Глава 39. Страшный суп

Вид Радости: ранний Homo, точная видовая принадлежность не установлена

Время: около 1,42 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Центральная Европа, предгорья и долины у северо-восточной окраины Карпатского бассейна

Часть I

Холод я почувствовал раньше, чем успел нормально вдохнуть. Воздух обжёг мокрую кожу, и я попытался подтянуть колени и прикрыть грудь руками, но тело ещё не слушалось. Меня сразу прижали к тёплому животу, накрыли тяжёлой пахнущей жиром шкурой, а над головой прозвучал низкий успокаивающий звук.

В Африке новорождённому тоже бывает холодно. Ночь, дождь, ветер, мокрая шерсть — ничего необычного. Но здесь холод оставался даже тогда, когда ветер стихал. Он шёл от земли, проникал под шкуру и не давал согреться. Женщина, державшая меня, была обмотана ещё одной шкурой поверх первой, а вокруг сидели взрослые, прикрывая голые участки тела ладонями и прижимаясь друг к другу спинами.

За ветровым заслоном шуршали сухие листья. Две длинные жерди были воткнуты наклонно, между ними набросали ветки и траву, а сверху прижали плохо очищенную шкуру. С одной стороны такой экран действительно задерживал ветер. С остальных сторон никакой защиты не было.

Женщину, которая меня родила, звали Хууу-аа — Ветер-женщина. Она получила имя задолго до моего рождения за привычку идти быстрее остальных женщин, пока дети не заставили её сбавить шаг. Даже с младенцем на груди Хууу-аа редко оставалась в середине семейной ячейки: ей всё время хотелось видеть, куда движутся передние.

Моего нынешнего отца звали Бум-фу-у — Плечо-охотник. Левое плечо у него было заметно выше правого после старой травмы, а новое имя появилось потому, что при добивании крупного зверя он любил вкладываться в копьё всем корпусом. Я долго видел его только снизу: широкая грудь, спутанные волосы на животе, тяжёлые руки и постоянно разбитые костяшки пальцев.

В первые недели я мог сделать очень мало, кроме как есть, спать, мёрзнуть и смотреть на то, что попадало в узкое поле зрения. Этого хватило, чтобы понять главное. Растительность желтела и опадала, ночи становились холоднее, взрослые всё чаще обматывали детей дополнительными кусками шкуры. Я родился осенью, и впереди была зима.

Значит, я действительно оказался далеко от привычной Восточной Африки. Точный ответ пришлось отложить. Новорождённый может помнить устройство небесной сферы сколько угодно, но если глаза не способны нормально сфокусироваться на лице в нескольких шагах, определять широту по звёздам рано. Я лежал возле живота матери и ждал, пока тело догонит голову хотя бы в этом.

К следующей зиме зрение уже позволяло рассматривать ночное небо. Несколько ясных ночей я следил за вращением звёзд вокруг северной части небосвода и оценил широту примерно в сорок восемь градусов. Этого было достаточно, чтобы окончательно исключить привычные районы Африки и Кавказа. Широкая речная долина, окружающие её горы и вулканические породы позже сузили выбор до северо-восточной окраины Карпатского бассейна. Точную точку без долготы я определить не мог, но регион уже представлял достаточно хорошо.

Гораздо раньше стало понятно, насколько необычна сама группа. Сначала мне казалось, что людей просто много. Потом их становилось всё больше. Когда я научился держать голову и мог смотреть по сторонам с рук матери, обнаружилось, что за нашей семейной ячейкой идёт другая, впереди видна третья, а на дальнем склоне иногда появляются ещё люди. На стоянках они не собирались в одну плотную толпу. Между ближайшими семьями оставались десятки и сотни шагов, а вся цепь могла растягиваться так далеко, что её концов я не видел.

К двум годам я уже неплохо считал взрослых и детей вокруг себя и пытался оценивать тех, кого видел на переходах. Получалось около четырёх сотен. Число гуляло: кто-то отставал, кто-то на несколько дней уходил в сторону, несколько семей могли исчезнуть за лесистым гребнем и вернуться позже. Но это была одна связанная общность. Люди узнавали друг друга, женщины переходили между родственными ячейками, дети знали взрослых из соседних частей цепи, а при опасности один крик быстро подхватывали дальше.

Я долго не понимал, зачем они вообще держатся вместе. Четыреста человек должны были выедать местность быстрее, чем успевали находить новую пищу. Так и происходило бы, если бы все кормились на одном участке. Но они не кормились.

