подойти ближе.

Мне тогда было около одиннадцати. Я всё ещё не мог приказать взрослым, хотя к моим странным занятиям давно привыкли.

В одном столкновении за тушу это едва не закончилось плохо. Наша группа первой нашла убитого хищником оленя. Другая подошла позже и решила, что людей у нас мало. Мужчины начали расходиться по сторонам, показывая, что собираются забрать мясо.

Взрослые рядом со мной сразу построились напротив. Ай-ш-бум поднял копьё и показал идти прямо.

Я схватил его за локоть и показал на кусты сбоку. Ай-ш-бум оттолкнул мою руку и снова показал идти прямо.

Я снова указал: двое в кусты, остальные остаются. Чужие видят нас здесь, подходят, а двое выходят им за спину.

Ай-ш-бум понял. Посмотрел на взрослых мужчин, потом на меня. Он мог просто пойти вперёд, как привык. Вместо этого отправил в кусты Бум-фу-у и ещё одного охотника.

Схватка закончилась почти без боя. Чужие подошли, увидели двух мужчин у себя сбоку и остановились. Несколько минут обе стороны кричали, бросали угрозы и показывали на тушу. Потом другая группа отступила.

Никто после этого не объявил меня военным гением. Вечером Ай-ш-бум даже отобрал у меня лучший кусок печени, потому что считал, что взрослым охотникам положено раньше. Но через несколько месяцев перед другой дракой он сам показал двум мужчинам обойти противника сбоку.

Мне было достаточно того, что приём запомнили и начали повторять без моего участия.

Второй распад произошёл ещё спокойнее первого. Наша группа держалась около сотни, потом две большие семейные ветви всё чаще уходили по разным маршрутам. С новым оружием двадцать или тридцать взрослых могли охотиться достаточно эффективно. Через несколько лет мы снова жили группами размером в несколько десятков человек.

Именно тогда появились настоящие войны за обсидиан. Пока все считали себя частью одной огромной общности, хороший чёрный камень брали там, где нашли. Теперь несколько групп приходили к одним и тем же выходам уже как самостоятельные. Самые удобные места находились возле ручьёв и размытых склонов, где крупные блоки не приходилось выкапывать из плотной породы. Никто не владел ими, но каждый хотел оказаться первым.

Мне исполнилось пятнадцать, когда одна соседняя группа попыталась прогнать нас от такого участка.

К тому времени у меня была женщина и маленькая дочь. Иик-ха-ха — Смеющийся глаз — получила имя за левый глаз, который почти закрывался, когда она смеялась. Она была невысокой, крепкой, с широкими ступнями и терпением, которого мне часто не хватало. Если я показывал новую работу, Иик-ха-ха не повторяла движение сразу. Она смотрела, потом пробовала медленно и только после этого решала, полезно ли ей тратить на это время. Большую часть моих неудачных идей она забывала раньше, чем я успевал придумать им оправдание.

Нашей дочери было около двух лет. Иик-ха-ха снова была беременна. Именно из-за них я уже не мог относиться к стычкам как к упражнениям в тактике. Если меня убьют, память уйдёт дальше, а они останутся здесь без меня. В прежних жизнях я много раз принимал это как неизбежность, но привычки к такой возможности не появилось.

Соседей оказалось больше, и они шли по открытому склону, явно рассчитывая на обычную драку: крики, несколько бросков, потом сближение. Их одежда почти не отличалась от нашей, но оружие отставало. Каменные наконечники они уже переняли, копьёмёталки были только у нескольких.

Ай-ш-бум к тому времени сильно постарел, но всё ещё участвовал в таких встречах. Он хотел занять каменистую полосу перед ручьём.

Я показал другой план, при котором часть людей должна была остаться на виду, а остальные заранее обойти склон.

Пятеро остаются на виду и начинают отходить к узкому месту между кустами. Остальные заранее обходят склон. Если чужие решат, что мы убегаем, они вытянутся и перестанут держаться плотной группой.

На этот раз спорить со мной почти не стали. Первые годы взрослые принимали мои советы только тогда, когда соглашались сами. Теперь слишком многие уже помнили случаи, когда обход срабатывал.

Мы начали отходить раньше, чем чужие подошли на бросок. Они закричали и ускорились. Один мужчина бросил дротик слишком далеко и промахнулся, после чего остальные ускорились и побежали следом.

Когда передние прошли между кустами, наши люди вышли им в бок. Драка продлилась недолго: двое чужих получили ранения почти сразу. Третий упал после удара дубиной. Остальные отступили, не дожидаясь, пока их отрежут от обратного склона.

