12

Моя группа никуда идти не хотела, и это стало ясно почти сразу. Никакого совета старейшин не существовало. Я начал с Крепкого, потому что за ним часто шли несколько мужчин. Показал далёкое место, много еды, воду и хорошие вещи. Он выслушал, посмотрел на женщин, с которыми чаще спаривался, на детей и знакомый берег и отказался. Здесь он знал пищу, опасности, людей и своё место среди них. Менять всё это на чужой рассказ ему было незачем.

Щербатый отреагировал ещё прямее и без долгих объяснений показал, что считает весь замысел опасной глупостью. Он показал на мою распухшую губу, затем на сломанную ногу Ууквы и направление, в котором ушли эргастеры, после чего выразил мнение о моём умении выбирать безопасные решения. Женщины высокого статуса тоже не хотели тащить детей в неизвестность. Тонкая интересовалась рассказом Ууквы, но её связи с другими самками не давали права решать за всех. Крепкий не спорил со мной и даже приносил подростку еду, однако уходить не собирался.

Один я мог уйти куда угодно. Но Ууква с переломом первые дни не мог быть нормальным спутником — его пришлось бы не поддерживать, а нести. Нагрузку на ногу следовало увеличивать постепенно. Один хабилис и подросток, который не может убежать, были слишком удобной добычей для крупной кошки, стаи псовых или враждебных людей. Значит, идти следовало не вдвоём.

О реинкарнаторах я не говорил ничего. Молодым мужчинам это всё равно невозможно было нормально объяснить: у нас не хватало знаков для прошлых жизней, чужого тела и человека, который снова рождается после смерти. Я говорил о том, что они понимали сразу: впереди есть еда, вода, хорошие вещи и место, где старшие не отберут лучший кусок только потому, что стоят выше. Последнее заинтересовало их сильнее всего.

Прыгун согласился почти сразу: сидеть на одном месте и ждать он всегда ненавидел сильнее, чем рисковать. Резкий, молодой сильный самец, который всё чаще проверял границы Крепкого и Щербатого, увидел шанс оказаться в группе, где прежнее положение не будет заранее определять его место. За ними пошли ещё трое: Широкий с тяжёлыми плечами, Косой со старым повреждением века и Левый, почти всё делавший левой рукой.

Женщины сами решали, идти им со мной или оставаться. Тонкая первой согласилась, и после этого ещё нескольким стало проще решиться. Острая несколько раз заставила меня снова показать, что впереди действительно будет еда, и только потом согласилась. Коротконогая была моложе, общительнее и уже часто держалась рядом с Прыгуном. Вместе с ними пошли Хриплая, Рябая, Мягкая и Жёсткая. Они дружили и ссорились по-разному, поэтому общий уход не означал, что дальше все будут поддерживать друг друга в любом споре.

Самыми неожиданными спутниками стали два старика. Жила когда-то стоял намного выше, но теперь был худым, сухим и с сильно стёртыми зубами. Молодые уже могли оттеснить его от хорошего мяса, хотя делали это осторожно: старик дрался слишком долго, чтобы стать совсем безопасным. Серый был спокойнее и медленнее и раньше молодых замечал неприятные последствия любого решения. Он указал на Уукву и спросил, кто будет его нести. Я ответил: все по очереди. Молодые мужчины несколько секунд делали вид, что не поняли, пока я не повторил каждому.

Нас получилось пятнадцать хабилисов: пять молодых мужчин, семь женщин, два старика и я, а Ууква стал шестнадцатым. Со стороны моя затея выглядела довольно глупо: я увёл пятнадцать человек из знакомых мест к неизвестной старухе только потому, что о ней рассказал подросток, которого ещё долго придётся нести.

Перед выходом я сделал Уукве хорошее копьё. Пользоваться им нормально он пока не мог, но подростку было важно иметь собственное оружие и не чувствовать себя только грузом. Я выбрал прямое лёгкое древко, обработал конец, закрепил небольшой каменный наконечник и дал Уукве самому проверить обвязку. Он сравнил новое копьё со старым, оставшимся после боя, потом посмотрел на меня и впервые назвал «Хурааа» просто по имени. После этого стало ясно, что имя уже прижилось.

13

Первые дни давали людям именно то, что я обещал. Вода попадалась регулярно, возле берега и в низинах хватало съедобных растений, дважды мы нашли остатки крупной добычи после хищников, а на четвёртый день мужчины загнали молодое копытное в густой кустарник. Мяса хватило надолго, и разговоры о прежней стоянке прекратились. Резкий несколько раз демонстративно брал хороший кусок раньше стариков и всякий раз поглядывал на меня: новая дорога его пока устраивала.

