4

Ответ она дала только через несколько месяцев. Мы сидели возле небольшого костра после дождя. Счастье перебирала ремни на своей защите, я чинил очередную шляпу. Днём мы издалека прошли мимо группы людей и видели женщину, которая несла на бедре совсем маленького ребёнка. Счастье после этого почти не разговаривала. Я снова спросил, что происходит.

Она сначала привычно показала, что ничего. Потом отложила ремень, посмотрела на меня и сообщила то, о чём раньше не рассказывала: в этой жизни у неё уже был ребёнок. Я невольно оглянулся, хотя прекрасно понимал, что рядом никого нет. Счастье показала рождение, очень маленького младенца и один день. После этого она показала смерть младенца. Ребёнок прожил меньше суток.

Я не стал спрашивать причину. В наших жизнях младенцы умирали слишком часто, а точного ответа всё равно обычно не было. Не дожидаясь вопроса, Счастье продолжила сама. После этого она долго не хотела беременеть снова. Потом встретила мои знаки, нашла меня, и вопрос на несколько лет исчез. Но теперь ей было уже далеко не шестнадцать. Она видела детей в человеческих группах и всё чаще думала о том, чего у нас никогда не будет. На этот раз язык не мешал. Смысл был слишком простым. Она хотела ребёнка от меня и прекрасно понимала, что это невозможно.

Я несколько минут смотрел на её руки. За годы рядом мы успели привыкнуть ко всему остальному. К моей шерсти, её человеческому запаху, разнице в росте, невозможности нормально говорить голосом. Даже то, что Счастье спала у меня под рукой, а во время переходов сидела на спине, давно не казалось странным. Но биологию привычкой не изменить. Я показал ей: найдём людей.

Счастье сначала решила, что я предлагаю просто жить рядом с группой, и отрицательно качнула головой. Мы уже несколько раз наблюдали людей издалека и оба понимали, чем обычно закончится попытка привести взрослого огромного самца к стоянке. Я повторил точнее: найдём группу; найдёшь мужчину; родишь. После моих жестов она совсем перестала двигаться. Я добавил: ребёнок будет нашим.

Счастье долго не отвечала. Потом спросила, понимаю ли я, что после этого наша жизнь изменится. Если она останется среди людей, появится отец ребёнка, его родственники, обязанности перед группой. Я больше не смогу просто забрать её и уйти, когда нам надоест место. Я прекрасно понимал, что изменится очень многое. И всё равно повторил: ребёнок будет нашим. После этого она обняла меня за шею и некоторое время ничего не показывала. Искать группу оказалось проще, чем найти ту, которая готова принять нас обоих.

Первая попытка закончилась ещё до разговора. Люди заметили нас на открытом склоне. Женщины сразу собрали детей, мужчины вышли вперёд с копьями. Я остановился далеко, сел и положил руки на землю. Счастье сняла шлем, оставила копьё возле меня и пошла одна. Саму Счастье к стоянке всё-таки подпустили.

Её разговор с людьми продолжался довольно долго. По жестам и голосам я понимал общий смысл. Они видели взрослую женщину, человеческое оружие, сумку и странную металлическую защиту. Счастье не выглядела беспомощной чужачкой, которую нужно немедленно прогнать. Несколько женщин даже подошли ближе. Потом один мужчина указал на меня, провёл рукой в сторону и повторил приказ. Смысл требования был простым: Счастье может остаться, а я должен уйти. Она вернулась, надела шлем и забрала копьё. В результате мы снова ушли от людей вместе.

Вторая группа оказалась осторожнее и, казалось, разумнее. После нескольких дней наблюдения они позволили Счастью пользоваться общим огнём, а мне — находиться на другой стороне ручья. Я не подходил к детям и не заходил между жилищами. Люди постепенно перестали хвататься за копья каждый раз, когда видели меня утром.

Так продолжалось почти две недели. Счастье ночевала то возле группы, то со мной. Потом несколько взрослых мужчин решили, что подобный порядок только затягивает проблему. Они потребовали, чтобы она перестала приносить мне пищу и вообще переходить ручей. Если огромная обезьяна привыкнет к стоянке, рано или поздно она нападёт.

Счастье попыталась объяснить, что я не нуждаюсь в её еде и прекрасно могу уйти сам. Но и такое объяснение совершенно не помогло. Мужчины воспринимали сам факт нашей постоянной связи как опасность. Она собрала вещи в тот же день.

Третья группа почти убедила нас, что компромисс возможен. Я помог им отогнать крупную кошку от разделанной туши, потом вытащил из грязи тяжёлую часть добычи, которую люди не могли унести целиком. Несколько дней мужчины держались спокойно, дети начали подходить ближе. Один мальчик даже оставил возле меня плод и убежал, явно проверяя, возьму ли. Ночью я проснулся от движения за спиной. Трое мужчин подкрадывались с копьями. Первый уже поднял оружие для удара.

