Глава 34. «Долгий путь»

Вид: ранний эргастер

Время: около 1,76 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Начало: западный берег большого озера в Восточной Африке; финал: юго-восток Европы

1

В тот год дочери моей старшей сестры было четыре или пять лет. До большого вылета озёрных мух я воспринимал её прежде всего как маленькую, крепкую и удивительно настойчивую девочку, которая постоянно попадалась взрослым под ноги. Во время вылета у неё появилось имя, сохранившееся потом на много лет.

Мухи появились после нескольких тёплых безветренных дней. Сначала над водой держались небольшие скопления, к вечеру насекомые собирались в такие плотные рои, что разговаривать без широких жестов становилось трудно. Люди ждали этого несколько недель, поэтому корзины заранее подлатали, новые сплели плотнее обычного, а охотники перестали уходить далеко за стадами. Мухи держались у берега недолго, зато за несколько дней их удавалось собрать столько, что часть высушенных лепёшек переживала следующий переход.

Девочка работала маленькой корзиной, которую ей сплела мать. Остальные дети сначала гонялись за особенно густыми клубами, размахивали руками и больше разгоняли насекомых, чем собирали. Она быстро поняла, что выгоднее ждать у кустов, на которые рой садился плотным слоем, а потом проводить корзиной снизу вверх. Мать дважды вытаскивала её из воды за плечо, потому что та заходила всё глубже, стараясь дотянуться до особенно густого роя над камышом. После второго раза девочка дождалась, пока мать отвернётся, обошла взрослых и полезла туда же с другой стороны.

Я сидел на плоском камне и растирал собранных мух вместе с семенами. Живая масса липла к пальцам и ещё шевелилась, когда её высыпали из корзин. Запах был привычным, немного болотным, но после сушки почти исчезал. Девочка принесла очередную добычу, поставила корзину передо мной и сразу потянулась к уже размятой массе. Я ударил её по пальцам, она отдёрнула руку, посмотрела на меня огромными тёмными глазами и через несколько секунд попробовала залезть с другой стороны.

Мать заметила это раньше меня, схватила дочь за затылок, посадила рядом и показала: сначала работа, потом еда. Девочка сжала губы, но спорить не стала: взяла камень, начала давить мух и вскоре снова испачкала ладони по локоть. Потом съела свой первый тонкий комок, не дожидаясь, пока тот подсохнет на нагретой поверхности.

Её мать отличалась от дочери почти во всём. Тяжёлая, широкоплечая, с носом, который в детстве сломали и который сросся заметно в сторону, она не любила долгих угроз, если дело касалось детей. Чужого взрослого, подошедшего к ним слишком близко, женщина могла сначала оттолкнуть и лишь потом выяснять, зачем он приблизился. Из-за носа и этой манеры родичи давно звали её Фн-Мму; по смыслу имя можно было перевести как Кривоносая Буйволица. Она была моей старшей сестрой по матери и за всю жизнь не считала, что мой возраст сам по себе даёт мне право ею командовать.

Через два дня после начала вылета кто-то впервые назвал её дочь Большеглазой Выдрой. Девочка как раз лежала животом на мокром бревне, опустив корзину в воду, и пыталась подвести её под осевший на поверхность рой. Сначала взрослые засмеялись, потом несколько раз повторили сочетание знакомых звуков: короткий зов глаза и звук выдры. Иик-Плучик услышала, подняла голову и сразу отозвалась. К концу сезона старое детское обращение почти исчезло. Имя оказалось точным: глаза у неё действительно были необычно большими, а из воды её приходилось вытаскивать чаще, чем остальных детей вместе взятых.

У большой старой женщины, которая следила за приготовлением пищи, имя было проще. Она двигалась медленно, никогда не торопилась и могла несколько раз переделать чужую работу, если та не совпадала с тем, как делали её мать и бабка. За это её много лет звали Токшл — Черепахой. Спина к старости согнулась, пальцы на правой руке плохо разгибались, но память оставалась такой, что она могла через два сезона напомнить, кто взял у неё ремень и обещал вернуть другой. Молодые ворчали, когда она вмешивалась, а потом всё равно повторяли её способ сушить корни или вымачивать горькие плоды, потому что результат обычно оказывался лучше.