Мы потеряли одного мужчину. Наконечник вошёл ему под ключицу, повредил крупный сосуд, и остановить кровь не получилось. Ещё трое были ранены. У противника осталось пять тел, двоих они унесли тяжёлыми.

Минимальными такие потери можно было назвать только по сравнению с обычной лобовой дракой. Иик-ха-ха вечером долго вымывала кровь с моей накидки и ни разу не улыбнулась.

После нескольких подобных столкновений наша группа получила лучший доступ к обсидиану.

И почти сразу я решил, что удерживать его только для себя не буду. Объяснить это окружающим оказалось труднее, чем выиграть драку.

— Они придут, возьмут камень и потом ударят нас этим камнем, — показал Бум-фу-у.

Он уже седел на висках, но всё ещё считал любое оружие вещью, которую лучше не давать чужому.

— Если не дадим, они придут за ним с оружием всё равно.

— Тогда убьём тех, кто придёт, — показал он.

— После них придут братья и взрослые сыновья.

Бум-фу-у пожал плечами и показал, что с ними можно поступить так же. Иик-ха-ха слушала, держа дочь возле колен. Потом показала на меня, на Бум-фу-у и на ребёнка. Если мужчины будут бесконечно убивать тех, кто приходит за камнем, кто будет охотиться и кормить детей?

Бум-фу-у не нашёл хорошего ответа и ушёл проверять копья. Первое время нейтральное место существовало только потому, что мы были сильнее ближайших соседей. Я послал женщин, родившихся в других группах, к их братьям и матерям. Они передали простое правило: приходите за чёрным камнем, берите сколько можете унести, но здесь не деритесь.

Никто не называл это законом. Большинство вообще воспринимало условие как очередную странность нашей группы.

Проверять новое правило на прочность начали уже через несколько недель. Мужчина из соседней группы увидел женщину, которая раньше жила с его братом, схватил её за руку и попытался утащить к своим. Женщина ударила его камнем по лицу, и мужчина сразу поднял копьё.

Наши мужчины сразу подошли ближе и отделили обоих от их родственников. Родственники чужака напряглись и потянулись к оружию. Обычная последовательность была понятна всем: сейчас ударят одного, его братья вступятся, затем в драку втянутся остальные.

Я приказал своим остановиться и не втягивать в драку остальных чужаков. Чужой мужчина всё ещё держал копьё. Я указал на женщину, на его руку, на копьё, потом только на него. Не на его братьев.

Я показал ему простое условие: отдать оружие и уйти с этого участка. Мужчина отказался и сжал древко обеими руками, готовясь ударить.

Мне пришлось повторить условие, а два моих родственника одновременно подняли дротики.

Он ударил первым, поэтому дальше объяснять, кто нарушил правило, уже не требовалось.

Он умер через несколько мгновений. Его брат дёрнулся вперёд, но мы не двинулись к нему. Я снова показал только на тело виновника и на границу участка.

Я показал его родственникам, что они могут забрать тело, а остальные вправе остаться и продолжить работу.

Это поняли не сразу. Братья ждали нападения, пока одна женщина из их группы не подошла к обсидиану, подняла хороший кусок и никто её не остановил.

После нескольких таких случаев правило стало простым даже без моих объяснений. Если начал драку здесь, отвечаешь сам. Родственников не режут только потому, что они родственники.

Плату за пользование местом я ввёл значительно позже, когда понадобился более устойчивый общий запас.

Мне нужны были запасы, а уговорить собственную группу не разбивать длинные кости оставалось трудно. Тогда я привязал одно к другому. Взрослый, который приходил брать обсидиан, приносил две крупные целые кости с мозгом. Не как цену камня: камень можно было брать сколько угодно. Просто положи кости в общую кучу и пользуйся местом.

Считать никого не требовалось. Все видели, кто пришёл и что принёс. Первые кости мы хранили плохо: часть испортилась, а одну яму раскопали звери. В другой мозг сохранился достаточно долго, чтобы спасти несколько семей после неудачной охоты в холодный сезон. Люди запомнили именно этот случай.

Постепенно я перестал рассчитывать на кость как на долгий запас, потому что вытопленный жир сохранялся надёжнее, а мясо можно было сушить и позже солить. Но две длинные кости остались привычным взносом у обсидиана. Они были понятны каждому человеку без счёта, слов и обещаний.

Про себя я без всяких оговорок называл этот взнос налогом. Когда впервые поймал себя на слове, пришлось отвернуться от Бум-фу-у, чтобы тот не решил, что я смеюсь над ним.

