6

Подросток уже не был ребёнком, но взрослой массы ещё не набрал. Длинные ноги и узкие плечи делали его особенно непохожим на молодых хабилисов. Он несколько раз следил за моими обменами с Тихим и, судя по выражению лица, всё ещё пытался понять, почему чужак моего вида пользуется системой общения взрослых его группы.

Я показал, что не запрещаю приближаться к сосуду. Подросток присел, провёл пальцами по обожжённой стенке, постучал ногтем и заглянул внутрь. Потом сделал подряд два знакомых знака, которые я понял как «камень» и «вода».

Сначала я решил, что он сам придумал описание незнакомой вещи: твёрдый сосуд, в котором держится вода. Но подросток снова постучал по стенке, показал далёкое прежнее место, старую женщину и дал понять, что уже видел такие предметы. Значит, горшок был ему знаком.

Я спросил, встречал ли он такие сосуды раньше. Подросток подтвердил, а на следующие вопросы смог передать, что место находится далеко и делает их старая женщина. Когда я показал огонь и изготовление, он оживился и произнёс незнакомое моим хабилисам слово: «айяйии».

Слово я знал по прежним жизням эргастером. Айяйии надо было кормить деревом; если дерева мало, он слабеет и становится маленьким, а без еды умирает. Когда-то я сам объяснял огонь почти теми же словами: дай ему дерево, иначе погаснет. Тогда я просто искал понятный способ объяснить людям, зачем подбрасывать топливо. Через многие поколения часть эргастеров уже воспринимала это буквально и считала огонь живым.

Но сейчас меня больше занимала старая женщина. Один хороший горшок можно случайно получить после нескольких неудач. Ууква же узнавал керамику как обычную вещь, которой у неё много. Значит, старуха умела нормально обжигать сосуды снова и снова.

Я спросил об айяйии у старой женщины. Подросток показал, что огонь у неё есть почти всегда, а потом изобразил, как она получает новый, если прежний умер. После нескольких уточнений я разобрался: старуха умеет не только сохранять пламя, но и разжигать его заново.

После этого я начал спрашивать слишком быстро. Подросток подтвердил, что видел у женщины много сосудов, хорошие копья, подходящий камень, верёвки и значительные запасы еды. Я пытался выяснить, кто она, сколько людей живёт рядом, откуда взялись вещи, есть ли там человек с необычным поведением и кто научил старуху всему этому. Первое время он отвечал с интересом, затем стал отходить, а я, занятый возможными объяснениями, не сразу заметил перемену.

Я уже перебирал возможные объяснения. Старой женщиной могла оказаться Счастье, кто-то из реинкарнаторов, о которых рассказывал Смерть, или просто необычайно способная местная эргастерка. Последнее мне нравилось больше всего, но чем больше Ууква рассказывал о керамике, огне и других вещах, тем меньше я верил, что старуха была обычной эргастеркой.

Подросток отступил ещё на шаг, а я, увлёкшись, пошёл следом и снова спросил о женщине. Только тогда до меня дошло, как это выглядит для него: незнакомый хабилис почему-то говорит как взрослые его группы, лезет всё ближе и настойчиво выпытывает, где находится далёкое место. Ууква уже явно хотел закончить разговор, а я этого не замечал.

Я сразу прекратил движение и показал отсутствие угрозы, но подросток уже испугался. Он резко отскочил и выкрикнул два связанных значения — «грязный» и «страшный» — так громко, что обе группы одновременно повернулись к нам. Шрамная, до этого следившая за детьми, мгновенно пошла к нему, а Длинный поднял копьё и занял место между нами.

7

Шрамная шла к подростку, а не ко мне, но Длинный видел другое: чужой взрослый подошёл слишком близко к их молодому, и тот позвал своих. Его копьё сразу поднялось выше. Крикливый отреагировал ещё быстрее и выкрикнул угрозу с таким возбуждением, что Тихий тут же потянулся к его плечу.

За моей спиной Щербатый увидел трёх вооружённых эргастеров, приближающихся к месту разговора, и решил, что объяснения закончились. Крепкий успел схватить его за предплечье, но Щербатый вырвался и метнул камень. Бросок прошёл мимо, однако после него обе стороны перестали воспринимать летящие рядом камни как безопасную демонстрацию.

