Часть V

Я увидел и женщин, которых люди Вождя называли гаремом Сына Голоса. Их действительно было несколько, они имели высокий статус и могли потребовать пищу почти у любой семьи. Только спали они не вокруг Сына Голоса, а рядом с двумя большими навесами, под которыми жили сироты.

Орех-Грудь — Кокбумаа, старшая из этих женщин, объяснила мне устройство настолько просто, насколько позволял язык. Дети без матерей и отцов принадлежат Голосу. Женщины, которые заботятся о них, считаются жёнами Сына Голоса. Поэтому если ребёнку нужна еда, они могут прийти к удачливому охотнику и потребовать часть добычи. Отказать «жене Сына» означало отказать самому Голосу. Никакой сложной системы налогов и распределения не требовалось.

В тот же вечер я видел, как Кокбумаа подошла к семье, которая принесла много мяса, забрала целую ногу и отнесла к детям. Мужчина только недовольно фыркнул. Когда один подросток попытался спрятать лучший кусок, мать сама вытащила его и отдала женщине. Несколько сирот в результате ели лучше, чем слабые дети во многих обычных группах.

Сын Голоса наблюдал за этим издалека и, когда я подошёл, сам напомнил: — Вождь уверен, что это мой гарем.

— Вождь будет очень разочарован, если узнает правду.

— Не думаю, что его это особенно огорчит. Он всё равно найдёт причину назвать меня психом.

— В твоём случае ему действительно не придётся долго искать причину.

Сын Голоса после этого действительно рассмеялся. На несколько минут мы снова были двумя людьми из давно исчезнувшего мира, которые могли говорить друг с другом без жестов и упрощений. Потом снаружи позвали Старшего Сына, и он снова надел диадему.

Другая часть рассказов Вождя тоже менялась при близком рассмотрении. «Напиток безумия» оказался обычной перебродившей фруктовой кашей, почти такой же, какую я пробовал у Вождя. Разница была в количестве: здесь сотни людей приносили плоды целыми корзинами, поэтому напитка хватало многим взрослым. Пьяные драки случались, но никакого особого ритуала вокруг них не было.

Так называемая дань тоже выглядела иначе. Группы действительно приносили Сыну Голоса часть собранного, особенно плоды для брожения и орехи, которые хорошо хранились. Взамен они получали обсидиановое и бронзовое оружие, но самым дорогим подарком оставался обученный человек. Старший Сын или миссионер мог прийти в обычную группу и за несколько месяцев научить её поддерживать огонь, плести сеть, делать лучшее крепление наконечника, хранить орехи в сухой яме, различать несколько полезных растений и повторять другие процедуры.

Я наблюдал, как один молодой Старший Сын обучал прибывшую группу делать рыболовную ловушку. Он не объяснял принцип. Просто заставил людей повторить форму, поставил её в мелкую воду и на следующий день показал пойманную рыбу. После нескольких удачных попыток необходимость объяснения исчезала. Люди запоминали не объяснение причин, а правильный порядок действий, а потом могли показать тот же порядок следующей группе.

Особенно заинтересовали меня корзины с дикими злаками. Женщины перебирали колосья, часть семян складывали отдельно и не позволяли детям их есть. На следующее утро несколько групп ушли с этими мешочками к местам, где почва после дождей дольше оставалась влажной. Семена не просто рассыпали где попало. Старший Сын выбирал участки, показывал направление воды и заставлял бросать именно там.

— Голос знает, где зерно потом вырастет, — объяснил Сын Голоса, когда я спросил.

— А ты знаешь, почему оно там вырастет.

— Разумеется, я понимаю причину. Если каждый раз съедать всё, через год снова будешь искать случайное место. Если часть бросить туда, где растение уже росло хорошо, вероятность становится выше. Им эту фразу можно объяснять до следующей смерти. А «Голос велел бросить здесь» они запомнят сразу.

