2

Уходить мне хотелось не меньше, чем ей, но подняться получилось только с третьей попытки. Счастье сначала полезла под мою руку, будто собиралась поддерживать, и сразу отказалась от этой мысли. Даже в пять лет я весил слишком много. Она обошла место боя, выбрала два длинных копья с целыми древками, срезала с одного ремень, потом забрала свою сумку и всё, что можно было унести без лишнего груза. Бронзы у охотников не было. Каменные наконечники, несколько мотков растительного шнура, кусок высушенного мяса и небольшая ёмкость с водой она оставила себе; остальное бросила.

Копья оказались полезнее любой поддержки. Я поставил их по сторонам и переносил часть веса на древки. Счастье шла впереди, выбирая места без крутых подъёмов, и каждые несколько шагов оглядывалась. Её тоже заметно шатало. После удара она несколько раз промахнулась ногой мимо камня и один раз села прямо в воду, не успев удержаться. Я показал, что лучше остановиться, но она ответила коротко и очень ясно: если остановимся здесь, нас добьют.

Ручей уходил между скалами и густыми зарослями. Мы шли по воде там, где глубина позволяла. Кровь с ног действительно смывалась, однако полностью скрыть след это не могло. На мягких берегах оставались отпечатки, сломанные ветви выдавали места, где я выбирался на сушу, а человек, который знал, что мы пошли по руслу, вполне мог проверить оба берега ниже по течению. Нам требовалось не исчезнуть, а получить несколько часов.

Через несколько километров я перестал чувствовать левую ступню. Древко копья выскользнуло из пальцев, я опустился на колено и дальше уже не поднялся. Счастье пыталась что-то показать, но знаки начали путаться перед глазами. Последним я запомнил её лицо совсем близко и пальцы, которыми она проверяла рану на моём плече.

Когда я снова смог нормально воспринимать окружающее, солнце уже стояло высоко. Мы лежали на сухом участке берега под скальным выступом. Дротики из ран исчезли. Кровь была смыта, глубокие повреждения стянуты полосами ткани и мягкой кожи из её сумки, а вокруг нескольких порезов лежала тёмная растёртая масса с резким растительным запахом.

Счастье сидела у входа, положив копьё поперёк колен. На виске и большей части щеки расплылся огромный тёмный кровоподтёк. Время от времени она закрывала глаза, потом заставляла себя снова смотреть на ручей. Рядом на мокром камне лежала большая рыба, ещё недавно живая. Я приподнялся на локте. Счастье немедленно обернулась и показала: лежать. Я ответил, что почти в порядке.

Она посмотрела на мои перевязки, потом на меня, и медленно повторила жест так, чтобы даже полный идиот понял: лежать.

Я указал на её голову. Она махнула рукой, будто удар не стоил внимания, но тут же поморщилась и закрыла рот ладонью. Тошнило её явно сильнее, чем она хотела показывать. На рыбу я указал отдельно. Счастье ответила, что поймала её возле камней, когда стало немного лучше, но есть не собирается. После удара любая еда сейчас полезет обратно. Спорить с этим было трудно. Я показал, что могу сторожить сам, а ей нужно поспать. Счастье сразу отказалась ложиться. Я повторил требование ещё раз. Она указала на мои раны и кровь, которая уже проступала через одну повязку. Я снова показал: почти в порядке; ты хуже; спи.

Несколько минут мы обменивались всё более раздражёнными жестами. Раньше я представлял нашу встречу иначе. В ней точно не было двух израненных существ, которые доказывают друг другу, кто из них меньше похож на человека, способного дежурить. В конце Счастье попыталась подняться, её сразу повело в сторону, и на этом спор закончился без моего участия.

Она легла рядом, положила голову мне на грудь и ещё некоторое время держала руку на древке копья. Через несколько минут пальцы разжались. Я почти боялся лишний раз пошевелиться.

Вокруг нашего укрытия оставалось тихо. Вода шла между камнями, в зарослях перекликались птицы, несколько раз далеко проходили крупные животные. Никто не приблизился к нашему укрытию. Счастье спала почти непрерывно, иногда меняла положение, один раз открыла глаза и сразу снова закрыла. Я гладил её по волосам и пытался привыкнуть к простой мысли, которую три года видел только в царапинах на камне: она действительно рядом.

Я снова думал о том, насколько нелепо всё получилось. Мы наконец нашли друг друга, но Счастье родилась человеческой женщиной, а я — огромной обезьяной. Даже сейчас она лежала у меня на груди почти целиком, а моя ладонь закрывала ей половину спины. Никаких общих детей, обычной человеческой семьи и даже нормального разговора голосом у нас в этой жизни быть не могло.