Я отступил от подростка, положил копьё на землю и поднял пустые руки. Затем показал на себя, на него: ошибка, опасности нет. Тихий понял меня и сразу попытался опустить оружие Длинного, но Крикливый уже бросил свой камень. Тот ударил в землю возле Прыгуна, молодой хабилис ответил, а через несколько секунд камни летели с обеих сторон. Часть людей всё ещё старалась попадать рядом, но отличить намеренный промах от неточного броска теперь было невозможно.

Крепкий рычал на наших и удерживал ближайших, Тихий делал то же у своих. Причина ссоры уже почти никого не интересовала. Люди отвечали на крики, камни и движения соседей, а у нас с Тихим не хватало влияния, чтобы заставить всех остановиться.

Я снова поднял руки, и в этот момент тяжёлый камень ударил меня в нижнюю часть лица. Голова резко откинулась, ноги потеряли опору, а после падения несколько секунд я слышал окружающие крики приглушённо и не мог сразу понять, откуда они доносятся. Боль пришла позже вместе с горячей кровью во рту.

Я провёл языком по зубам и сразу нашёл пустое место справа внизу. Правого нижнего центрального резца не было, край десны оказался разорван, губа тоже. Крови было много, но остальные зубы держались. Я сплюнул красную слюну с землёй и попытался подняться, однако головокружение заставило снова опереться рукой о землю.

Почти рядом о камень разбился мой первый хороший горшок. Другой, ещё не обожжённый, треснул в руках до броска и рассыпался сухими пластинами. Недосохший сосуд не долетел до цели и шлёпнулся на землю тяжёлым комом глины. Через несколько минут от нескольких недель моей работы остались обломки, но во время драки на них уже никто не смотрел.

Камень попал одному хабилису в висок, и тот сел, закрывая голову руками. Длинный толкнул Крикливого назад, но в это же время кто-то из наших пошёл вперёд с копьём. Эргастер встретил бросок древком, отбил наконечник в сторону и сразу сместился, не подставляя бок. Женщины уводили детей, а взрослые уже следили каждый за ближайшим противником и почти перестали замечать, что происходит в нескольких шагах.

Я нащупал копьё, поднялся и несколько вдохов стоял неподвижно, пока перед глазами не перестало двоиться. При движении головы сразу подступала тошнота. Похоже было на лёгкое сотрясение, но сейчас мне было достаточно знать, что я не падаю и могу держать оружие.

Крепкий находился в нескольких шагах и удерживал сразу двух наших мужчин. Щербатый снова пытался добраться до Крикливого. Тонкая стояла сбоку и непрерывно переводила взгляд с одного края чужой группы на другой. Ровный занял ожидаемое место между дракой и женщинами с детьми, а Прыгун исчез из прямого поля зрения, что в его случае скорее означало обход, чем бегство.

Я крикнул общий сбор и несколько раз ударил древком в землю возле себя. Крепкий сразу потянулся ко мне, Тонкая последовала за ним, Щербатого пришлось схватить за плечо и буквально вернуть назад, а Прыгун появился слева через несколько секунд. Ровный не хотел покидать детей, поэтому я заставил ближайшую женщину увести их дальше и только после этого смог подтянуть его к остальным.

Никакого строя я из них не делал. Крепкому велел держаться рядом, Щербатому — не лезть вперёд одному, Тонкой — смотреть по сторонам, Прыгуну разрешил уходить на край, но приказал возвращаться, а Ровному показал направление к детям. Потом несколько раз повторил самое важное: не расходиться и помогать тому, кто рядом.

Первый эргастер подошёл слишком близко к Щербатому. Тот дёрнулся навстречу, но Крепкий выставил древко поперёк и удержал его. Я отвёл чужое копьё в сторону, Ровный толкнул противника своим, и мужчина, привыкший иметь дело с одним ближайшим соперником, сразу оказался перед несколькими остриями. Вместо продолжения опасного обмена ударами он предпочёл отступить на несколько шагов к своим.

Следующее опасное движение пришло слева, откуда второй эргастер попытался обойти нашу пятёрку по краю. Тонкая заметила его раньше меня и успела предупредить криком. Пока я разворачивался, Прыгун уже оказался сбоку и ткнул нападавшего в бедро. Обожжённый деревянный конец вошёл достаточно глубоко, чтобы эргастер вскрикнул и отскочил, подволакивая ногу.