Острая тоже перестала требовать показать обещанное место с постоянной едой. Пока можно было наесться здесь, ей было всё равно, сколько ещё идти. Только Серый продолжал следить за тем, что молодые предпочитали не замечать. Он видел, сколько людей занято носилками Ууквы, как быстро кончается сушёное мясо, сколько воды нужно шестнадцати людям в жару и насколько хуже идут старики вдали от берега. Ничего не говорил, но каждый раз смотрел на меня так, что слов не требовалось.

Первые дни Уукву почти всё время несли на носилках. Я связал две длинные жерди поперечными ветками и мягкими ремнями, но на неровной земле носилки цеплялись за кусты и постоянно перекашивались. Молодые быстро научились находить причины передать свою очередь другому. Женщины подменяли их, когда мужчины уходили за пищей. Однажды под жердь молча встал Жила, хотя я запретил старику перегружаться. Резкий увидел это, несколько секунд хмурился, потом забрал у него место. Смотреть, как древний старик тащит Уукву вместо него, оказалось для Резкого хуже самой работы.

Сам Ууква ненавидел носилки больше всех. Через несколько часов начинал показывать, что уже способен идти. На шестой день добился разрешения встать с поддержкой и почти весь вес перенёс на здоровую ногу. Три шага прошёл нормально, на четвёртом побледнел, но всё равно полез дальше. Я отобрал копьё, усадил его обратно и по-русски объяснил, что великим воином он станет потом, а пока останется великим грузом. Слов он не понял, но насмешку услышал и назвал меня грязным. Я ответил тем же, и Ууква впервые рассмеялся вместе со мной.

К концу второй недели Ууква уже мог проходить короткие участки сам. Сначала стоял с поддержкой, потом шёл, опираясь на копьё и чужое плечо. Хромал сильно, и после особенно удачного утра я всё равно заставлял его отдыхать. Он ждал, пока я отвернусь, и тут же добавлял несколько лишних шагов. Ходить он уже точно будет. Оставалось не дать ему испортить срастающуюся ногу собственным упрямством.

Шли мы всё равно медленно, потому что Ууква вёл не по кратчайшей дороге. Он помнил путь как ряд знакомых мест: раздвоенный сухой ствол, низина с серой глиной, камни, под которыми после дождя исчезает вода, склон с кривыми деревьями, старое русло с белёсой кромкой. Иногда между ними шли почти прямо, иногда делали огромный крюк. Ууква не представлял дорогу сверху и не держал в голове общее направление. Он просто знал, что должно встретиться дальше.

Сначала я думал, что все крюки нужны из-за воды, хищников или плохой земли. Потом заметил: иногда Ууква специально ведёт нас к знакомому месту, хотя можно пройти короче, потому что только от этого места он знает следующий поворот. Я пока не узнавал конечную местность и исправить дорогу не мог.

На одиннадцатый день мы остановились возле спокойного рукава, отделённого от основного течения низкой полосой берега. Люди устали после долгого перехода и почти сразу потянулись к воде. Вода была мутной, рядом виднелись следы копытных. Я проверил доступный взглядом участок и всё равно потребовал подходить к воде группой. Коротконогая спустилась ниже вместе с Мягкой и Прыгуном и оказалась ближе остальных к кромке.

Крокодил не показывал голову и не двигался к ней по поверхности. Перед броском я увидел только резкое изменение мутной воды, после чего тяжёлое тело вылетело на берег с такой скоростью, что Коротконогая успела лишь вскрикнуть. Челюсти сомкнулись на бедре, женщина упала, вцепилась пальцами в грунт, а зверь сразу начал тянуть добычу обратно.

Прыгун оказался рядом первым и сразу ударил: крик Коротконогой уже всё объяснил. Копьё попало в бок, скользнуло по толстой коже и вошло неглубоко. Мягкая отскочила, закричала, но почти сразу вернулась с камнем. Я бежал вместе с Резким и Широким. Крокодил тянул одну добычу к воде и при каждом новом ударе старался развернуться туда, где путь к берегу оставался свободнее.

