3

Пятым был человек, которому Счастье вообще не дала другого имени, кроме Маньяка. Она встречала его дважды и ни разу нормально с ним не разговаривала.

В первый раз Счастье родилась ребёнком в его группе. Когда начала достаточно хорошо понимать происходящее, людей уже стало заметно меньше, чем помнили взрослые. Они исчезали по одному. Иногда тело находили через несколько дней, иногда не находили вообще. У всех найденных тел было срезано лицо.

Группа подозревала хищников, соседей, друг друга. Маньяк ничем себя не выдавал. Он был одним из взрослых, участвовал в поисках, ел рядом со всеми и, вероятно, слушал те же споры о том, кто убивает людей. Потом исчезла маленькая Счастье.

Она не помнила самой смерти достаточно подробно и не собиралась восстанавливать детали. Запомнила только момент, когда поняла, кто перед ней. Дальше воспоминание обрывалось.

Во второй встрече всё произошло наоборот. Маньяк родился в группе, где Счастье уже была взрослой. Ребёнком он ничем не отличался. Подростком он тоже ничем себя не выдавал. Убийства начались, когда он окреп настолько, чтобы нападать на взрослых по одному.

После первого найденного тела Счастье насторожилась. После второго, у которого тоже было срезано лицо, сомнений почти не осталось. Она стала следить за теми, кто мог незаметно уходить из стоянки, и довольно быстро вычислила его. Маньяк выбрал третью жертву и увёл её подальше. Счастье не пошла одна: подняла нескольких взрослых и привела их следом. Они застали его во время убийства.

Счастье хотела остановить остальных хотя бы на несколько минут. Ей хотелось впервые спросить, зачем он это делает, почему каждый раз начинает с собственной группы и зачем срезает лица с убитых. Но вмешаться вовремя Счастье уже не успела. Родственники жертвы и несколько других мужчин набросились на Маньяка сразу. Когда Счастье добралась ближе, разговаривать было уже не с кем. — Значит, настоящей причины ты до сих пор совсем не знаешь? — Нет, вообще никакой причины я не знаю. — Может, он тоже что-то слышит? — Тогда мог бы хоть раз сказать. — Сын Голоса тоже не всегда сначала объяснял.

Счастье показала, что сравнивать их бессмысленно. Сын Голоса мог совершить страшное, но его действия хотя бы подчинялись понятной ему системе. Маньяк скрывался, обманывал собственную группу и повторял одно и то же в разных жизнях без единого известного объяснения. После её рассказа записка про пятерых психов стала намного понятнее. Я всё-таки заметил, что Вождь на их фоне выглядит совершенно нормальным.

Счастье ответила, что поживи с ним двадцать лет и послушай ежедневно, как он объясняет устройство правильной группы, потом обсудим.

В свою очередь я рассказал о тех, кого Счастье не встречала сама. Про Дуру она знала только по чужим словам. Смерть утверждал, что встречал её несколько раз и каждый раз всё заканчивалось одинаково: стоило ей понять, кто перед ней, она почти сразу убивала себя. Я долго считал, что между ними был какой-то старый конфликт, о котором Смерть не хочет говорить. Потом встретил её сам.

Та жизнь Дуры совсем не походила на жизнь человека, который боится собственного существования. У её группы были постоянные постройки, выращиваемые растения, сложная организация пищи, инструменты и вещи, до которых обычные люди того времени самостоятельно почти наверняка не дошли бы. Она явно прогрессорствовала и делала это много лет. Когда я появился рядом, Дура сначала смотрела как обычный хозяин поселения на чужака. Потом заметила мои знаки, поняла, что я тоже помню другие жизни, и изменилась сразу.

Нормального разговора между нами тогда не получилось. Она сорвала с шеи маленькую ёмкость, выпила содержимое и умерла у меня на руках. Я успел только спросить зачем. Никакого ответа от неё я так и не получил.

Счастье несколько раз уточнила, не говорил ли я её имя, не приближался ли слишком резко и не пытался ли остановить. Ничего из этого не объясняло случившееся. Дура узнала во мне реинкарнатора и после этого сама закончила жизнь. Почему — мы так и не знали.

Наркошу Счастье тоже никогда не встречала. О нём оба знали со слов других. Через жизни его интересовали растения, грибы, животные яды и всё, что меняет состояние сознания. Иногда он случайно приносил полезные знания: какие вещества опасны, какие обезболивают, какие вызывают сон или сильное возбуждение. Но развитие общества его почти не занимало. Если выбирать между обучением группы новой технике и поиском незнакомого гриба, он, судя по рассказам, выбирал гриб. Зайчик оставался для нас ещё менее понятным. О нём мы знали мало и решили не строить догадок.