Это ещё не было земледелием в привычном мне смысле. Никто не вспахивал поле и не зависел от урожая одного участка. Но люди уже сознательно переносили семена и возвращались туда, где раньше их рассыпали. Для нынешнего времени одного этого было достаточно, чтобы я уже не мог считать общество Сына Голоса только угрозой.

Люди в его обществе действительно чаще получали пищу, умели больше и сохраняли связи между разными группами. При этом всё это зависело от безусловного подчинения приказам Голоса, и именно эта часть уже начинала меня беспокоить.

Накануне я увидел ещё одну вещь, которую по рассказам Вождя представлял совсем иначе. У молодой женщины по имени Мать-Рука — Маана ночью умер ребёнок. Он уже несколько дней плохо ел, дышал часто и почти не просыпался. Утром женщина сидела возле навеса, держала маленькое тело на коленях и время от времени прижимала ладонь к его груди, хотя движения там давно не было. Рядом никто не торопил её и не пытался забрать ребёнка. Старшая женщина из приюта принесла воду, села рядом и оставалась там, пока Маана сама не поднялась.

После этого тело отнесли к общему месту разделки. Именно такую сцену люди Вождя описывали как доказательство того, что Сын Голоса кормит своих последователей младенцами. На деле правило было другим. Убивать своего ради пищи запрещалось. Если человек умер сам, его тело больше не считалось тем человеком и могло стать едой, как тело любого другого животного. При нынешней детской смертности это означало, что подобные случаи происходили часто.

Маана сама не участвовала в разделке. Она ушла к воде и долго сидела там одна. Другие женщины приготовили мясо на огне, часть отдали детям приюта, часть взрослым. Никто не ел его сырым. Даже маленькие куски сначала держали над жаром или бросали на горячий камень. Когда один мальчик потянулся к ещё сырому куску, мать ударила его по руке и показала на огонь. На вопрос, почему так надо, она не стала разыгрывать болезнь или объяснять последствия. Показала на Сына Голоса и повторила: Голос велел.

Позже я спросил самого Сына Голоса, почему разрешил есть умерших детей.

— Потому что они уже умерли. Что мне ещё с ними делать? Закапывать мясо, когда соседние дети голодные?

— А если кто-нибудь из родителей решит не ждать естественной смерти?

Сын Голоса поморщился, потому что счёл сам вопрос неприятным и очевидным: — Нельзя. Голос запрещает убивать своих ради еды. Если узнаю, что убили, накажу.

В этом случае реальные правила Сына Голоса оказались разумнее того, как их пересказывали враги. Снаружи человек видел разделанного младенца и потом рассказывал, что Сыны Голоса едят детей. Внутри существовало чёткое различие между естественной смертью и убийством. Я запомнил его особенно хорошо, потому что уже через день увидел, как при нескольких последовательных передачах из приказа могут исчезнуть именно такие важные условия.

Первое бессмысленное правило я заметил утром. Солнце ещё не поднялось, а люди возле ближайших деревьев уже выстроились в короткую очередь. Каждый подходил к стволу, прижимался спиной и несколько раз тёрся вверх-вниз. У кого рядом не было подходящего дерева, использовали грубо обтёсанные столбы. Делали это мужчины, женщины, Старшие Сыны и даже подростки. После нескольких движений человек спокойно уходил к обычным делам.

Я сначала решил, что так снимают зуд после ночёвки в траве. Но процедуру повторяли и те, у кого кожа была чистой, и те, кто носил мягкую шкуру на плечах. Один мальчик попытался уйти сразу после пробуждения. Мать поймала его, подвела к столбу и не отпустила, пока тот не потёрся спиной положенное количество раз.

Сын Голоса вышел из хижины уже без ритуального плаща, увидел, куда я смотрю, и сначала не понял вопроса. Потом проследил взглядом за очередью. Несколько секунд он молча смотрел на людей возле деревьев.

— Неужели они до сих пор продолжают это делать каждое утро?

— Судя по стёртой коре на этих деревьях, уже очень давно.

Он закрыл лицо ладонью и сел возле входа.