Я вскочил быстрее, чем они ожидали, схватил древко, сломал и отбросил человека в сторону. Второй мужчина после этого сразу остановился. Третий побежал к стоянке, поднимая тревогу. Я мог убить всех троих, но смысла не было. Через несколько минут вокруг оказалось бы ещё двадцать вооружённых людей. Счастье выбежала из укрытия, увидела сломанное копьё и всё поняла. Мы ушли до рассвета.

Четвёртая попытка продержалась дольше остальных. Там меня сначала боялись женщины, а мужчины, наоборот, быстро оценили пользу. Я мог переносить большие куски туш, оттаскивать брёвна, ломать сухие ветви для костров и спокойно идти там, где люди опасались крупных хищников. Через месяц дети перестали убегать. Через два один мальчик уже пытался залезть мне на спину вслед за Счастьем. Проблема появилась не из-за страха.

Несколько взрослых мужчин начали раздражаться от того, как Счастье живёт рядом со мной. Для них взрослая женщина должна была жить как остальные женщины группы: иметь партнёра, родственников и определённое место среди них. Она участвовала в жизни группы, но каждую ночь уходила ко мне, во время перехода часто ехала на спине, а решения о собственных вещах принимала сама.

Один мужчина предложил ей остаться с ним. Счастье спокойно и без колебаний ему отказала. Потом предложение превратилось в требование: если хочет, чтобы её окончательно считали своей, должна выбрать человека и перестать жить с обезьяной. Она спросила, зачем им вообще её принимать, если условием является отказ от того, с кем она пришла. Ответ был понятным: потому что она человек, а я нет. На следующий день мы снова ушли.

После четырёх неудач Счастье несколько недель вообще не хотела видеть людей. После этого я некоторое время не настаивал. Потом она сама нашла след новой группы и предложила попробовать ещё раз.

Пятая отличалась от предыдущих тем, что там никто не принимал решение сразу. Они наблюдали за нами несколько дней, потом разрешили приблизиться, затем постепенно включали Счастье в общую жизнь. Мне выделили место на краю стоянки, где я никому не мешал. Дети всё равно приходили. Взрослые ругали их сначала постоянно, позже реже. Мы прожили там больше года.

Счастье охотилась, лечила раненых, учила двух молодых женщин плести более удобные сумки и показала мужчинам несколько способов чинить составные копья. Я помогал там, где не требовалось заходить в тесную часть стоянки. Через несколько месяцев люди начали оставлять возле меня тяжёлые задачи без просьбы: крупное бревно, тушу, камни для укрепления навеса. На первых порах такой порядок меня вполне устраивал. Мне не нужно было доказывать, что я человек. Достаточно было, чтобы меня не пытались убить.

Счастье выбрала мужчину не сразу. Он был примерно её возраста, хороший охотник, не самый высокий и не самый влиятельный. В отличие от нескольких других, не пытался распоряжаться её металлическими вещами и довольно быстро перестал ревновать к тому, что большую часть времени она проводит со мной. Сначала они просто охотились вместе. Потом начали спать рядом, когда Счастье оставалась в стоянке.

Мы обсуждали это заранее. Мне было неприятно смотреть, как она уходит к другому мужчине, но я сам предложил искать людей именно ради ребёнка и не собирался теперь изображать удивление. Счастье несколько раз спрашивала, не передумал ли я. Я каждый раз отвечал одинаково. Через несколько месяцев она поняла, что беременна.

Первое время ничего не изменилось. Потом родственницы мужчины начали всё чаще вмешиваться в её жизнь. Для них ребёнок принадлежал не только матери. У него будет отец, бабка, тётки, двоюродные братья. Счастье должна была больше находиться с людьми, меньше уходить со мной и постепенно жить по правилам семьи отца.

Она старалась не ссориться. Я тоже держался дальше от стоянки, особенно когда живот стал заметным. Но требование постепенно стало прямым: после рождения ребёнка наша прежняя связь должна закончиться. Мне можно оставаться возле группы, пока я полезен, однако Счастье и младенец должны жить с семьёй отца.

Сам мужчина не был трусом и не пытался обмануть её. Он просто не видел причины спорить со своей роднёй. Для него такой порядок был обычным. Женщина родила от него — значит, вошла в его сеть родственников. То, что до этого она годами жила с огромной обезьяной, могло быть странной частью её прошлой жизни, но не должно было определять будущее ребёнка. Счастье попыталась объяснить, что я тоже семья. Но люди всё равно её не поняли. Когда спор стал серьёзным, мужчина выбрал своих.