После нескольких вечеров таких разговоров стало ясно, что ни один из нас не знает даже приблизительного числа людей, подобных нам. Мы встречали одних и тех же, слышали о других, но в любом месте мира мог существовать ещё кто-то, кто никогда не оставлял заметных знаков или вообще не хотел контакта. Этот вопрос перешёл в другой: можно ли перестать встречаться случайно.

Пирамидки работали, но плохо. Камни могли простоять очень долго, а маленькую запись легко не заметить. Счастье предложила заранее выбрать несколько мест, которые любой из нас обязан проверять, если рождается достаточно близко: особенно заметные скалы, пещеры, водопады, проходы между горами. Я добавил цепочки указателей, чтобы одна найденная запись показывала путь к следующей, а не только сообщала, что кто-то был здесь когда-то.

Потом мы начали обсуждать большие знаки. Не несколько царапин под навесом, а изображения на открытых скалах, которые можно увидеть издалека. Красная земля, белая известь, глубокая выбивка. Главный риск был очевиден: обычные люди тоже станут обращать внимание, портить, копировать или придавать знакам собственный смысл.

Счастье предложила прятать рядом более подробную запись в сухой нише. Постепенно мы превратили эту идею в целую систему: постоянное место, большой внешний знак, защищённая ниша, внутри сведения о том, кто здесь был, в каком теле, куда ушёл и кого встретил. Если такую традицию удастся передать хотя бы нескольким реинкарнаторам, через много жизней у нас появится нечто похожее на почту.

Самой интересной была другая мысль. Мы почти никогда не записывали обстоятельства собственных перерождений. Где умерли, сколько примерно прошло времени до нового рождения, насколько далеко оказались, какого пола было тело, к какому виду относилось, что происходило вокруг. Всё казалось случайным, но это было впечатление, а не проверка. Если собрать десятки или сотни случаев, возможно, обнаружится зависимость. Счастье спросила жестами, что мы будем делать, если вообще никакой закономерности не обнаружим. — Тогда хотя бы перестанем спорить наугад. — Для этого надо встретить остальных и уговорить вести записи. — Начнём с тех, кто не пытается нас сжечь, убить или выгнать. Она загнула пальцы, считая подходящих, и быстро остановилась.

Эта тема возвращалась много раз. Особенно нас занимало то, что произойдёт, когда время дойдёт до XXI века. Мы оба помнили собственную жизнь там, но не знали, была ли она первой точкой, причиной происходящего или просто одной из жизней в длинной последовательности.

Если мы снова доберёмся до тех лет, всё закончится? Родимся самими собой и после смерти исчезнем? Или продолжим двигаться дальше по времени, увидим столетия, о которых когда-то ничего не знали, космические полёты, поселения на других планетах и совсем другое человечество?

Счастье однажды напомнила о Смерти. Если его план сработает и он действительно доберётся до оружия, способного устроить мировую войну, что станет с нами?

Я ответил, что уничтожить всех людей всё равно почти невозможно. Даже в XXI веке останутся места, куда не попадёт прямой удар. Острова, удалённые районы, горы, север, отдельные группы в Африке. Кто-то переживёт первые взрывы, кто-то — последующий голод и болезни. Если останутся люди, останутся и тела, в которых можем родиться мы. — Значит, Смерть всё равно не получит гарантии, — показала она. — Именно к такому выводу я и пришёл. — А если людей останется совсем мало?

Я сначала не понял, к чему она ведёт. Счастье показала два рождения среди огромного количества людей, потом те же два рождения среди нескольких небольших групп. При меньшем числе людей вероятность нашей встречи действительно возрастала. Она засмеялась и показала, что, может быть, Смерти надо немного помочь. Я ответил, что сначала всё-таки попробуем почту.

Такие разговоры занимали вечера, но днём приходилось заниматься обычной жизнью. В одиночку Счастье была опытной женщиной, хорошо владевшей копьём, ножом и ловушками. Рядом со мной её возможности заметно расширились. Тяжёлые брёвна, которые людям приходилось таскать втроём, я двигал один. Большой камень можно было не обходить, если его удавалось сдвинуть. Через мелкую реку Счастье иногда просто садилась мне на спину, поднимала сумку выше и переставала искать брод.