Первый рывок продвинул Коротконогую почти на длину её тела. Она кричала, била свободной ногой и всё ещё удерживалась руками за землю. Я ударил копьём возле основания шеи, Резкий попал в бок, Широкий попытался достать глаз и задел верхнюю часть головы. Крокодил дёрнулся, развернул хвост и сбил Мягкую. На секунду давление челюстей ослабло, Коротконогая попыталась отползти, но зверь перехватил её выше. Хруст перекрыл даже крики, и стало понятно, что спасать женщину уже почти некого.

Люди перестали тянуть Коротконогую на себя и начали бить самого крокодила. Копья входили под разными углами, несколько ударов соскользнули, один каменный наконечник сломался. Зверь пятился к воде, поворачивал голову на ближайшие удары и снова пытался освободить себе проход. Чем больше копий оказывалось перед мордой, тем настойчивее он тянулся назад, к воде.

До воды он не дошёл. Резкий попал в глаз, я провёл наконечник глубже в мягкое место за челюстью, Жила, подошедший позже молодых, ударил тяжёлым камнем по голове. Через некоторое время движения стали слабее, затем прекратились. Коротконогая к тому моменту уже не дышала.

Прыгун долго сидел возле её тела, обхватив рукой собственное запястье. Они чаще спаривались друг с другом, вместе уходили за пищей и явно предпочитали общество друг друга, хотя никакого современного брака между ними, конечно, не существовало. Когда Рябая попыталась оттащить погибшую от воды, Прыгун резко ударил её по руке, но через несколько минут сам поднялся и помог.

Мы остались там на два дня. Крокодила разделывали долго, Коротконогую тоже. Прыгун сначала ушёл к деревьям и не участвовал. Потом вернулся, взял свою долю и ел молча. Хриплая ночью тихо плакала, а днём резала мясо вместе со всеми. Острая обвиняла Мягкую, что та поздно заметила воду; они подрались, пока Тонкая не разняла. Коротконогую любили, с ней спаривались, ссорились, делились пищей. После смерти всё это не мешало группе съесть её тело.

Ууква смотрел на это гораздо спокойнее, чем на разделку своих после первой драки. За две недели он уже привык к нашим обычаям и больше не реагировал на них так, как в первые дни.

14

Псовые появились вскоре после крокодила. Сначала один длинноногий зверь с узкой мордой держался далеко позади, потом добавился второй, а на следующий день я насчитал пять. Они не двигались строем и не пытались атаковать группу целиком: шли параллельно, исчезали в траве, снова появлялись выше по склону и подходили ближе всякий раз, когда кто-нибудь отставал. Больше всего их интересовал Ууква.

Подросток уже проходил часть пути сам, опираясь на копьё или плечо спутника, но быстро уставал. Когда его снова укладывали на носилки, звери сокращали расстояние. Они не знали о переломе, зато прекрасно видели существо, которое передвигается хуже остальных. Резкий однажды бросился за ближайшим псом и прогнал его далеко, однако через час тот вернулся с другой стороны, сохранив достаточно сил для следующей попытки.

Лучше всего сработало, когда развернулись все. По моему крику шестнадцать человек одновременно подняли копья и пошли навстречу псовым, и звери сразу отступили. Голод никуда не делся, но теперь перед ними был не отставший подросток, а целая вооружённая группа. Ещё два дня псовые шли следом, приближались при каждой возможности и снова отходили, а потом окончательно исчезли.

После этого я уже не сомневался, что вдвоём с раненым Ууквой мы совершили бы огромную глупость. Один взрослый хабилис и подросток, который не может быстро бежать, выглядели бы для этих зверей совсем иначе. Скорее всего, нас съели бы ещё до следующего знакомого Уукве места.

Через несколько дней собственную ошибку допустил уже я. Трава на том участке доходила почти до груди, и мы шли по старой звериной тропе, потому что пробираться напрямую было тяжелее. Я находился ближе к краю группы, отвечал Уукве на очередной вопрос и не заметил кошку до самого прыжка. Сначала слева резко разошлись стебли, затем в плечо и грудь пришёл тяжёлый удар.

Я успел повернуть корпус и выставить предплечье. Когти прошли по плечу, зубы щёлкнули возле лица, после чего мы вместе рухнули в траву. Кошка была не настолько тяжёлой, чтобы мгновенно сломать меня массой, но её передние конечности и шея превосходили мои по силе. Она пыталась перехватить горло, а я удерживал древко копья поперёк пасти и чувствовал горячее дыхание настолько близко, что времени на страх почти не оставалось.