Счастье пришла ко мне вечером с сумкой, копьём и остальными вещами. Живот уже нельзя было скрыть. Я спросил, уверена ли она.

Она показала, что если останется, через несколько месяцев ей запретят даже подходить ко мне. Потом добавила: ребёнок наш. Мы ушли до того, как кто-то решил остановить её силой.

Беременность заметно изменила наш быт. Счастье больше не могла долго идти пешком, поэтому почти постоянно ехала на мне. Я выбирал более ровные маршруты, избегал мест, где приходилось карабкаться, и заранее искал воду. Она раздражалась, когда я слишком часто спрашивал, всё ли нормально, но уже не спорила с тем, что тяжёлые вещи нести буду я.

Роды начались ночью возле небольшой пещеры, которую мы использовали несколько недель. За множество человеческих жизней я видел роды много раз, часто был с рожающей женщиной и понимал происходящее не хуже Счастья. Это не делало ожидание спокойнее.

Она почти не позволяла мне вмешиваться. Когда схватки усилились, устроилась на подготовленной подстилке, приказала мне держать воду рядом и перестать каждые несколько минут проверять её лицо. Я подчинился только частично. Ребёнок родился под утро. Ребёнок закричал сразу после рождения.

Счастье несколько секунд просто держала его обеими руками, потом прижала к груди. Я сидел рядом и боялся касаться слишком крупными пальцами. После первого ребёнка, прожившего один день, она почти не спала следующие сутки. Проверяла дыхание, трогала кожу, прислушивалась к каждому звуку. Я делал то же самое. На второй день ребёнок продолжал есть и кричать. И на третий день с ним всё было нормально.

Через неделю Счастье впервые позволила себе отойти к воде, оставив его у меня. Я положил младенца на согнутую руку и почти не двигался до её возвращения. С этого времени вопрос, чей он биологически, перестал иметь значение.

Ребёнок рос рядом со мной. Сначала узнавал по запаху и голосу матери, потом начал реагировать на мои звуки. Когда научился хватать, постоянно цеплялся за шерсть. Ползать ему особенно нравилось по моей спине: там было тепло, мягко и гораздо больше места, чем на подстилке. Счастье ругалась, что я приучаю его считать меня частью местности.

Когда он начал ходить, проблем стало больше. Человеческий ребёнок обладал тем же неприятным свойством, которое мать когда-то замечала во мне: стоило отвернуться, и он немедленно находил место, куда лезть не следовало. Разница заключалась в том, что я уже не собирался позволять ему проверять опасность самостоятельно.

Однажды он полез к воде, и я перехватил его за пояс раньше, чем ноги коснулись скользкого края. Счастье наблюдала сзади и показала, что теперь я наконец понимаю собственную мать. На это замечание мне действительно нечего было возразить.

Мы прожили втроём несколько лет, переходя между знакомыми районами. Ребёнок учился человеческой речи от Счастья, а наши старые жесты воспринимал как обычную часть общения. Конечно, сложных разговоров он не понимал, зато очень рано усвоил знаки «иди сюда», «опасно», «еда», «вода», «не трогай» и мой личный знак.

Со временем я начал думать, что искать ещё одну группу необязательно. Счастье тоже не возвращалась к этой теме. Нам хватало друг друга, а ребёнок выглядел здоровым и быстро рос. Люди нашли нас сами.

Группа охотников вышла к нашей стоянке утром. Я первым почувствовал чужой запах и успел встать между людьми и пещерой. Их было около двух десятков. Несколько сразу подняли копья. Один натянул ремень копьёмёталки. Счастье появилась у меня за спиной с ребёнком на руках. Увидев их рядом со мной, охотники заметно замерли.

Огромный взрослый самец рядом с человеческой женщиной уже выглядел странно. Женщина с маленьким ребёнком, которая спокойно касается его руки и не пытается убежать, делала нападение ещё менее понятным. Счастье передала ребёнка мне и пошла вперёд без копья.

Счастье объясняла наше положение довольно долго. Люди несколько раз перебивали, показывали на меня и требовали объяснений. Счастье отвечала: я не нападаю на людей, понимаю сложные команды, защищаю её, помогаю охотиться и переносить тяжести. Она показала собственное оружие, потом шрам на голове и объяснила часть истории нашей встречи. Всё рассказывать не стала — для первого разговора хватало того, что я годами живу рядом и ребёнок меня не боится.

Самым убедительным оказался сам ребёнок. Он вырвался из моих рук, подбежал к Счастью, потом снова вернулся и схватился за мою шерсть, явно не понимая, почему взрослые стоят так далеко. Охотники не опустили оружие полностью, но и нападать не стали. Нам разрешили идти следом на большом расстоянии.