К семнадцати годам я перестал пытаться унести с собой всё, что умел делать. Наш путь всё равно возвращался к одним и тем же долинам, ручьям и гротам, и однажды я оставил в сухой нише тяжёлый камень для дробления, который до этого два дня таскал на ремне. Через несколько месяцев мы вернулись — камень лежал там же. На следующем переходе рядом с ним остались растяжка для шкур, связка обсидиановых заготовок и несколько крупных кусков сухой глины.

Грот не стал домом. Ночевали мы всё так же у воды, за ветровыми заслонами или под открытым небом, если погода позволяла. Просто часть тяжёлой работы теперь ждала нас в определённых местах. В первом сухом гроте я сложил у дальней стены заготовки, возле входа устроил место для растяжки шкур, а чуть глубже собрал маленькую печь.

Керамика долго оставалась моей самой неблагодарной затеей. Первый сосуд треснул ещё при сушке. Второй выдержал сушку, но раскололся в огне. Третий пережил обжиг, зато вода начала уходить через тонкую щель возле дна. Бом-на, которая тогда ещё носила другое имя, несколько раз наблюдала за моими попытками, после чего перестала помогать и занялась шкурами. Для неё было очевидно: если воду можно принести в коже, то тратить несколько дней на хрупкий кусок обожжённой грязи бессмысленно.

Смысл появился из-за больного ребёнка. У нашей младшей дочери распухли дёсны, и она выплёвывала жёсткое мясо, даже когда была голодна. Иик-ха-ха долго разминала для неё куски пальцами, но девочка всё равно плакала и отворачивалась. Тогда я налил воду в уцелевший горшок, положил туда мясо и несколько знакомых корней и оставил возле огня.

Иик-ха-ха сначала решила, что я снова порчу хорошую еду. Она дважды пыталась вытащить мясо раньше времени, и оба раза я возвращал его в воду. Когда кусок наконец стал настолько мягким, что распадался под пальцами, дочь съела его почти без сопротивления. На следующий день Иик-ха-ха сама потребовала поставить горшок ближе к огню.

После этого Бом-на снова заинтересовалась глиной. Она не спрашивала, как сделать сосуд красивее; её интересовало, как не ждать несколько дней ради вещи, которая всё равно может треснуть. Я показал ей простейший вращающийся диск. Первый шатался так сильно, что стенка уходила в сторону. Второй заедал. Третий удалось сделать достаточно ровным, и Бом-на за несколько недель научилась вытягивать стенки лучше меня. Впервые за эту жизнь я увидел, как из одной моей идеи рождается вещь, которой сам уже пользуюсь хуже местной женщины.

За следующие сезоны таких точек стало пять. Они различались не по моему плану, а по месту. В одном гроте воздух хорошо сушил шкуры. Другой находился ближе к чёрному камню. В третьем была сухая дальняя щель, куда я перенёс часть старых тайников с жёлтым и белым металлом. В двух можно было безопасно держать печи. Никаких постоянных работников там не было: группа приходила, пользовалась тем, что оставили прежде, пополняла запасы и уходила дальше.

Соль мы нашли не возле этих гротов и не случайно под ногами. Несколько взрослых вернулись от дальних родственников с рассказом о белом камне, который щиплет язык, и воде, после которой хочется пить ещё сильнее. Я сразу заинтересовался, но идти пришлось вместе со всеми: путь был слишком длинным, чтобы тащить обратно тяжёлый груз маленькой семьёй.

Белая порода выходила там, где вода размывала склон. Чистые куски попадались не везде; часть была смешана с глиной и землёй. Один из мужчин лизнул камень, скривился, потом спрятал его за щекой и попытался унести сразу несколько кусков, словно остальные могли передумать и всё отнять. Я попробовал более чистый обломок и уже по первому вкусу понял, что нашёл то, чего мне здесь очень не хватало.

На обратном пути соль быстро стала ненавистным грузом. Она была тяжёлая, натирала плечи через кожу, а съесть её по дороге было нельзя. На второй день один мужчина бросил половину своей ноши возле ручья. Я заставить его поднять не мог. Тогда Иик-ха-ха молча разделила несколько кусков между собой и двумя подростками, а Бом-на показала мужчине, что в следующий раз его семья получит меньше. Он всё-таки вернулся за частью брошенного.