Старая сумка попала под когти, ремень лопнул, вещи рассыпались по траве. Почти сразу Прыгун ударил кошку в бок, за ним подскочил Резкий. Зверь отпустил меня и попытался уйти между людьми. Он несколько раз разворачивался к свободному промежутку, но там каждый раз появлялось новое копьё, и кошке приходилось искать другой выход.

Люди не оставили свободного пути. Широкий ударил в грудь, Тонкая раньше остальных заметила направление рывка и крикнула Левому, тот выставил копьё. Кошка напоролась на древко, отскочила, ударом лапы сбила Левого и получила ещё два укола. Через минуту она уже лежала, тяжело дышала и пыталась поднять голову; Резкий подошёл сбоку и добил точным ударом в шею.

Мне достались четыре длинных разреза на плече и спине, но ни один не оказался глубоким. Левому повезло меньше: коготь распорол предплечье почти до локтя, хотя крупные сосуды остались целы. Старая сумка пострадала сильнее меня: ремень был разорван, кожа рассечена когтями, и использовать её дальше почти не получалось.

Несколько дней мы ели кошку, а я занимался шкурой. За прежние жизни я сделал множество переносок и хорошо помнил, насколько неудобен ремень через одно плечо: груз тянет в сторону, при беге сумка бьёт по бедру, а рукой её всё равно приходится придерживать. Шкуры было достаточно, поэтому я решил сделать мешок с двумя лямками и носить его на спине.

Шкуру я очистил, обработал и растянул. После подсушки сшил мешок, усилил края и сделал две лямки, чтобы груз лежал на спине, а не тянул одно плечо. Первый вариант натирал подмышки. Во втором мешок слишком болтался при ходьбе. Я переставил лямки, добавил стяжку и после нескольких переделок получил простой рюкзак. Обе руки оставались свободными, и вес переносить стало заметно легче.

Ууква следил за работой почти так же внимательно, как раньше за копьём. Я дал ему примерить пустой рюкзак. Он прошёл несколько кругов по стоянке, обрадовался свободным рукам и тут же собрался идти с ним дальше, хотя всё ещё сильно хромал. Мне пришлось отобрать у него рюкзак. Тогда я ещё не знал, что через несколько недель именно эта вещь поможет Дуре понять, кто перед ней.

15

Большую добычу мы встретили уже после двадцатого дня пути. Стадо полорогих держалось на открытом участке, и один взрослый самец несколько раз отходил от остальных к низкой растительности. Он не был старым или больным, просто отошёл слишком далеко. Когда стадо двинулось, самец попытался вернуться, а мы разошлись шире и снова перекрыли ему прямой путь.

Объяснять всей группе охоту целиком не имело смысла. Я раздал каждому простую работу. Прыгун появлялся на одном краю, когда животное шло туда. Широкий с Косым закрывали следующий проход. Резкий оставался ближе ко мне, Левый и две женщины не давали спокойно уйти к воде. Каждый должен был помнить только своё: если самец идёт к тебе — покажись и заставь повернуть; если разворачивается — отойди от рогов и закрой следующий проход.

Полорогий не искал боя и каждый раз выбирал прежде всего путь обратно к удаляющемуся стаду. Он снова и снова пытался найти стадо, останавливался, смотрел в его сторону, выбирал удобный путь и менял направление, когда там появлялись люди. Если кто-нибудь подходил слишком близко, животное угрожало и делало короткий рывок; мы отступали, сохраняя расстояние. Затем давление начиналось с другой стороны. Жара росла, люди уставали, но самец тоже тратил силы и постепенно терял прежнюю резкость.

Мы не пытались обогнать полорогого. Просто снова и снова заставляли его менять направление, не давали вернуться к стаду и по очереди отходили передохнуть, пока животное продолжало двигаться. Один человек в таком преследовании быстро бы выдохся, а нас было много и мы знали, куда лучше его теснить.

Ууква сидел на возвышении рядом с Серым и вдруг начал кричать, показывая на неглубокую низину. Сначала я подумал о хищнике, потом заметил более тёмный грунт. Ууква показывал на землю и на ноги животного: там было мягче. Я сместил часть людей и оставил самцу один свободный проход. Он пошёл туда, копыта начали глубже проваливаться во влажную почву, и скорость сразу упала. Когда животное попыталось развернуться, мы уже подошли ближе.