Каждая семейная ячейка большую часть дня жила почти самостоятельно. Женщины собирали корни, орехи, зелень и всё съедобное, что ещё оставалось к поздней осени. Мужчины и подростки проверяли следы, искали мелкую добычу, разрывали старые туши, если находили их раньше крупных падальщиков. Соседняя ячейка могла находиться в нескольких сотнях шагов и заниматься тем же самым, не подходя к нашей.

Всё менялось, когда кто-то замечал крупного зверя. Первый раз я увидел это зимой, уже уверенно держась на ногах. Семья впереди нас подняла тревожный крик. Бум-фу-у сразу бросил связку мяса, которую нёс на плече, схватил копьё и побежал. Остальные взрослые мужчины последовали за ним. Хууу-аа подхватила меня одной рукой и пошла следом вместе с женщинами, которые могли двигаться быстро.

На белёсой траве впереди мелькнуло тяжёлое тело крупного быкоподобного животного. Несколько охотников уже гнали его от леса. С другого склона спускались люди, которых утром рядом не было, а следом появились новые семейные ячейки. За короткое время вокруг одного зверя оказалось несколько десятков взрослых.

Копья у них были настолько примитивными, что первое время я не верил собственным глазам. Прямую палку очищали от сучьев, один конец долго скребли острым камнем, пока не получалось деревянное остриё. Даже огонь для закалки не использовали, потому что огня не было.

Зверя загнали к сырому низкому месту. Один мужчина попытался ударить сбоку и получил рогом в бедро. Его отбросило, но остальные продолжили окружение. Кто-то бил дубиной по ногам, кто-то колол копьём, несколько мужчин орали и размахивали руками, не давая животному выбрать свободное направление. Победа получилась не благодаря оружию, а благодаря числу людей и тому, что они могли сменять друг друга.

Когда животное наконец упало, вокруг него сразу начался новый конфликт. Ближайшие семьи пытались отрезать себе лучшие куски. Кто-то схватил печень ещё до того, как тушу раскрыли полностью. Два мужчины сцепились из-за полосы жира. Их растащили родственники, но через несколько минут те же люди вместе удерживали ногу, пока третий резал мясо каменным отщепом.

Так я наконец понял, зачем им требовалась общность почти в четыреста человек.

Редкую крупную добычу сначала требовалось найти на огромной территории, потом не потерять и, если она опасна, задавить числом. Обычная группа из тридцати человек могла неделями видеть только следы и уходящие вдаль спины. Здесь обнаружение одним человеком превращалось в общий сигнал.

При этом вся система держалась не на дружбе. Люди ругались, дрались и постоянно отнимали друг у друга мелкие вещи. Они просто знали, что окончательный разрыв делает каждую часть слабее.

Меня больше удивляло другое. Их предки когда-то умели больше. Среди камней иногда попадались формы, похожие на очень грубые остатки ашельской традиции. Один старик мог несколько часов отбивать крупный кусок с двух сторон, но делал это без уверенности, будто повторял движение, смысл которого давно потерял. Молодые чаще брали первый удобный отщеп и выбрасывали его, когда кромка тупилась. Хороший рубильный инструмент не был нормой. Сложных креплений я не видел вовсе.

С огнём произошла другая потеря: люди сохранили память о нём, но утратили способ его получения.

Не как о технологии. Как о странной вещи из рассказов стариков. В языке сохранился звук, обозначавший огонь, и жест колышущихся пальцев. Когда молния ударила в далёкий склон и ночью над лесом появилось красное зарево, старики называли его тем же словом. Один показывал, как когда-то его мать видела горячее дерево, которое не гасло долго. Другой утверждал, что старые люди умели переносить маленький огонь, но никто из слушавших не знал как.

Люди жили здесь уже много поколений: они сами дошли до использования шкур от холода, но за то же время успели потерять часть технологий предков.

Шкуры были отдельной бедой. Их снимали, очищали камнем насколько хватало терпения, иногда сушили, но полноценной выделки почти не было. После дождя они тяжелели и начинали вонять. Потом высыхали так, что сгибались с хрустом. Через несколько недель края рвались, шерсть выпадала, кожа трескалась.

Хууу-аа постоянно меняла куски, которыми укрывала меня ночью. Она не знала, почему одна шкура служит дольше другой, зато быстро замечала результат. Это сделало её первым взрослым человеком, через которого я смог хоть немного влиять на происходящее.