Тогда я впервые как следует рассмотрел его оружие. На тщательно подготовленном древке сидел тёмный каменный наконечник, закреплённый волокном и смолистой массой. По блеску и излому я узнал обсидиан, а аккуратная форма показала, что это не случайный острый обломок. У Длинного было похожее копьё. Ещё один мужчина держал более грубую копию: наконечник стоял криво, крепление было слишком толстым, но устройство оставалось тем же.

Я задержал на нём взгляд дольше, чем позволяла драка, и едва не пропустил выпад. Щербатый толкнул меня плечом, каменный наконечник прошёл мимо живота, а я ответил коротким уколом в предплечье. Крепкий ударил древком по кисти противника. Когда тот выпустил оружие, Щербатый попытался добить его, и мне снова пришлось удерживать уже собственного союзника.

Одного хорошего копья было бы мало: его могли принести откуда угодно. Но я видел сразу несколько. Одни были сделаны отлично, другие явно пытались повторить ту же конструкцию и получались хуже. Значит, кто-то не просто дал эргастерам готовое оружие. Люди уже сами подбирали камень, переделывали крепление и пытались изготовить такое же.

Справа закричал ребёнок, и Ровный сразу развернулся. Один из эргастеров, обходивший нашу пятёрку, оказался на направлении, куда отходили женщины. Возможно, он вообще не собирался нападать на детей и просто искал свободный край, но Ровный пошёл наперерез до того, как успел оценить вторую угрозу.

Я выкрикнул предупреждение и одновременно показал ему назад, однако привычного смысла в моём русском слове для него не было. Ровный уже столкнулся с первым противником, отбил его движение и ударом древка в грудь заставил отступить. В этот момент сбоку подошёл второй эргастер. Тонкая заметила его и закричала, но Ровный успел только начать поворот, когда обсидиановый наконечник вошёл под рёбра.

Он ударил нападавшего в лицо даже после ранения. Эргастер выдернул копьё, из бока сразу пошла кровь, а Ровный сделал ещё несколько шагов в сторону детей, прежде чем опустился на колено. Я видел, куда он пытается добраться, но между нами уже дрались люди, и пройти к нему не мог.

Крепкий удерживал середину и не позволял чужим разорвать расстояние между нами, даже когда рядом уже падали раненые. Щербатый после двух попыток вырваться наконец приспособился к происходящему и начал пользоваться тем, что рядом с остальными меньше рисковал получить удар сбоку. Прыгун уходил на край, бил и возвращался прежде, чем чужие успевали его окружить. Тонкая сама наносила мало сильных ударов, зато дважды предупреждала нас о смене направления раньше, чем её замечал я.

Этого простого взаимодействия хватило, чтобы несколько эргастеров перестали считать нашу часть группы удобной целью. Когда тяжёлый камень попал Длинному в голову и Шрамная подхватила его за руку, у чужих впервые началось общее отступление. Тихий сразу поддержал его жестами, Крикливый ещё пытался продолжать, но теперь молодого уже почти никто не подталкивал вперёд.

Ещё один мужчина получил тяжёлое ранение в живот, женщина с повреждённым плечом кричала возле воды, а кровь была уже у обеих сторон. Эргастеры начали отходить, сначала пятясь и сохраняя оружие перед собой. Когда кто-то из наших бросил им вслед камень, Щербатый сорвался в погоню, и часть хабилисов побежала за ним.

Я попытался остановить погоню, но сам ещё плохо держал равновесие. Через несколько десятков метров стало видно, насколько эргастерам удобнее бежать по открытому берегу. Они прибавили шаг и быстро начали отрываться. Прыгун держался за ними дольше остальных, но вскоре тоже остановился и со злости ударил древком о землю.

Когда я добрался до Ровного, он уже не дышал. При жизни он чаще других мужчин держался возле женщин с детьми и никогда особенно не рвался вверх по статусу. В драке он поступил так же, как обычно: увидел опасность возле детей и пошёл туда. Там его и ударили копьём.