Первую большую партию я не спрятал. Возле обсидиана раздал по куску нескольким связанным группам и показал, откуда мы пришли. Люди быстро поняли вкус соли, но смысл засолки мяса оказался намного труднее. Когда я натёр хорошие куски и сложил их в сосуд вместо того, чтобы отдать на ужин, рядом собрались взрослые, которые смотрели на меня с тем же выражением, с каким когда-то смотрели на гончарный круг.

К утру половины мяса не было. На краю сосуда остались жирные следы пальцев, за кустом сидел ребёнок и доедал последний солёный кусок. По лицам взрослых было ясно, что били бы ребёнка зря: ели вместе с ним. На следующей стоянке исчез ещё один запас. Я перестал спорить и начал прятать горшки глубже, хотя прекрасно понимал, что одним запретом привычку не изменить.

Зима изменила больше, чем любые объяснения. Четыре дня мы не могли взять крупную добычу. В первый день взрослые ворчали и ели мелочь. Во второй начали делить корни. На третий Бум-фу-у отдал свой кусок мяса одному из моих детей и сделал вид, что не голоден. На четвёртый утром никто уже не ругался: люди просто шли медленнее и чаще смотрели на следы, которые оказывались старыми.

Когда я повёл их к гроту, несколько мужчин решили, что я заметил добычу. Вместо следов я полез в дальнюю нишу и вытащил два горшка. В одном лежало солёное мясо, в другом — вытопленный жир. Запах заставил людей приблизиться ещё до того, как я снял крышку. В тот день никто не спросил, зачем было оставлять хорошую еду на потом.

Через несколько недель я увидел у другого грота мужчину, который раньше чаще всех таскал мясо из моих запасов. Он отрезал от свежей туши большой кусок, долго держал его в руках, потом сам положил в сосуд и закрыл каменной крышкой. Мне не пришлось ничего показывать. С этого момента запас перестал быть только моей странностью.

К двадцати двум годам мне уже не приходилось доказывать каждую мелочь с нуля.

К двадцати двум годам рядом со мной жили четыре женщины. Иик-ха-ха оставалась первой. Остальные появились позже через родственные переходы между группами, вдовство и новые союзы между семьями. Моя семья редко оставалась без еды, дети были лучше одеты, а в стычках люди знали, что я не брошу своих. Для женщин и их родственников этого было достаточно.

Иик-ха-ха оставалась первой и самой влиятельной из них. Ай-ш-па — Шрам-щека — пришла после гибели своего мужчины в столкновении с соседями; тонкий старый рубец шёл у неё от носа к уху. Она была резкой, не терпела, когда трогали её вещи, и лучше всех учила подростков шить кожу: ошибку показывала один раз, второй раз била по пальцам.

Третью женщину со временем стали называть Бом-на — Горшечная рука. До керамики у неё было другое имя, но оно почти исчезло после того, как она научилась делать самые ровные сосуды. Её пальцы чувствовали толщину сырой стенки лучше моих, а готовый круг она использовала увереннее большинства.

Четвёртую звали Сср-на — Травяная рука. Она перешла к нам через родню Иик-ха-ха и лучше всех в семье скручивала растительное волокно в тонкие шнуры. Сср-на редко спорила вслух, но если считала вещь неудобной, молча переделывала её и пользовалась своим вариантом, пока остальные не начинали копировать.

Девять моих детей успели родиться; двое умерли маленькими, а семеро продолжали расти.

Для XXI века эта цифра звучала бы чудовищно. Здесь окружающие видели другое: у меня выживало слишком много детей.

Они видели их зимой в нескольких слоях сшитой кожи. Видели, как беременные женщины получают мясо из запасов, когда охота неудачна. Видели, что больному ребёнку можно разварить мясо и корни до мягкости. Видели, что мои дети всё равно болеют, падают, получают раны и иногда умирают, но делают это реже.

С этого возраста мой совет уже действительно имел вес. И примерно тогда мы пришли к одному из гротов и увидели разбитую печь.

Сначала я решил, что внутрь обрушился камень, но затем увидел разбитые сосуды.

Сосуды явно не уронили случайно: каждый был разбит отдельно. Крупные куски лежали возле стены, мелкие разлетелись по всему полу. Растяжки для шкур были сломаны, связки сухожилий разорваны, обсидиановые заготовки частью унесены, частью специально разбиты ударами тяжёлого камня. Запас мяса исчез, а горшок с жиром лежал расколотым у стены.

Бом-на присела возле своей старой печи и провела пальцами по сломанному краю. Потом подняла кусок обожжённой глины и швырнула его в стену.

Люди вокруг сразу потребовали идти по следам и догонять тех, кто разгромил грот.

Я вышел наружу и начал смотреть следы. Количество отпечатков сразу показало, что через это место прошла очень большая группа.