При этом впервые за огромное количество времени мне было безразлично, насколько полезным окажется нынешнее тело для развития человечества.

К вечеру рыба начала пахнуть. Я сначала отодвинул её дальше, потом понял, что к утру рядом с нами соберётся всё, что ест падаль, и бросил добычу обратно в ручей. Счастье этого не заметила. Ночью температура упала, она придвинулась ближе, а я так и просидел до рассвета, стараясь лишний раз не менять положение.

Утром она проснулась сама. Несколько мгновений смотрела на меня, потом снова коснулась пальцем своего лба и моего. Смысл оставался прежним: я здесь, и ты тоже здесь.

На этот раз я засмеялся. Звук в обезьяньем горле получился низким и совсем не похожим на человеческий смех, но Счастье поняла. Она тоже улыбнулась, потом сразу схватилась за голову и показала, что смеяться пока вредно.

Следующие недели мы почти не уходили далеко. Мне требовалось заживить глубокую рану бедра, ей — избавиться от головокружения. Счастье добывала мелкую пищу, ставила простые ловушки, ловила рыбу и собирала растения. Я постепенно начал ходить без опор и брал на себя всё, где требовалась сила. Через месяц мои раны затянулись настолько, что можно было двигаться дальше.

К своей прежней группе Счастье возвращаться не собиралась. Даже если часть охотников пережила бой, после нескольких смертей и её открытого участия на моей стороне объяснения были бы бесполезны. Моя группа перестала существовать полностью. Впервые ни один из нас не зависел от чужого маршрута. После этого мы впервые пошли дальше вдвоём.

Разговаривать голосом почти не пытались. Я постепенно начал различать некоторые её звуки, особенно предупреждения, зов и простые бытовые слова, но сложная речь оставалась неудобной. Старый язык рук оказался гораздо лучше. За предыдущие жизни мы довели его до состояния, когда могли обсуждать не только пищу, опасность и направление. Положения пальцев, движение кистей, направление взгляда и контекст позволяли передавать довольно сложные мысли. Там, где жеста не хватало, мы придумывали новый. Первые месяцы нам особенно часто не хватало слов для XXI века.

Счастье однажды спросила, помню ли я метро. Само слово в нашем нынешнем языке отсутствовало. Она показала землю, большое количество людей, движение внутри и длинный проход. Я сначала решил, что речь о шахте. Пришлось добавлять город, вагон, электричество и станции. Для электричества отдельного знака тоже не было. Через несколько минут мы уже обсуждали не метро, а то, как именно обозначить ток, провод и двигатель, чтобы не повторять всю цепочку каждый раз.

Потом оказалось, что она почти не помнит марок машин, зато хорошо помнит устройство кухонных приборов. Я помнил автомобили лучше, но не мог восстановить название половины вещей, которыми пользовался каждый день. Иногда память сохраняла совершенно ненужные подробности. Счастье могла описать рисунок на кружке из своей квартиры, но не вспомнить фамилию человека, с которым несколько лет работала. Я помнил пароль от старого компьютера, хотя сам компьютер и всё, что на нём было, давно не имели никакого значения.

Мы проверяли друг друга постоянно. Как именно выглядели обычные городские светофоры? Сколько было педалей в машине с механической коробкой? Что находилось в обычной аптечке? Как в действительности работал обычный холодильник? Какие государства тогда вообще существовали вокруг нас? Какие войны мы застали? Что ели на завтрак? Какие фильмы оба видели?

Часть наших воспоминаний действительно хорошо совпадала. Часть расходилась настолько, что мы начинали спорить. Иногда выяснялось, что один просто жил в другом месте и сталкивался с другими привычками. Иногда объяснения не помогали. Миллионы лет между исходной жизнью и нынешней сделали память ненадёжной, особенно там, где событие никогда не было важным.

Самым странным оказалось ощущение времени. Для обычного человека XX век был огромной частью недавней истории. Для нас сто лет уже давно перестали казаться большим сроком. Жизнь взрослого человека могла занять несколько десятилетий. Значит, весь XX век укладывался в две-три обычные жизни, если повезёт с возрастом смерти. Первая четверть XXI века — ещё меньше.

Счастье однажды долго считала на пальцах, потом показала: вся известная нам развитая человеческая история занимает ничтожную часть того, что мы уже прожили.

Я сначала хотел поправить её: десять или двенадцать тысяч лет всё-таки большой срок. Потом сам сравнил его с миллионами лет, которые остались за спиной, и спорить не стал. — А до нас ещё почти два миллиона лет, — показала она. — Значит, времени что-нибудь придумать хватает. — Ты это говоришь уже очень давно. — И пока мы действительно что-нибудь придумывали. Счастье согласилась не сразу, но спорить долго не стала.