8

Когда эргастеры окончательно оторвались, люди начали замечать собственные раны. Крепкий сел возле обломков горшка и только тогда рассмотрел порез на плече, на который во время драки не обращал внимания. Тонкая держала левую кисть неподвижно и старалась не сгибать два пальца. Прыгун ещё несколько минут ходил как обычно, пока не увидел кровь на голени; после этого сразу захромал. Щербатый, наоборот, прекрасно знал о рассечённом ухе и яростно отгонял каждого, кто пытался к нему прикоснуться.

Свою голову я проверил настолько тщательно, насколько позволяли условия. Зрачки реагировали одинаково, сознание я, похоже, не терял, хотя несколько секунд после удара вспоминались плохо. При резком движении усиливалось головокружение, во рту стоял густой вкус крови, разбитая губа быстро распухала. Правого нижнего центрального резца не было; лунка кровила, но языком и пальцем я не нашёл внутри явного обломка, остальные зубы держались на месте. Сам резец позже нашёлся в пыли. Я зачем-то подобрал его и сунул в сумку. Разбираться, зачем мне понадобился собственный выбитый зуб, хотелось уже после того, как перестанет тошнить.

Ровный лежал там же, где упал. Двое детей сидели возле его ног, пока одна из женщин не увела их. Младший несколько раз тянул мёртвого за пальцы и ждал, что тот ответит. Тело ещё было тёплым, и люди не сразу полезли к нему с каменными ножами. Но мяса после боя было много, и вскоре Ровного положили рядом с убитыми эргастерами.

Чуть дальше остались лежать эргастеры. Трое уже умерли, а Тихий, который до драки пытался удерживать своих, ещё дышал: левая нога была повреждена ниже колена, в боку торчал обломок деревянного копья. Он пытался отползти и повторял запрет тем, кто приближался. Я увидел его состояние слишком поздно. Щербатый ударил первым, другой хабилис сразу присоединился, и пока я, шатаясь, добирался до них, старый эргастер успел закрыть голову руками, получить копьё в грудь и тяжёлый камень. Через несколько секунд он перестал двигаться.

Последним живым эргастером поблизости остался тот самый подросток, которого я напугал у горшка. Он лежал примерно в двадцати шагах от места первой схватки, левая голень была вывернута неестественно, копьё валялось в стороне. Судя по следам, во время боя он пытался отползти, но повреждённую ногу либо придавили, либо ударили ещё раз. В руке подросток держал небольшой камень и, увидев Щербатого, швырнул его лёжа. Камень не долетел, а Щербатый даже не замедлил шаг.

Мне пришлось встать между ними. От резкого движения берег снова качнулся, но я удержался и поднял копьё поперёк дороги. Щербатый раздражённо показал на подростка, потом на мёртвых: чужак жив — значит опасен; убьём — будет мясо. Я показал на три тела эргастеров и на Ровного: мяса и так хватит. Потом указал на подростка, на себя и ясно дал понять: этого не трогать, он под моей защитой.

Щербатый возразил сразу: чужой будет есть нашу пищу, потом может снова стать опасным и вообще не относится к нашей группе. За ним остановились ещё двое мужчин. Один явно не хотел новой драки, второй смотрел, уступлю ли я. Я повторил запрет и уже не объяснял причин. После боя моё мнение значило больше, чем утром: несколько минут назад пятеро людей слушались меня и благодаря этому удержались вместе.

Крепкий подошёл сбоку и молча встал рядом. Моих причин он не разделял и никакой жалости к чужаку не демонстрировал, но в текущем споре поддержал меня. Щербатый оценил двоих противников, выругался привычной связкой звуков и жестов и согласился отступить с условием, что при новой угрозе подростка убьют. Я подтвердил, что опасность остановлю сам. После этого он ушёл к телам, а спасённый эргастер дождался, пока я опущу копьё, и бросил в меня второй камень. На этот раз расстояние было меньше, поэтому камень попал в грудь.

9

Разделка началась ещё до того, как я смог нормально заняться ранеными. Никакого победного пиршества не было: люди устали, многие кровили, дети держались ближе к взрослым, двое раненых громко стонали. Однако рядом лежало много мяса, и оставлять его хищникам никто не собирался. Сначала вскрыли взрослого эргастера, затем женщину, позже подтянули тело Тихого. Ровного положили рядом, и через некоторое время тот же каменный отщеп, которым снимали мясо с чужого бедра, пошёл по его ноге.