Дождя после прохода чужаков не было. На влажной земле различались взрослые и дети, несколько участков были вытоптаны так, что отдельные следы сливались. По ширине движения и количеству костров, оставленных дальше по маршруту, получалось не меньше двух сотен человек.

Это не была одна из частей нашей старой четырёхсотенной общности. Если бы эти люди принадлежали к одной из частей прежней общности, мы давно знали бы о такой большой группе.

Ай-ш-па хотела идти следом сразу, потому что её брат жил в группе, которая могла оказаться на пути пришельцев. Несколько мужчин сразу поддержали её.

Я отказался начинать погоню, пока не станет понятно, с кем именно мы имеем дело.

Двести человек невозможно догонять в ярости, не зная, где они остановятся, сколько у них взрослых мужчин и что вообще произошло в гроте. Они могли разбить вещи просто потому, что не понимали их назначения, могли считать место чужой ловушкой или сами искать тех, кто оставил здесь необычные предметы.

Весь следующий день мы изучали следы, кострища и направление движения чужаков.

Чужая масса пришла с юго-востока, задержалась у грота, потом двинулась дальше к району, который связывал наш маршрут с обсидианом.

Оставить их идти туда без контакта было хуже погони. У обсидиана они встретят сразу несколько наших групп. Если первые же встречи закончатся дракой, две сотни чужаков могут разрушить всё, что мы строили годами.

Я выбрал восемь взрослых мужчин и женщин, связанных с соседями родством. Иик-ха-ха настояла, чтобы Ай-ш-па осталась с детьми, потому что та слишком явно хотела крови; спорить с этим решением я не стал.

Через два дня разведка вывела нас к большой стоянке чужаков у воды. Семьи лежали и сидели отдельными кучками за ветровыми заслонами, между ними ходили дети. Горело несколько костров, значит огонь у пришельцев уже был — либо они знали его раньше, либо переняли у тех, с кем встретились по пути.

Каменное оружие выглядело примитивнее нашего. Хороших обсидиановых наконечников я не заметил.

Мы не подошли близко. Сначала дали себя увидеть.

Часть взрослых чужой группы сразу собрала оружие. Другие подтянули детей. Несколько мужчин пошли вперёд.

Один из мужчин сначала ничем не выделялся среди остальных взрослых чужаков.

Среднего роста, сухой, уже не молодой. Простая шкура, простое деревянное копьё, обычный камень у пояса. Он не стоял впереди и не пытался руководить остальными.

Но на меня он смотрел слишком внимательно. Его интересовали не копьёмёталка и не одежда, а именно моё лицо.

Я заметил это и показал старый знак узнавания: палец к виску, круговое движение «снова», затем короткий жест, который мы использовали только между реинкарнаторами.

Мужчина замер, а затем правильно повторил старый знак. Передо мной был Дикий.

Я никогда раньше не встречал его лично, но Счастье описывала достаточно хорошо. Человек, который принципиально не приносил своим группам ничего из памяти прошлых жизней и считал наше прогрессорство вредом.

Теперь я понял, почему грот не просто разграбили. Дикий посмотрел на мою многослойную одежду, на составной нож у пояса, на копьёмёталку в руке. Потом перевёл взгляд на людей рядом со мной.

После короткого узнавания его лицо стало жёстким, а внимание окончательно переключилось с моих вещей на меня.

Он не попытался поговорить и не стал выяснять, насколько далеко распространились мои изменения.

В следующий момент Дикий ударил копьём прямо в меня. Я успел отклониться настолько, что каменный наконечник прошёл по верхнему слою кожи на боку и застрял в складке. Дикий бросился следом, пытаясь закончить дело до того, как остальные поймут причину.

Наши люди поняли другое: чужак напал на меня во время встречи. Ай-ш-бум уже был слишком стар для таких походов, но рядом находился мой взрослый младший брат. Он ударил Дикого древком в грудь, после чего несколько мужчин сцепились почти вплотную. Чужие двинулись вперёд, а наши подняли дротики.

Дикий оказался достаточно умён, чтобы не превращать свою попытку в бой двух сотен человек.

Дикий первым разорвал драку и отступил, а несколько мужчин из его ближайшей семейной ячейки ушли вместе с ним в кусты. Остальные чужаки остались стоять, не понимая, почему человек, который ещё минуту назад находился среди них, внезапно попытался убить незнакомца и убежал.

Я тоже не собирался объяснять им реинкарнацию. На этом месте у нас была более простая задача: не начать войну.