— В начале этой жизни одна группа пришла вся в каких-то паразитах. Спины чесались так, что люди раздирали кожу. Я заставил их каждое утро тереться о грубую кору, потом мазаться золой и жиром. Помогало не идеально, но стало лучше. Я сказал делать каждый день, пока не закончится.

— А потом просто забыл отменить старый приказ.

— Да, я действительно забыл его отменить. Потом эта группа ушла, её Старший Сын научил другую, та ещё одну. Золу, кажется, часть уже перестала использовать, а дерево осталось.

Он подозвал ближайшего Старшего Сына и попытался объяснить, что правило больше не нужно. Мужчина слушал внимательно, потом показал на дерево и на Голос, явно не понимая, почему вчера обязательное действие сегодня вдруг стало ненужным. Сын Голоса ещё раз повторил отмену. Старший Сын кивнул, ушёл и через несколько минут всё равно потёрся спиной о столб перед завтраком.

— Вот поэтому я ненавижу отменять старые приказы, — сказал Сын Голоса. — Чтобы новый дошёл до всех, нужны месяцы. А старый за это время уже успевают выучить и передать дальше.

— Зато если однажды велишь им каждое утро прыгать на одной ноге, через тысячу лет кто-нибудь будет объяснять детям, что иначе солнце не взойдёт.

— Лучше не подсказывай Мудрому Голосу новые идеи.

Он произнёс это с улыбкой, но почти сразу посмотрел в сторону и прислушался. Я уже знал такое состояние. Лицо становилось неподвижнее, глаза дольше оставались направлены в одну точку, и он почти переставал реагировать на людей рядом. Иногда Сын Голоса отвечал вслух, иногда только двигал губами. Я не слышал ничего, кроме обычного шума лагеря.

Через несколько минут Сын Голоса позвал двух Старших Сынов. Говорил с ними дольше обычного и несколько раз заставлял повторить. Я подошёл достаточно близко, чтобы слышать весь приказ. Он касался младенца, родившегося вчера. По словам Голоса, где-то среди его людей появился ребёнок, который однажды будет слышать другой, плохой Голос. Узнать его можно сейчас: младенец будет брать только левую грудь и отказываться от правой. Его нужно найти и убить.

Когда Старшие Сыны ушли, я спросил прямо: — Ты всерьёз собираешься убить ребёнка из-за этого?

— Если Мудрый Голос предупредил о нём, значит, этот ребёнок действительно опасен.

— Этот ребёнок родился только вчера и ещё ничего не сделал.

— Поэтому сейчас это проще, чем через двадцать лет.

— А если под твои признаки случайно подойдут сразу несколько младенцев?

Сын Голоса нахмурился: — Мудрый Голос сказал именно об одном ребёнке.

Спорить о достоверности голоса в его голове было бессмысленно. Я спросил другое: как он собирается передать настолько сложное условие через группы, которые даже время «вчера» удерживают только в ближайшем контексте. Сын Голоса ответил, что Старшие Сыны знают достаточно и что он заставил их повторить приказ несколько раз. В его уверенности была та же ошибка, которую я уже видел в крепости: если первый человек понял, казалось, что дальше смысл тоже сохранится.

В лагере находились сотни семей, и часть приказа начала выполняться почти сразу. Старшие Сыны ходили между женщинами с младенцами, спрашивали, когда ребёнок родился, требовали приложить его к одной груди, потом к другой. У большинства всё заканчивалось быстро. Дети хватали обе или вообще отказывались есть в этот момент. Несколько матерей отталкивали руки Старших Сынов, но после повторённого знака Голоса всё-таки подчинялись.

К вечеру появились первые проблемы. Один посланник вернулся из дальнего края лагеря и пытался пересказать распоряжение другому. Точное «родился вчера» уже превратилось в «совсем маленький». Жест правой стороны он показал, но пропустил отказ от левой или наоборот. Второй повторил ещё короче: маленький ребёнок, грудь, одна сторона, убить. Я остановил их и заставил позвать Сына Голоса.