У нашей группы не было постоянного огня, хотя люди хорошо знали, как им пользоваться. Иногда мы приносили тлеющие ветви после природных пожаров и поддерживали угли неделями, но потом дождь заливал укрытие, группа уходила слишком быстро или последний тлеющий кусок оказывался мёртвым утром. Никто из взрослых уже не умел уверенно получить новый огонь без чужого костра или горящего дерева.

Меня это уже почти не удивляло. Пока огонь горел постоянно, добывать его было незачем; умевшие это делать старики умирали, а молодые запоминали лишь общий принцип. Через поколение оставалось знание, что сухую палку надо быстро крутить в другой сухой древесине, но без подходящего дерева, хорошего трута и опыта этого было мало.

К девяти годам мои руки стали достаточно сильными, чтобы не мучить себя десятками бесполезных попыток. Я выбрал сухую древесину, сделал ровное углубление, подготовил волокнистый трут и несколько раз медленно показал взрослым весь процесс. Дым появился быстро, а когда тёмная древесная пыль собралась в маленький горячий комок, я переложил её в трут и раздул до пламени.

Фн-Мму первой сунула ближе сырой кусок мяса, мужчина рядом принёс ещё древесины, дети полезли смотреть и получили по рукам. Токшл, которая до этого сидела в стороне, внезапно оттолкнула молодую женщину от плоского камня, дождалась, пока поверхность прогреется, и стала распоряжаться приготовлением мух так уверенно, будто наш костёр горел здесь всю её жизнь.

Она разделила густую массу на лепёшки вдвое тоньше тех, что мы обычно сушили на солнце. Одну положила на самый горячий край, другую дальше, третью несколько раз перевернула пальцами через лист. Когда молодой мужчина попытался снять свою раньше, Токшл ударила его по кисти и вернула лепёшку обратно. Потом принесла термитов, прогрела их целиком, только после этого растёрла и смешала с семенами. Я наблюдал за ней до тех пор, пока не стало ясно, что это не случайная импровизация.

Когда я спросил, кто её научил, Токшл показала женщину, потом очень старую женщину, потом снова себя маленькой: речь шла о бабке. Я уточнил про огонь, и старуха разыграла знакомую последовательность: огонь горит, женщины готовят, потом огонь исчезает, бабка остаётся. Сама Токшл в детстве постоянного огня уже не помнила, но рецепты сохранила настолько подробно, что спорила о толщине лепёшек и времени прогрева отдельных насекомых.

Когда-то среди её предков мог жить ещё один человек вроде меня, но для объяснения это не требовалось. Обычные люди тоже сохраняли полезные действия. Рецепт повторяли каждый сезон сотни раз, тогда как добывать новый огонь при постоянно поддерживаемом костре можно было всего несколько раз за жизнь; поэтому приготовление пищи оказалось легче передать детям, чем редкий способ снова получить пламя.

Камень обрабатывали постоянно, поэтому навык редко исчезал целиком, но менялся от группы к группе настолько сильно, что иногда соседи, жившие в одном дне пути, делали совершенно разные орудия. Наши взрослые в основном раскалывали подходящую гальку, снимали несколько хороших отщепов и пользовались ими, пока кромка работала. Крупное ядрище после этого часто бросали. В нескольких соседних группах я уже видел другое: люди не только получали острый край, но и заранее меняли форму всего большого камня, обрабатывали его с двух сторон и оставляли удобную для руки часть.

Это давно не удивляло меня: за несколько предыдущих жизней мне попадались группы, где подобные орудия были обычными. Ещё раньше я сам сотни раз показывал двустороннюю обработку, умирал, рождался в другом месте и снова встречал людей, владевших ею без всякой связи с моей нынешней жизнью. Одни приёмы сохранялись, другие упрощались или исчезали, а затем их заново перенимали у соседей. К нынешнему времени большие двусторонние орудия уже не принадлежали ни одному из тех, кто когда-то первым показал их своей группе.

У нас лучше всех камнем работала молодая женщина с широкими ладонями и короткими сильными пальцами. Она почти никогда не повторяла движение сразу после показа. Сначала смотрела, потом брала заготовку, поворачивала её в руках, откладывала и возвращалась позже. Другие дразнили её за эту привычку, сравнивая с ночной птицей, которая сидит неподвижно, прежде чем броситься вниз. Широкие ладони добавили второй устойчивый признак, и постепенно за ней закрепилось имя Пак-Хуу — Широколадонная Сова.