Другой разговор начался с её записки. Я наконец спросил, кого именно она имела в виду под пятью ненормальными. Первым из названных ею оказался Смерть.

Счастье встречала его дважды. В ранних встречах он ещё не построил ту систему, которую я увидел позднее. Уже тогда главным для него было прекращение собственных перерождений. Он не искал удовольствие в массовых убийствах и не мечтал о разрушении ради самого разрушения. Его раздражало то, что после каждой смерти он снова просыпается в новом теле и вынужден проживать очередную жизнь. Сначала он надеялся решить проблему прямым уничтожением других гоминин: если тел для рождения не останется, возможно, прекратится и сама цепочка.

Я рассказал, чем закончился наш спор. При первой встрече мне удалось показать ему простую вещь: каменным оружием невозможно уничтожить всех людей и близкие виды на планете. Пока он добирается до одной группы, в других рождаются дети. Огромные территории он вообще не успеет проверить. Тогда я объяснил ему XXI век, оружие, способное за короткое время убивать огромное количество людей, и возможность глобальной войны. Счастье несколько секунд смотрела на меня, потом медленно показала: — То есть идею ядерной войны Смерти дал ты? — Я пытался убедить его прекратить резню сейчас. — Получилось у тебя, конечно, очень удачно. — В тот момент это действительно остановило его нынешнее уничтожение групп. — И вместо нескольких десятков он когда-нибудь попробует убить миллиарды. — Если доживём до этого времени, попробуем остановить.

Счастье закрыла лицо ладонью, потом всё-таки рассмеялась. Её раздражало не то, что я сделал тогда, а то, насколько результат соответствовал обычному ходу нашего прогрессорства: решаешь одну проблему и создаёшь следующую, намного крупнее.

Я рассказал о второй встрече со Смертью, когда родился внутри его большой группы. К тому времени он уже не тормозил развитие, а наоборот, ускорял его. Металл, организация, отбор сильных и способных, постоянное расширение группы — всё служило одной далёкой цели. Чем быстрее человечество доберётся до оружия, способного уничтожить почти всех, тем раньше он попробует закончить собственное существование.

Счастье слушала молча, а потом показала, что в одном Смерть последователен: он хотя бы не меняет конечную цель каждую жизнь. Следующим был Сын Голоса.

Здесь она сначала не хотела рассказывать подробно. Я уже встречал его сам и знал, насколько серьёзно он относится к Мудрому Голосу, но о жизни Счастья рядом с ним слышал только от самого Сына Голоса.

Она показала, что он действительно считал её младшей сестрой. Не в переносном смысле и не для удобства управления. Все люди для него были детьми, остальные реинкарнаторы — младшими братьями и сестрой, а сам он обязан был выполнять то, что говорил Мудрый Голос. Большая часть его решений была вполне разумной. Он кормил детей, защищал слабых, учил, собирал большие группы, принимал покорившихся чужаков и мог годами заботиться о людях, которых считал своими. Проблема начиналась там, где Голос требовал чего-то другого.

Счастье всё равно продолжала с ним спорить. Она говорила, что никакого отдельного Мудрого Голоса нет, а он слышит собственные мысли. Сын Голоса пытался объяснять. Даже после объяснений она продолжала спорить. Потом Голос, по его словам, потребовал доказать ей своё существование. Счастье показала костёр, связанные руки и себя внутри. Я уже знал результат, но всё равно переспросил. Счастье молча подтвердила это кивком.

Сын Голоса сжёг её живьём. Не в ярости, не после драки и не потому, что перестал считать своей. Наоборот, до конца говорил, что помогает младшей сестре понять то, чего она пока не понимает. После смерти её тело отдали детям группы.

Я рассказал, как закончилась моя жизнь рядом с ним. Мы прожили вместе много лет. Я помогал учить его людей, спорил редко и действительно стал для него самым удобным из встреченных реинкарнаторов. В последний день он плакал, говорил, что не хочет меня терять, называл лучшим младшим братом, а потом объяснил: Мудрый Голос считает, что в этом теле я уже получил всё необходимое и должен идти дальше. Тяжёлый конец посоха ударил меня по голове раньше, чем я успел решить, смеяться или сопротивляться. Счастье долго смотрела на меня, затем показала: — Всё-таки псих. — Я именно поэтому не стал спорить с твоей запиской. Третьим из её знакомых оказался Вождь.