Тогда я ещё не знал имени Ууквы и просто следил за ним внимательнее остальных. При каждом движении режущего камня по телам его взрослых подросток дёргался, несколько раз закрывал лицо. Потом увидел, что Ровного режут теми же камнями, и надолго замер. Объяснять ничего не пришлось. Он сам увидел, что мои сородичи едят своего погибшего так же, как его людей.

В первых жизнях я бы от такого отвернулся. Запах человеческого мяса когда-то вызывал у меня тошноту сильнее крови. Но за миллионы лет я видел это слишком много раз. Люди могли любить родственника при жизни, плакать после его смерти и всё равно съесть тело. Моё старое человеческое отвращение никуда не исчезло, но я давно перестал пытаться навязать его каждой древней группе. Ровного мне было жаль. Выбрасывать его мясо только потому, что в моей первой жизни так было нельзя, я не собирался.

Сначала я занялся своими. Они уже много раз видели, как я лечу раны, поэтому сами показывали повреждения и терпели то, что им не нравилось. Порез Крепкого оказался поверхностным; я промыл его, удалил грязь, приложил размятые листья растения, которое в этом теле переносил хорошо, и закрепил повязку полосой обработанной шкуры. Тонкая сама протянула повреждённую кисть: один палец был сильно ушиблен, второй, вероятно, треснул, поэтому я ограничил движение простой шиной. Прыгун отделался длинной неглубокой раной на голени. Щербатый долго отказывался подходить, но после того, как из рассечённого уха снова пошла кровь, всё-таки сел рядом и демонстративно отвернулся.

Лечение своих давно никого не удивляло. Люди сами показывали раны, приносили воду, держали детей во время промывания и терпели боль, потому что уже знали: после моих действий обычно становится лучше. Ууква всё это видел. Потом заметил корень, который я давал от боли, узнал его и показал: растение помогает, нога болит.

Я несколько секунд рассматривал его уже иначе. Передо мной был не дикарь, впервые столкнувшийся с медициной. Семья подростка знала местные полезные растения и передала ему хотя бы часть этих знаний. Я отрезал небольшой кусок корня, разжевал сам, затем протянул ему. Он понюхал, узнал запах и начал жевать без дальнейших уговоров, а когда спустя некоторое время я снова приблизился к сломанной ноге, испугался настолько сильно, что закричал ещё до прикосновения.

Первый осмотр только убедил его, что от моих рук будет больно. Ууква ударил меня ладонью по лицу и попал прямо по разбитой губе. Я отшатнулся, сплюнул кровь и посидел несколько секунд, чтобы не ответить ему тем же. Силой ломать его сразу не имело смысла. Я показал, что пока трогать не буду, и вернулся к своим раненым. Пусть смотрит, как Крепкий спокойно даёт промывать порез, Тонкая терпит шину на пальцах, а ребёнок после обработки рассечённого лба получает еду и засыпает возле матери.

К вечеру подросток перестал бросаться камнями. Когда я подошёл в третий раз и показал, что хочу осмотреть ногу, он долго следил за руками, а затем убрал свои. Перелом оказался закрытым: кожа была цела, стопа сохраняла тепло и нормальный цвет, прикосновения ниже повреждения он чувствовал достаточно хорошо, чтобы попытаться пнуть меня здоровой ногой после болезненного надавливания. Основная деформация приходилась на кости голени, и без исправления положения шансы на нормальное сращение были плохими.

Сначала я подготовил две прямые планки, мягкую прокладку из шкуры и травы и длинные полосы для фиксации. Затем показал Крепкому и ещё двум мужчинам, где держать тело. Подростку дал дополнительный кусок обезболивающего корня и постарался объяснить: сейчас будет очень больно, зато без этого нога срастётся хуже. Он понял достаточно, чтобы испугаться ещё сильнее, но спокойно лежать всё равно не собирался.

Крепкий удержал плечи, второй мужчина таз, Тонкая неожиданно села у головы и не позволяла подростку кусать руки. Я осторожно исправил положение голени и не остановился, когда он начал кричать и вырываться: прервать всё на середине означало причинить боль без пользы. Добившись приемлемого положения, сразу наложил заранее приготовленную шину и закрепил её так, чтобы не пережать ткани. После фиксации стопа оставалась тёплой, чувствительность сохранялась, цвет не ухудшился, и только тогда я позволил людям отпустить пациента.