Первый раз она оказалась у меня на спине не по собственному желанию. После длинного перехода натёрла ступню и начала прихрамывать. Я показал, чтобы садилась. Счастье отказалась, прошла ещё примерно километр, стала хромать сильнее и всё-таки согласилась. Через несколько месяцев она уже воспринимала этот способ движения как нормальный. Если предстояло долго идти по ровной местности, могла устроиться сверху вместе с сумкой и копьями без всякого обсуждения.

Я несколько раз напоминал, что много миллионов лет искал любимую женщину не для того, чтобы работать у неё ездовой обезьяной. Счастье отвечала, что тогда не надо было рождаться таким удобным.

Наземные хищники тоже быстро оценивали моё тело. Запах Счастья привлекал крупных кошек, особенно если мы разделывали добычу или она уходила к воде одна. Несколько раз зверь подходил достаточно близко, чтобы мы его увидели. В большинстве случаев реакция хищников была одинаковой. Сначала внимание было сосредоточено на человеческой женщине. Потом я поднимался во весь рост, выходил из-за кустов или просто приближался. Хищник останавливался, наблюдал некоторое время и отходил. Нападать на крупного здорового самца ради одной человеческой добычи было слишком рискованно.

Один зверь всё-таки не отступил. Он долго шёл следом вечером, держась между деревьями, пока я не поднял тяжёлый сук и не направился прямо к нему. После этого кошка ушла и больше не появлялась. С водой было хуже. Там мой размер не всегда давал преимущество.

В жаркий сезон мы остановились у широкого спокойного участка реки. Счастье долго не купалась нормально и полезла в воду почти сразу, оставив оружие на берегу. Я сидел выше и разбирал стебли для новой шляпы. Она успела отплыть от берега, когда поверхность за её спиной изменилась. Сначала я увидел только глаза и часть головы. Крокодил шёл почти без шума.

Я сразу издал наш громкий предупреждающий крик. Счастье обернулась, увидела его и рванула к берегу. После её движения крокодил заметно ускорился. До неё оставалось несколько метров, когда я прыгнул в воду.

Глубина возле берега была мне примерно по пояс. На большей глубине мне уже пришлось плыть. Крокодил уже разворачивал голову к Счастью и открыл пасть. Я успел добраться сбоку и схватил обе челюсти в момент, когда они ещё не сомкнулись.

Удерживать их было намного труднее, чем я ожидал. Животное дёрнулось всем телом, хвост ударил по воде, зубы едва не вырвали ладонь. Я не пытался долго держать пасть открытой. Навалился на верхнюю челюсть одной рукой, нижнюю потянул в другую сторону и одновременно развернул голову зверя. Сустав не выдержал сразу с одной стороны, потом с другой. Пасть ушла под ненормальным углом. Крокодил продолжал биться, но нормально кусать уже не мог.

Счастье к этому времени выбралась на мелководье. Я оттолкнул зверя и пошёл следом. На берегу она несколько раз проверила мои кисти и только после этого показала, что купаться здесь больше не хочет.

Через пару дней, когда я в очередной раз жаловался на неудобство огромного тела, Счастье напомнила крокодила. Я ответил, что человеческие руки всё равно лучше. Вскоре она получила возможность доказать это.

Мы искали короткий проход через известняковые холмы и полезли в узкую расселину. Для Счастья место было неудобным, но проходимым. Я шёл боком, выбирая более широкие участки. В одном месте каменная плита под ногой сдвинулась. Нога провалилась между двумя блоками, тело по инерции пошло вперёд, и я застрял бедром и плечом так, что не мог ни выпрямиться, ни развернуться.

Сначала ситуация казалась просто неприятной. Потом сверху посыпались мелкие камни. Один крупный блок держался на нескольких обломках, и мои попытки вытащить ногу заставляли его двигаться.

Счастье осмотрела место снаружи, показала, чтобы я вообще перестал шевелиться, и исчезла в боковой щели шириной чуть больше её плеч. Я туда не смог бы просунуть даже голову.

Несколько минут я слышал удары камнем с другой стороны. Потом один из обломков под ногой сдвинулся вниз. Счастье снова появилась в щели, протиснулась почти лёжа, добралась до зажатой ступни и начала разбирать мелкие камни руками. Я мог только ждать.

Когда пространство вокруг ноги стало шире, она показала точное направление движения. Я перенёс вес на руки, медленно повернул колено и вытянул ступню. Крупный блок сверху сдвинулся уже после того, как мы оба отошли. Счастье сразу показала: — Человеческие руки всё-таки лучше? — В этой дыре — да. — Хорошо, что ты всё-таки это признал.