Их стоянка оказалась крупнее предыдущих: несколько связанных родством семей, много детей, хорошие охотники и достаточно пищи, чтобы не прогонять чужаков в первый же день. Первую неделю я жил далеко от основного огня. На вторую неделю мне уже позволили держаться заметно ближе. Через месяц женщины уже не уводили детей при моём появлении.

Счастье начала участвовать в жизни группы намного быстрее. Её бронзовый нож сразу привлёк внимание, но ещё полезнее оказались знания. Она помогла женщине с тяжёлой раной ноги, переделала сломанную копьёмёталку и показала, как сушить часть запасов так, чтобы они меньше портились во влажном воздухе.

Я старался не вмешиваться слишком резко. После прошлых попыток оба понимали, что людям проще привыкнуть к огромному чужому существу, если оно сначала ведёт себя предсказуемо. Не хватал чужую пищу, не подходил к женщинам, если они отходили, не вмешивался в ссоры и никогда не приближался к спящим без причины. Потом случилась охота, после которой моё положение изменилось.

Группа ранила крупное хоботное животное и не смогла удержать его возле заболоченного участка. Зверь пошёл прямо на нескольких охотников. Люди расступились, один молодой мужчина упал в грязь. Я оказался ближе остальных, ударил тяжёлой ветвью по голове животного сбоку и заставил его изменить направление. Этого хватило, чтобы мужчина отполз и остальные снова окружили добычу.

После разделки мне впервые принесли долю мяса не как плату за отдельную работу, а вместе с остальными взрослыми.

Счастье заметила это и вечером показала, что, возможно, на этот раз мы действительно нашли место, где можно остаться. На этот раз мы действительно остались с группой надолго.

Через несколько месяцев у ребёнка появилось имя, которое группа могла произносить голосом. Его придумали дети после того, как он несколько раз подряд пытался забраться мне на плечи, цепляясь за шерсть и возмущаясь, когда я снимал его обратно. По смыслу имя означало что-то между Лезущим и Цепким. Счастье сочла его достаточно точным, а я привык быстрее, чем к большинству имён собственных прежних детей.

Люди постепенно перестали воспринимать меня как отдельную проблему. Если группа переходила на новое место, никто уже не проверял, иду ли я следом. Женщины могли оставить возле меня корзину, пока собирали детей. Подростки просили помочь с тяжёлыми ветвями. Один старик, который сначала каждый раз хватался за копьё при моём приближении, начал приносить мне твёрдые плоды, потому что заметил, какие я ем охотнее.

Мы со Счастьем тоже изменили подход. Раньше я часто пытался дать группе технологию сразу, пока существовала возможность. Теперь сначала выбирали людей, которые смогут передать её дальше. Если мужчина хорошо делал наконечники, он обязан был учить двух подростков. Если женщина знала правильную обработку растения, рядом с ней работали не только дочери, но и ещё кто-то из другой семьи. Полезное действие повторяли даже тогда, когда быстрее было сделать всё самим.

Сначала это раздражало взрослых. Человеку, который умел что-то лучше остальных, обычно было проще выполнить работу самому, чем терпеливо объяснять неопытному. Счастье особенно хорошо умела ломать эту привычку. Она могла целый день сидеть рядом с подростком, заставляя повторять одно и то же движение, пока взрослый мастер ругался и тянулся забрать инструмент. К вечеру подросток делал хуже мастера, но уже мог повторить процесс без подсказки.

Я занимался тем, что легче было показывать на большой работе: устройством ловушек, выбором места для запасов, разделением охоты на роли, сохранением постоянного огня и подготовкой материалов заранее. Мы не пытались превращать стоянку в город будущего. Каждая новая привычка должна была окупаться сейчас, иначе после нашего ухода её просто бросили бы.

Ребёнок с самого начала видел такой порядок и считал его обычным. Он видел, как мать учит взрослых, как я показываю подросткам новый способ ставить заграждение, и не понимал, почему некоторые старики ворчат, что раньше делали иначе. Для него «раньше» начиналось после его рождения.

К концу второго года в группе я уже знал почти все родственные связи. Это оказалось важнее, чем умение таскать брёвна. Кто с кем делился мясом, кто обязан был поддержать брата в споре, чьи дети могли без спроса есть возле какого костра, почему две женщины не разговаривают, хотя их сыновья охотятся вместе. Вождь наверняка разобрался бы быстрее, но и мне хватило времени понять: если мы хотим остаться здесь надолго, нельзя учитывать только отдельных людей и технологии. Нужно понимать, что связывает их друг с другом.

Именно поэтому я слишком хорошо запомнил одного мужчину, который чаще остальных рассматривал бронзовые вещи Счастья.