К тому времени мне было чуть больше двух лет. Зимой на мелкой воде возле берега замёрз прозрачный лёд. Днём солнце поднялось достаточно высоко, и я нашёл кусок почти без пузырьков. Самостоятельно превратить его в приличную линзу двухлетними руками оказалось сложнее, чем я ожидал. Лёд постоянно выскальзывал из рук, а пальцы быстро немели. Я облизывал поверхность, тёр её ладонями, пытался сгладить края и в итоге получил кривую ледяную шайбу, которая почти не собирала свет в одной точке.

Хууу-аа некоторое время наблюдала, потом отобрала у меня лёд, решив, что я просто мёрзну ради игры.

Я забрал его обратно и показал на солнце, потом на сухие волокна травы возле заслона.

По её лицу было видно, что связь между льдом, солнцем и сухой травой она не поняла.

Пришлось снова поднести лёд к труту и двигать его, пока на траве не появился крошечный яркий кружок. Хууу-аа присела рядом и стала следить за моими руками. Я двигал кусок слишком резко, поэтому пятно постоянно уходило. Тогда она взяла мои руки своими и удержала.

Через несколько мгновений из сухих волокон потянулась тонкая струйка дыма.

Хууу-аа отдёрнула руки так быстро, будто из травы выползла змея. Я зажал трут ладонями от ветра и едва не раздавил тлеющее место. Она снова вмешалась, на этот раз осторожнее. Мы добавили сухих волокон, и дым стал густеть. Я осторожно подул на тлеющее место, после чего Хууу-аа повторила движение.

Когда к тлеющим волокнам добавили ещё сухой травы, над ними поднялось маленькое пламя.

Хууу-аа отшатнулась и позвала взрослых таким криком, будто рядом появилась опасность.

К нам сбежались ближайшие взрослые. Бум-фу-у сначала решил, что горит заслон, и ударил по огню шкурой. Я успел вцепиться в его запястье. Хууу-аа оттолкнула его и быстро показала последовательность: лёд, солнце, сухая трава, дым.

Повторить получилось не сразу. Второй кусок льда был мутнее, а третий треснул ещё во время обработки. Но через некоторое время один из мужчин добился нового дымка уже без моих рук.

На следующий день огонь появился у соседней семейной ячейки. Через несколько дней ещё дальше по цепи.

Через пару недель я увидел костёр у людей, с которыми лично почти не общался. Один подросток гордо показывал другому, как держать лёд над трутом, и даже не посмотрел в мою сторону.

Меня это устраивало. В прошлых жизнях я уже видел, как быстро полезный приём перестаёт связываться с тем, кто показал его первым. Важно было другое: люди начали носить тлеющие угли между стоянками, засыпать их золой на ночь и передавать соседям, если собственный огонь гас. До весны я успел через взрослых показать и добывание огня трением. Получалось хуже, чем с хорошей ледяной линзой, зато способ не зависел от мороза и ясного солнца.

Проблема заключалась в том, что люди научились получать и сохранять огонь намного быстрее, чем безопасно с ним обращаться.

Первый большой пожар начался весной, когда снег уже сошёл и старая трава успела высохнуть.

Одна семейная ячейка оставила тлеющие ветви возле сухой прошлогодней травы. Ветер поднялся после полудня. Сначала загорелось небольшое пятно. Через несколько минут пламя уже распространялось по склону быстрее, чем взрослый успевал уходить от него.

Крик передавался по цепи так же, как сигнал о добыче, только теперь люди бежали не к одному месту, а от него. Женщины хватали детей и уводили их к каменистым участкам, мужчины пытались затаптывать край пламени и отступали, когда дым закрывал глаза. Ветром перебросило искры за узкую полосу голой земли, и загорелись кусты.

Бум-фу-у вернулся за оставленной связкой шкур и выскочил из дыма с обожжёнными волосами на правой руке. Другой мужчина не успел. Его нашли позже у каменистого ручья. Он ещё дышал, но кожа на спине и боку была обуглена так глубоко, что через два дня он умер.

Никто не связал его смерть со мной. Люди ругали тех, кто оставил огонь, били виновного мужчину, потом всё равно вечером разожгли новые костры.

После второго пожара следующей осенью вокруг стоянок уже начали вытаптывать траву. Не потому, что я объявил правило. Несколько семей увидели, что там, где вокруг огня была голая земля, пламя не уходило дальше, и начали повторять это без моих объяснений.