После этого Ууква лежал мокрый от пота и смотрел на меня с такой ненавистью, что объяснять её не требовалось. Я протянул ему воду; сначала он отвернулся, потом всё-таки взял сосуд и выпил. На сегодня с него хватало.

10

Уходить в тот же день было невозможно. Слишком многие получили ранения, моё головокружение не проходило, а подростка с только что зафиксированным переломом нельзя было сразу тащить по берегу. В нескольких сотнях шагов находилась прибрежная роща с водой, тенью и достаточно открытыми подходами, поэтому группа перенесла туда пищу и сохранившиеся вещи.

К этому времени Ровного почти полностью разделали. Голову я забрал раньше, чем дошла очередь до неё, из-за чего Щербатый снова попытался спорить: мозг был пищей, и выбрасывать его он не собирался. Я разрешил взять мягкие ткани, но показал, что кости головы нужны мне. Причины он не понял, однако после недавнего спора со мной снова связываться не стал.

Череп пришлось готовить несколько дней. Я удалял остатки мягких тканей, промывал кость и подсушивал её в тени и дыму, чтобы не тащить с собой гниющую голову. Ууква следил особенно внимательно. Он не понимал, почему я разрешил съесть Ровного, а его череп забрал и сохранял отдельно.

Череп я собирался использовать как сообщение для Счастья. Я не видел её почти миллион лет, но продолжал повторять наш общий язык, чтобы не забыть его до следующей встречи. Если впереди действительно жил другой реинкарнатор, на черепе можно было оставить такие знаки, которые никто из обычных людей этой эпохи случайно не повторит. Я хотел вырезать свой знак, знак Счастья и направление. Возможно, она никогда этого не увидит, но другого способа сообщить ей, что я здесь был, у меня не было.

В роще мы задержались дольше, чем я рассчитывал. Моя голова постепенно пришла в норму, раны у большинства начали затягиваться, а перелом подростка требовал постоянного контроля. Он сопротивлялся уже не лечению как таковому, а собственной беспомощности. Стоило боли немного уменьшиться, как он попытался подняться, опираясь на сломанную ногу; после этого пришлось несколько минут удерживать его и снова объяснять, почему вес переносить нельзя. На следующий день он попробовал то же самое, только дождался, пока я отвернусь.

Еду Уукве сначала приносил я, потом начали приносить и другие. Тонкая несколько раз оставляла ему мягкую пищу, Крепкий однажды принёс мясо и сел неподалёку. Дети быстро привыкли, что чужак лежит рядом. Даже Щербатый перестал ждать от Ууквы немедленного нападения, хотя при каждом удобном случае напоминал мне, что тот жрёт нашу еду.

Через несколько дней Ууква потянул меня за руку, указал на рот и протянул: «а-а-ам». Я дал ему мягкое мясо. Этот звук был старше хабилисов. В очень далёких жизнях дети возле еды постоянно повторяли «ам-ам-ам», а в некоторых группах со временем появлялось короткое «ма». Так ребёнок звал того, кто его кормил и заботился о нём; чаще всего это была мать.

Когда-то мне нравилось думать, что я сам помог закрепить некоторые старые звуки. Но после этого прошло столько поколений, что люди давно меняли их сами. Ууква доел мясо, снова потянулся и повторил просьбу. Я назвал его наглым по-русски. Слов он не понял, но по интонации улыбнулся. Впервые я увидел у него улыбку, обращённую ко мне, а не страх или злость.

Мои хабилисы прекрасно узнавали друг друга, но постоянных звуковых имён у них я почти не слышал. Отсутствующего человека можно было показать через родство, характерный жест или недавнее событие. «Крепкий», «Тонкая» и остальные существовали только у меня в голове. У эргастеров я несколько раз слышал один и тот же набор звуков, на который подросток неизменно отзывался. Я повторил его с вопросительной интонацией. Он сразу ткнул себя в грудь и отчётливо сказал: «Ууква». Потом показал на меня.