Резкий ударил первым и на этот раз не торопился: копьё вошло в бок. Широкий попал следом, и почти одновременно животное развернулось на ближайшего человека. Самец бросился на Левого, тот упал, Косой ткнул сбоку и отвлёк. Я целился за переднюю конечность; наконечник вошёл глубоко, животное рванулось, и древко едва не вывернуло руки, поэтому пришлось отпустить. Следующие несколько минут самец ещё пытался уйти, останавливался, угрожал и снова двигался, но кровопотеря и усталость накапливались. Последний точный удар нанёс Жила, который почти всю погоню оставался возле Ууквы, а в конце дождался, когда животное опустит голову, и вонзил копьё в шею.

Мяса оказалось больше, чем можно было съесть сразу. Мы остановились, часть сушили над дымом, ели до насыщения и впервые за весь путь позволили себе несколько дней почти не двигаться. Для Ууквы это было особенно полезно: он уже проходил короткие расстояния без поддержки, но сильно хромал и после долгого перехода заметно берёг больную ногу.

После нескольких сытых дней Резкий снова начал задирать Жилу. Старик первым взял печень, а Резкий потребовал отдать, но Жила отказался. Молодой толкнул его в плечо, Жила отступил на шаг, и Резкий решил, что старик уступил, после чего потянулся к мясу.

Старик не стал бороться силой. В левой руке у него оставался округлый камень, которым до этого разбивали сустав, и он дождался момента, когда Резкий наклонился достаточно близко. Короткий удар снизу пришёлся в переднюю часть рта. Молодой отшатнулся, из губы сразу пошла кровь, затем с рыком бросился вперёд. Жила сместился в сторону, позволил ему пролететь мимо и толкнул сзади. Только после этого Резкий понял, что во рту чего-то не хватает.

Зуб лежал возле ноги Резкого. Я уже шёл разнимать их, но на полшага задержался. Правый нижний центральный резец — тот же самый зуб, которого не было у меня после камня в лицо. Я провёл языком по своей пустой лунке и ещё раз посмотрел на зуб на земле. Пока это было обычным совпадением.

Резкий снова бросился на Жилу, но Широкий и Прыгун удержали его. Старика они любить не начали. Просто теперь все видели, что даже очень старый Жила способен одним удачным ударом выбить молодому зуб и не дать отобрать мясо. Жила спокойно забрал печень и отошёл, а Резкий ещё долго сплёвывал кровь, ругался и трогал языком пустое место.

Дети крутились рядом и видели драку от начала до конца. Я никаких выводов из двух одинаково выбитых зубов не делал и через несколько дней вообще перестал об этом думать.

16

Когда мясо закончилось, сначала вернулись к обычному сбору. Потом два дня не встретили крупной добычи, а следующий ориентир Ууквы увёл нас далеко от воды. Корней и семян попадалось мало, мелких животных на шестнадцать человек не хватало. Ещё через несколько дней все уже заметно недоедали.

Острая первой потребовала то, о чём молчала с начала пути: показать обещанное место с большим количеством еды. Я ответил, что оно дальше, и указал на Уукву. Подросток как раз стоял на возвышении и слишком долго смотрел в три разные стороны. Острая заметила это раньше меня и сразу пошла к нему.

Ууква искал характерный тёмный камень рядом с двумя деревьями, после которого следовало повернуть к сухому руслу. Характерного камня на привычном месте не оказалось. Его могла разрушить вода, деревья могли исчезнуть, сам подросток мог спутать похожие места, а мы могли подойти с другой стороны. Ууква помнил, какой ориентир должен увидеть после этого камня, но без него уже не мог уверенно выбрать следующее направление.

Ууква выбрал правую сторону и повёл нас туда очень уверенно. Через полдня выяснилось, что нужного русла там нет, поэтому пришлось возвращаться. На следующий день попробовали левую сторону, нашли похожую низину, но склон снова оказался не тем. На каждую такую ошибку уходили время и еда, а люди злились всё сильнее.

Ууква прекрасно всё это видел. Перестал шутить, отказывался от носилок даже тогда, когда нога начинала болеть, и шёл быстрее, чем следовало. На остановках изображал внимательное изучение местности, пока сам переводил дыхание. Если его спрашивали, куда дальше, отвечал сразу, хотя минуту назад сомневался. Чем увереннее он старался выглядеть, тем заметнее было, что подросток боится.

Резкий первым потребовал идти назад, и голод быстро нашёл ему сторонников. Никакой речи он не произносил: показал назад, на пустые запасы, на Уукву, который потерял дорогу, потом на меня — того, кто обещал хорошее место. Острая поддержала его по той же причине: еды нет, проводник не знает пути. Прыгун ещё хотел идти дальше, но уже без прежнего энтузиазма. Женщины спорили между собой.