Спор о преимуществах наших тел после этого стал постоянной шуткой, но в реальной жизни мы действительно дополняли друг друга почти идеально. Там, где я был слишком велик или неповоротлив, Счастье пролезала, резала, связывала и делала точную работу. Там, где её силы не хватало, я переносил, ломал, удерживал или просто отпугивал тех, кто мог представлять опасность. Через несколько лет после встречи я решил показать ей один из своих тайников.

До него пришлось идти больше месяца. Я хорошо помнил местность, но реки изменили русла, часть старых ориентиров заросла, а один склон обвалился. Тайник находился под сухим навесом высоко над сезонной водой. Каменная кладка снаружи почти не отличалась от стены. За ней сохранились слитки, несколько готовых ножей, топоры, наконечники, иглы, части защиты и два шлема. Счастье перебирала вещи так долго, что я начал опасаться, не собирается ли она унести всё.

Она выбрала только то, что могла использовать: нож, топор, несколько наконечников, иглы, подходящие пластины защиты и шлем, который пришлось немного подогнать. Остальное мы снова закрыли.

Тогда выяснилось, что металлическими вещами Счастье пользовалась много раз, но полный цикл изготовления бронзы знала плохо. В XXI веке она помнила общий принцип, а в прошлых жизнях чаще получала готовые предметы или работала рядом с людьми, которым технологию уже показал кто-то другой.

Следующие месяцы я учил её так, как когда-то хотел бы учить самого себя в первых жизнях: не отдельным операциям, а всей цепочке. Как отличать подходящую руду от похожего камня, как дробить и отбирать богатые куски, зачем нужен хороший древесный уголь, почему печь должна держать жар и одновременно получать воздух, что происходит с расплавом, как готовить форму и что делать с неудачным изделием.

Особенно много времени ушло на пропорции. Счастье сначала раздражалась, когда я отказывался давать один универсальный состав. Приходилось снова показывать: нож, наконечник, топор и тонкая пластина требуют разных свойств. Если сделать металл твёрже, он может стать более хрупким. Если изменить долю добавки, изделие легче обрабатывать, но оно хуже держит удар. Наш язык пришлось расширять словами для твёрдости, хрупкости, вязкости и нескольких стадий нагрева.

В ответ Счастье решила научить меня тому, до чего я сам за миллионы лет так и не дошёл системно: стеклу.

Она помнила не рецепты заводских марок, а принцип. Песок с высоким содержанием нужного минерала, щёлочной компонент из золы, добавка известкового материала, сильный и достаточно долгий нагрев, а потом медленное охлаждение. Первые попытки были отвратительными. Получалась мутная пористая масса, иногда просто спёкшийся комок. Мы меняли сырьё, дробили его мельче, сильнее сушили, перестраивали печь и делали маленькие тигли.

Первый кусок, который хотя бы частично пропускал свет, Счастье носила с собой несколько недель и показывала мне каждый раз, когда я начинал объяснять ей металлургию слишком снисходительно.

До прозрачного оконного стекла было очень далеко, но сам процесс мы поняли. Для меня это оказалось неприятно полезным напоминанием: даже после миллионов лет можно встретить человека, который знает то, чего ты никогда нормально не освоил.

Следующие несколько лет проходили довольно спокойно. Я рос быстрее, чем замечал. Плечи становились шире, руки тяжелее, шерсть на спине постепенно светлела. Однажды Счастье долго смотрела на меня сзади, потом сообщила, что я начинаю выглядеть как старый самец. Я возразил, что до старости ещё далеко. Она показала на белеющую спину. — Значит, просто взрослый и очень большой.

К этому времени мы прожили вдвоём уже столько лет, что прежняя жизнь Счастья в человеческой группе казалась далёкой. Именно тогда я впервые заметил, что иногда она замолкает без очевидной причины.

Сначала я решил, что она вспоминает погибшую группу или первую встречу со мной. Через некоторое время я всё-таки заметил закономерность. Счастье чаще надолго замолкала после того, как мы издали видели человеческие стоянки. Особенно если рядом с женщинами были маленькие дети. Она могла ещё час разговаривать со мной как обычно, а потом сесть у огня и надолго замолчать.

На прямой вопрос отвечала шуткой. Один раз показала, что просто устала от моей бесконечной болтовни. В другой — что размышляет, насколько удобнее было бы путешествовать, если бы я вырос ещё вдвое и мог носить весь лагерь сразу. Я видел, что дело не в этом, но несколько месяцев не давил. За прожитые вместе годы мы слишком хорошо научились понимать, когда другому действительно нужно время.