Русское имя я потерял так давно, что уже не был уверен даже в его звучании. Но имя, которое когда-то дала мне Счастье, я помнил. У эргастеров существовал старый радостный возглас — его издавали при удаче, хорошей встрече, успехе. Я показал на себя и протянул: «Хура-а-а». Последний звук вышел длиннее, чем я собирался. Ууква ответил почти тем же звуком — «Хурааа», — и после моего подтверждения уже знал, как меня звать.

11

За следующие дни Ууква рассказал намного больше, чем я ожидал, и всё равно меньше, чем мне хотелось. Мы пользовались всем сразу: жестами, звуками его группы, рисунками на земле, камнями вместо людей, разыгрыванием действий. Если он не понимал меня, я пробовал иначе. Если не понимал я, Ууква раздражался и повторял громче. Иногда по его лицу было видно: подросток уже подозревает, что я нарочно не понимаю очевидную для него вещь.

Старая женщина, о которой он рассказывал, жила далеко. Насколько именно далеко, выяснить не удавалось. Она делала горшки, держала айяйии, который почти никогда не умирал, а если умирал, могла получить нового. У неё имелись хорошие копья, сумки, верёвки, рубящие орудия и ещё несколько вещей, которые Ууква описывал уверенно, но доступных ему обозначений не хватало, чтобы я понял, о каких предметах идёт речь.

Однажды Ууква нарисовал две скалы, провёл между ними линию и снова показал «камень-нет». Я решил, что там нет камней. Потом — что проход завален. Ууква раздражённо стёр рисунок, сложил из настоящих камней маленький проход, перегородил его поперёк и повторил те же звуки. Сам он прекрасно знал, о чём говорит. Не хватало только отдельного слова, поэтому он пытался объяснить незнакомую мне вещь через знакомые слова. Я всё равно не понял.

С «дерево-ходить» было ещё хуже. Ууква положил ветку на камень, провёл пальцами вверх и снова повторил два знака: «дерево» и «ходить». Я предлагал мост, ствол, переход через воду, носилки и всё деревянное, по чему или с чем можно двигаться. Он отвергал каждый вариант, а потом со злости бросил ветку в меня. Я решил запомнить обе непонятные фразы и дождаться, пока увижу предметы сам.

С айяйии спорить было проще и бесполезнее. Ууква был уверен: огонь ест дерево. Маленькому огню хватает тонких веток, большому нужно больше, а если не кормить, он слабеет и умирает. Я попытался показать, что дерево просто горит, но Ууква решил, что ошибаюсь я. Спорить дальше не стал. Слишком хорошо помнил, как сам когда-то объяснял древним людям: «дай огню дерево, иначе он умрёт». Они запомнили объяснение буквально.

Гораздо важнее была сама старая женщина. По словам Ууквы, постоянной семьи рядом с ней не жило, но люди приходили и уходили, а еды почти всегда хватало. У неё нельзя было драться и нельзя было убить живого человека только для того, чтобы съесть. Я несколько раз переспросил про уже умершего. Ууква пожал плечами и показал обычную разделку. Мёртвого есть можно; специально убивать ради мяса внутри её места — нельзя.

Двое родственников Ууквы однажды решили это нарушить. Причина была понятной даже без длинного объяснения: у старухи были еда, хорошие вещи и защищённое место, а они считали себя достаточно сильными, чтобы всё забрать. Что случилось потом, Ууква знал хуже. Долгой драки не было. Один мужчина почувствовал маленькую боль, вскоре ослаб и умер, затем то же случилось со вторым. Больших ран подросток не видел. После смерти обоих разделали как обычное мясо.

Рассказ сразу напомнил мне о Смерти. Он четырежды встречал женщину, которую называл Дурой, и каждый раз она почти сразу убивала себя, как только понимала, кто перед ней. Почему — он не знал. Старая эргастерка Ууквы выращивала пищу, делала керамику, умела добывать огонь и каким-то образом убила двух взрослых мужчин почти без драки. Это могла быть Счастье, Дура, другой реинкарнатор или просто очень способная женщина. Пока я не знал.

Маршрут объяснить Ууква почти не мог. На вопрос «далеко?» показывал: идти, потом ещё идти, потом прийти. Считать путь ночёвками ему было непривычно, а на мои попытки выяснить расстояние он только сердился. Дорогу он помнил иначе: после одного знакомого места должно появиться другое, потом третье, и так до самой старухи.