Он пришёл недовольный, восстановил формулировку и отправил обоих обратно. На этом всё могло бы закончиться в маленькой группе. Однако несколько посланников уже успели унести распоряжение в разные части лагеря.

На следующее утро я услышал женский крик за рядом навесов. Крики в таком огромном лагере были обычными, однако этот не прекращался. Когда подошёл, вокруг уже стояли люди. Грудь-Глаз — Бумааиик, молодая женщина, известная в своей группе тем, что первой замечала болезни и голод у детей, сидела на земле и прижимала к груди неподвижного младенца. Рядом лежал короткий каменный нож. Её мужчина стоял возле неё, обеими руками держал голову и раскачивался.

Сын Голоса появился почти одновременно со мной. Он спросил, что произошло. Мужчина показал приказ Голоса, грудного ребёнка и смерть. Сын Голоса резко потребовал повторить весь приказ. Там уже не было ни вчерашнего рождения, ни отказа от правой груди. До этой семьи дошло только: младенца, который ещё сосёт грудь, нужно убить.

Бумааиик не позволяла никому взять тело. Когда Сын Голоса приблизился, она подняла голову и протянула ему ребёнка, ожидая от него подтверждения, что выполнила приказ правильно. Сын Голоса протянутого ему ребёнка не взял. Несколько мгновений смотрел на маленькую шею с глубоким порезом, потом отступил.

Я спросил, кто именно убил ребёнка, хотя каменный нож лежал рядом и ответ уже был почти очевиден.

Мужчина показал на себя. Голос приказал, значит, отец исполнил. Никто не приходил силой отнимать ребёнка. Никто не держал мать. Они сами сделали то, что считали обязательным.

Сын Голоса развернулся и начал отдавать новые распоряжения. Теперь посланники бежали в разные стороны с простым запретом: младенцев больше не убивать, ждать самого Сына Голоса или ближайшего Старшего Сына. За следующие часы нашли ещё несколько мёртвых детей. Где-то мать задушила собственного младенца, потому что не хотела резать. В другой семье отец ударил ребёнка камнем. Одна женщина успела убежать с малышом прежде, чем её мужчина решился выполнить приказ.

Он попытался восстановить путь одного испорченного сообщения. Первый Старший Сын ещё помнил почти всё: ребёнок родился недавно, кормится грудью, одна сторона неправильная, такого надо найти. Второй уже не удержал время и показывал только совсем маленького ребёнка. Третий помнил грудь и одну сторону, но не различал условие «берёт левую, не берёт правую». Четвёртому досталось только самое яркое и простое: маленький грудной ребёнок и смерть по воле Голоса. Ни один не считал, что изменил приказ. Каждый был уверен, что передал главное.

Сын Голоса заставлял их повторять цепочку снова и снова, явно пытаясь найти одного человека, который сознательно изменил слова. Такого человека не было. Первый упростил непонятную часть, второй потерял временную привязку, третий заменил различие сторон привычным жестом груди, четвёртый сохранил только действие, которое нельзя было забыть. Никто не сопротивлялся приказу и не пытался его изменить. Каждый передавал дальше то, что сумел запомнить, а непонятные условия постепенно исчезали.

Сколько погибло, никто точно посчитать не мог, и точного числа не знал даже Сын Голоса. Он ходил между группами до темноты, лично отменял распоряжение и несколько раз срывался на Старших Сынов, хотя те лишь повторяли то, что услышали. К вечеру он вернулся в хижину без диадемы, сел на землю и долго ничего не говорил.

— Голос хотел одного, — произнёс он наконец.

— Ты собирался убить только одного ребёнка. Из-за твоего способа передавать приказы погибли несколько детей.

— Значит, кто-то по дороге передал приказ не так, как я его дал.

— Конечно, приказ исказили по дороге. Но ты отправил через десятки людей условие, которое половина из них не способна удержать даже пять минут.

Он наконец посмотрел прямо на меня и спросил: — А что на моём месте сделал бы ты?