Серый дождался, пока остальные накричатся, и спросил, кто знает дорогу назад. После этого стало тише. Обратный путь никто толком не запомнил. Я следил за общим направлением, но из-за крюков этого было мало: воду, проходы и безопасные места всё равно пришлось бы искать заново. Ууква исходной стоянки вообще не знал.

Тогда Резкий предложил убить Уукву. Чужой, медленный, ест, завёл не туда. Если его зарезать, сегодня хотя бы появится мясо. На этот раз людей, готовых с ним согласиться, было намного больше, чем после боя у озера. Уукву давно привыкли видеть рядом, но голод быстро напомнил всем, что он чужак, которого они неделями таскали на себе и который теперь не знает дороги.

Подросток понял предложение сразу и по лицам вокруг быстро оценил, насколько серьёзно его обсуждают как пищу. Он схватил копьё и поставил больную ногу назад, насколько позволяло сращение. До полноценного боя ещё было далеко, однако погибать без сопротивления он не собирался. Когда я занял место рядом с Ууквой, Резкий немедленно указал на меня: ты привёл его, следовательно, ошибка тоже твоя. Я подтвердил и одновременно запретил трогать подростка.

Острая подошла ближе не ради спора о статусе. Её интересовало, чем кормить людей завтра, а этого я не знал. Поэтому обещать ничего не стал. Показал только одно: пока Ууква жив, он ещё может вспомнить дорогу. Если убить его сейчас, искать придётся без него. Резкий ответил, что подросток всё равно ничего не найдёт. Я показал: может быть. Но этого никто не знает.

Серый неожиданно поддержал меня по той же причине. Назад дороги тоже никто не знает, а живой проводник полезнее одного дня мяса. Жила встал рядом с ним. Тонкая забрала у Ууквы копьё, чтобы перепуганный подросток сам не начал драку. Резкий оглядел людей вокруг, понял, что сейчас большинства за ним нет, плюнул и отошёл.

Ночью Ууква лежал рядом и почти не спал. Шину уже можно было понемногу ослаблять, но он всё время трогал узлы и планки, хотя за день ничего не изменилось. Наконец тихо позвал меня по имени и впервые прямо признался: он не знает, куда идти. Я положил руку ему на плечо. Обещать, что всё будет хорошо, не стал. Показал только: завтра будем искать вместе.

17

На следующее утро мы несколько часов шли по третьему выбранному направлению, и Ууква становился всё мрачнее. Впереди появился низкий каменный выступ с двумя почти параллельными трещинами, и подросток остановился настолько резко, что я сначала решил: снова заболела нога. Затем он бросил носильную палку и побежал.

Он хромал, едва не падал и совершенно забыл мои запреты. Добежал до выступа, потрогал обе трещины, рассмеялся и сразу показал, куда идти дальше. За соседним склоном действительно оказалось сухое дерево с двойным стволом, ещё через час — ряд светлых камней возле старого русла. После каждого знакомого места Ууква становился спокойнее. Скоро он снова заранее показывал, что мы должны увидеть после следующего поворота.

Резкий тоже заметил, что Ууква снова узнаёт дорогу, и больше не требовал возвращаться. На следующий день мы поднялись выше, обходя камни. Сверху открылись река, дальние скалы и несколько склонов. Я остановился и долго смотрел на местность. Отдельные деревья и ложбины за прошедшие жизни давно изменились, но разлом, река и очертания дальних скал я помнил. Теперь я знал, куда нас ведёт Ууква.

Я прикинул расстояние от первой стоянки и пересчитал ещё раз. Обычной дорогой сюда можно было дойти примерно за семь дней. С раненым Ууквой — за восемь или девять. Мы шли почти сорок, потому что подросток знал не короткий путь, а только ту дорогу, которой когда-то прошёл сам.

Злиться на Уукву было не за что: он ни разу не соврал. На вопрос «сколько идти?» подросток не мог ответить ни днями, ни расстоянием. Он помнил дорогу как ряд мест: это дерево, потом русло, потом камни, потом следующий склон. Поэтому и отвечал единственным способом, который ему был понятен: идти, пока не придёшь.

Я рассмеялся так неожиданно, что остальные решили, что я заметил еду. Острая подошла первой и потребовала показать. Я сказал по-русски, что наконец узнал место, только находилось оно здесь все последние сорок дней. Слов она не поняла, но по интонации догадалась, что я смеюсь, и сердито обругала меня привычными звуками и жестами.