Так же распространялся обжиг деревянных наконечников. Я сунул палку в угли, дал поверхности потемнеть, потом соскрёб обугленный слой. Бум-фу-у посмотрел, попробовал на своём копье и через несколько дней делал это уже быстрее меня. Он начал учить другого мужчину, и через несколько дней тот уже обжигал копья самостоятельно.

С кожей пришлось дольше. Мне не хватало силы нормально растягивать большие шкуры, а химии, которую можно было бы воспроизвести из доступных материалов за один показ, окружающие всё равно бы не поняли. Я начал с простого: лучше очищать внутреннюю поверхность, дольше разминать кожу при сушке, использовать жир и дым, не оставлять мокрую шкуру сложенной. Хууу-аа заметила разницу раньше остальных. Через год её накидки всё ещё были грубыми, но уже не превращались в доску после первого дождя.

В то же время я сделал первую сумку. Первая сумка получилась плохо: кусок кожи я согнул, проколол острым отщепом и протянул через отверстия тонкую жилу. Отверстия вышли неровными, два порвались, ремень оказался слишком длинным и бил по ноге. Я всё равно носил сумку несколько дней, пока одна взрослая женщина не забрала её, распустила половину креплений и собрала заново. Её вариант оказался крепче моего.

После этого сумки начали появляться у других. Я использовал свою не только для еды.

На переходах мне попадались тяжёлые жёлтые крупинки и редкие мягкие блестящие куски, которые взрослые иногда подбирали, рассматривали и выбрасывали. Я не мог устраивать поисковые экспедиции и не собирался уходить от группы один. Просто отмечал места, куда нас приводил обычный маршрут, и забирал то, что видел под ногами или в размытых берегах.

Жёлтый металл встречался чаще белого. Иногда попадались зерна, где цвет был промежуточным. Я складывал их в сумку, а в нескольких гротах, где группа останавливалась по дороге, прятал в глубокие щели и заваливал камнем.

Хууу-аа однажды увидела, как я засовываю очередной блестящий кусок между камнями, вытащила его, покрутила перед глазами и показала вопрос.

Я объяснил настолько, насколько позволял язык: хороший камень, потом огонь, потом полезная вещь.

Она посмотрела на мягкий металл, который легко царапался камнем, и показала, что полезная вещь из него получится плохая.

Спорить с ней тогда было бессмысленно, потому что в тот момент мягкий металл действительно не давал никакой практической пользы.

Медь я тоже нашёл раньше, чем смог что-либо с ней сделать. Зеленоватые и тёмные минералы в камне выглядели знакомо. Я запомнил место и несколько раз возвращался туда вместе со взрослыми, когда маршрут проходил рядом. Оловянной руды я не видел.

До пяти лет металлургия оставалась только запасным планом. Всё изменилось, когда в одном из переходов группа вышла к россыпям чёрного стекловатого камня.

Сначала я заметил один осколок в ручье. Он был чёрным, с тусклой выветренной коркой, а свежий скол блестел. Я поднял его, ударил подходящим камнем и получил тонкую раковистую кромку.

От лёгкого касания кромка сразу разрезала кожу на пальце. Я долго смотрел на кровь, потом на склон выше ручья.

Выше по склону лежали другие куски того же чёрного материала. Через несколько десятков шагов их стало больше. Некоторые были размером с кулак, другие крупнее головы ребёнка. Взрослые раньше использовали отдельные чёрные камни, но не выделяли их среди остальных: внешняя корка скрывала качество, а неудачный кусок с включениями ломался хуже хорошего обычного камня.

Я начал отбирать плотные блоки и показывать, под каким углом бить. Бум-фу-у быстро понял, зачем я это делаю.

Бум-фу-у взял первый длинный острый скол, провёл им по полосе сырой кожи и разрезал её одним движением там, где обычным отщепом пришлось бы пилить. Потом посмотрел на меня, забрал второй кусок и сел раскалывать сам.

Взрослые снова быстро обогнали меня. У меня были знания, но их кисти были сильнее, точнее и привычнее к ударной работе. Через сезон несколько мужчин и женщин делали хорошие пластины лучше, чем я в пятилетнем теле.

Меня это устраивало: взрослые должны были уметь работать без меня, а найденная раньше медь могла подождать.

Без олова она не давала такого преимущества, ради которого стоило строить печи, добывать руду, жечь огромное количество топлива и объяснять десятки операций. Чёрный камень уже давал режущую кромку, которой мне хватало для большинства нужных вещей.

Я впервые за эту жизнь позволил себе просто сидеть у ручья и улыбаться тому, насколько удачно нам попался маршрут.