— Не убивал бы ребёнка из-за голоса, который слышу только я.

Сын Голоса отвернулся и больше ничего не ответил. Он не усомнился в самом Голосе. Ошибкой для него оставался способ передачи.

После увиденного я уже не мог отделить безумный источник приказа от готовности сотен людей исполнять его без проверки. В тот же день появился ещё один случай, в котором Сын Голоса сам решил добавить наказание к полезному правилу.

Больного миссионера заметили у внешнего края стоянки. Он пришёл один, шатаясь, без оружия и почти без одежды. Кожа на руках была покрыта воспалёнными язвами, на лице засох гной, губы потрескались. Он несколько раз падал, потом снова поднимался. Люди сначала пошли помогать, но кто-то из Старших Сынов увидел состояние и остановил их.

Миссионера звали Голос-Нога — Ааэтоп. Имя подходило ему буквально: большую часть взрослой жизни он переходил от группы к группе, разнося распоряжения Сына Голоса и обучая людей. Увидев Сына Голоса, он попытался идти быстрее, почти сразу упал на колени и начал кричать.

Слова были простыми даже для окружающих. Ааэтоп кричал, что его группа заболела и люди умирали один за другим. Мудрый Голос не предупредил их и не сказал, как помочь. Теперь все остальные уже умерли, сам Ааэтоп тоже умирает, а значит, Голос не знает, что делать, и не может быть мудрым.

Последние слова изменили поведение толпы сильнее, чем вид болезни. После них ближайшие люди отступили от Ааэтопа. Кто-то начал повторять отрицательный сигнал. Сын Голоса поднял посох и потребовал тишины. Потом приказал нескольким мужчинам принести толстые шкуры.

Сначала я решил, что он устраивает карантин, и в этом Сын Голоса действовал разумно. Мужчины надели по несколько слоёв кожи, обмотали руки, закрыли предплечья и только после этого подошли к Ааэтопу. Ни один не касался его голой кожей. Больного схватили через шкуры, оттащили подальше от лагеря и привязали к отдельно стоящему столбу. Использованные защитные куски кожи оставили рядом.

Когда вокруг начали складывать сухие ветви, я подошёл к Сыну Голоса.

— Я понимаю, зачем нужен огонь, но зачем вы собираетесь жечь его живым?

Он сначала решил, что я спрашиваю о самой казни.

— Он заразен, и после смерти его тело нельзя оставлять там, где к нему подойдут люди. Если закопать, его всё равно придётся трогать, а огонь уничтожит и тело, и всё, чем его касались.

— Это я понимаю и с огнём не спорю. Почему не убить его копьём прежде, чем поджигать?

Сын Голоса посмотрел на Ааэтопа. Тот уже понял, что будет происходить, и рвался из пут, насколько позволяли силы.

— Потому что он ругал Мудрый Голос. Пока жив, успеет раскаяться. И остальные должны увидеть, что бывает с тем, кто говорит, будто Голос не мудрый.

Я несколько секунд молчал, ожидая, что он добавит ещё какую-нибудь причину, но никакого продолжения не последовало.

— То есть болезнь здесь только половина причины.

— Болезнь — причина не касаться. Огонь — причина больше не заболеть. А боль даст ему время понять, что он сказал перед смертью.

— От такой боли человек обычно думает хуже, а не лучше.

— Ты не знаешь, что происходит между ним и Голосом.

Сухую траву подожгли с нескольких сторон. Ааэтоп сначала продолжал кричать, что Голос ничего не знает. Потом начал просить освободить его. Когда огонь дошёл до ног, слова перестали складываться в речь. Люди вокруг стояли далеко, но никто не уходил. Сын Голоса специально оставил их смотреть.

Я остался вместе с остальными, потому что хотел видеть, как Сын Голоса поведёт себя до конца. Он не улыбался, не показывал удовольствия и не отводил глаз. Когда Ааэтоп перестал кричать, Сын Голоса дождался, пока загорятся защитные шкуры, и только после этого отпустил людей.