С ним она прожила долго и вспоминала без ненависти, хотя раздражение сохранилось. Вождь считал её умной, полезной и невыносимо занудной. Причина была простой: Счастье постоянно занималась конкретными людьми. Если ребёнок плохо понимал охоту, она искала другой способ объяснить. Если взрослый хорошо плёл, но не умел учить, заставляла его работать с подростком. Если кто-то обладал необычной памятью или терпением, старалась подобрать дело, где это пригодится.

Вождя подобный подход утомлял. Он смотрел на группу целиком. Его интересовало, кто принимает решения, как распределяются роли, почему одни подчиняются другим, что делать с конфликтами между семьями и как построить порядок, который сохранится после смерти нынешних взрослых. Он мог вытерпеть слабого человека, если тот занимал полезное место в системе, и не собирался тратить месяцы на развитие каждого отдельного ребёнка.

— Он говорил, что я пытаюсь лично переделать всех людей по одному, — показала Счастье. — А людей становится всё больше. — Это вполне похоже на прежнего Вождя. Я видел, как он работал.

Я рассказал о своей встрече с Вождём и о том, насколько быстро тот собирал влияние даже там, где формально не имел власти. Именно это отличало его от Смерти. Смерть держал группу страхом, силой, выгодой и собственной способностью организовывать. Вождь понимал связи между людьми и умел сделать так, чтобы нужные решения начинали поддерживать другие взрослые. Даже в чужой группе он постепенно становился человеком, без которого уже трудно было что-то решить.

Счастье показала, что именно поэтому они с ним постоянно спорили. Она спрашивала: что толку от хорошей структуры, если конкретные люди внутри неё ничего не умеют? Вождь отвечал: что толку от десяти прекрасно обученных людей, если после их смерти всё снова развалится? — Так кто из вас в итоге был прав, если смотреть на результат? — В какой-то части оба. Поэтому он меня и бесил. С этим я согласился. Четвёртого она называла Диким. Эту историю я раньше не слышал.

Тогда Счастье родилась в небольшой группе более примитивных людей, которых я по старой привычке мысленно относил к хабилисам. Она уже успела обзавестись сумкой, составным копьём, шляпой и ножом в ножнах, поэтому при встрече с более крупной группой эргастеров выглядела подозрительно необычно. Люди Дикого заметили это позже. Сначала они просто увидели чужаков, уступавших им ростом и вооружением, и несколько мужчин начали расходиться по сторонам, готовясь окружить группу. Именно Дикий их остановил.

До этого Счастье вообще не обращала на него внимания. Обычный взрослый мужчина, не самый сильный, не вождь, без необычного оружия и особых вещей. Он резко вмешался, оттолкнул одного охотника, приказал остальным не нападать и добился своего. Счастье сразу заподозрила, что перед ней кто-то из наших. Отошла так, чтобы остальные не слышали, показала старый знак узнавания и назвала себя. Дикий ответил на старый знак совершенно правильно.

После этого, по её словам, разговор стал ещё страннее. Но никакой радости при этом он не показал. Не захотел узнать, кого она встречала. Не спросил о технологиях, прошлых жизнях или XXI веке. Сказал, что у него своя жизнь, у неё своя и на этом всё.

Счастье попыталась выяснить причину. Дикий объяснил достаточно ясно: все мы, по его мнению, вредим. Каждая попытка ускорить развитие, принести знание раньше времени или изменить поведение группы вмешивается в естественную эволюцию. Мы отбираем у людей возможность пройти собственный путь и создаём последствия, которых сами не понимаем. Он поэтому ничего не изобретает для своих групп намеренно, не ищет реинкарнаторов и не хочет иметь с нами дел.

Счастье напомнила, что только что он сам изменил естественный ход событий и спас её группу от нападения.

Дикий ответил, что не обязан смотреть, как её убивают у него на глазах, только ради последовательности собственной позиции. После этого показал: скажи спасибо за себя и своих, уходи куда хочешь и больше меня не ищи. — И после этого он просто ушёл и больше ничего не захотел обсуждать? — Он остался со своей группой, а уходить пришлось мне. — Даже поговорить не захотел? — Я попыталась ещё раз вечером. Он показал мне спину и лёг спать.

Я невольно уважал последовательность Дикого больше, чем его вывод. За миллионы лет нам обоим слишком часто приходилось наблюдать, как хорошее решение в одной жизни становилось проблемой через несколько поколений. Но полностью отказаться от вмешательства я бы уже не смог. Само наличие памяти превращало любое моё действие в вмешательство. Даже если я просто выбирал более удобное место для ночёвки, пользуясь знаниями прошлых жизней, группа могла повторить выбор и изменить свой маршрут.