Я несколько раз пытался учить её так, как учил молодых в других жизнях, и каждый раз получал раздражённый взгляд. Если я брал её кисть и исправлял угол удара, Пак-Хуу вырывала руку и могла вообще уйти. Когда вместо этого я делал два соседних скола, один удачный, другой плохой, и давал сравнить результат, она сидела над камнями столько, сколько требовалось, а потом воспроизводила нужное движение сама.

Пак-Хуу слишком рано пыталась сделать острый край и снимала слишком много камня там, где толщина заготовки ещё была нужна для следующих ударов. Через год она перестала начинать с кромки, а ещё через год уже выбирала гальку по будущей форме, а не только по качеству породы. Её орудия не были похожи на мои точные копии: она держала камень иначе, оставляла более толстое основание и снимала длинные сколы с той стороны, которая лучше ложилась под её ладонь. Пак-Хуу уже делала свою работу и могла объяснить её другим без моего участия.

Пока мы занимались камнем, вода вокруг год за годом поднималась. Вначале изменения замечал в основном я, потому что сравнивал места через несколько сезонов. Небольшая сухая площадка, где дети играли во время первого запомнившегося мне вылета мух, через два года оставалась мокрой почти до конца сезона, затем там появилась полоса осоки, а ещё через год мы перестали разделывать на ней туши, потому что ноги вязли в грязи.

Один год был дождливым, другой ещё дождливее, потом несколько месяцев становилось суше, и взрослые решали, что вода наконец уходит. Фн-Мму каждый раз возвращалась проверять старые места и ругалась, если я предлагал перенести часть укрытий выше. Один из моих старших родственников был самым тяжёлым мужчиной в группе и хуже остальных переносил любую уступку территории. В спорах с соседями он не любил обходов: если угрозы не помогали, шёл прямо на ближайшего мужчину и заставлял того либо отступить, либо начинать драку. За годы такая манера стала для всех привычной, и его давно звали Хррф — Носорогом. Пока на земле можно было спать, Хррф не видел причины отдавать её воде.

К тринадцати годам спорить со мной стало сложнее. Не потому, что я вырос настолько сильным. Хррф всё ещё мог поднять меня за плечо и отшвырнуть в сторону, если бы захотел. Но огонь горел уже несколько лет, Пак-Хуу учила молодых делать большие двусторонние орудия, у большинства взрослых появились нормальные сумки и ремни, несколько охотников пользовались составными копьями. Я успел сделать простые копьёмёталки и несколько боло, а после особенно неприятной схватки с крупной кошкой мы начали надевать на охоту многослойные куски выделанной кожи на грудь, плечи и предплечья.

Изменились и укрытия: раньше во время дождя люди просто искали подходящее дерево, навес или клали сверху ветви. Теперь на знакомых стоянках оставались каркасы из жердей, а крыши мы покрывали связанными пучками травы и камыша. Некоторые получались достаточно плотными, чтобы внутри можно было спать даже под долгим дождём. Хррф издевался над моими первыми постройками, пока однажды не провёл сухую ночь внутри, когда его прежнее место под деревом превратилось в лужу. После этого он продолжил смеяться, но следующую крышу помогал связывать сам.

Именно в тот год вода пришла намного выше обычного. Дождь начался рано и почти не прекращался. Небольшие русла, которые прежде пересыхали за несколько дней, оставались полными. Нижние кормовые участки исчезли под мутной водой, а стада всё чаще обходили наш район выше по склонам. Мы переносили стоянку трижды за один сезон. Последнее место оказалось в лесу, куда раньше заходили в основном за плодами и древесиной.

Хррф ещё несколько дней спускался проверять нижнюю землю. Каждый раз возвращался мокрым до живота и всё злее швырял на землю бесполезные ветки, которыми отмечал глубину. Когда вода дошла до развилки дерева, возле которого он много лет спал в сухой сезон, спор закончился без слов. Он принёс свою шкуру наверх и больше вниз не ходил.

Ночью ливень усилился, гром почти не прекращался, ветер гнул верхушки, а вода текла между нашими укрытиями сплошными ручьями. Мы сидели под крышами, прижав к себе детей и вещи. Огонь пришлось разделить на несколько костров и укрыть со всех сторон, чтобы потеря одного не оставила нас без остальных.

Молния ударила неподалёку настолько резко, что несколько человек одновременно пригнулись. Сначала я увидел только белый свет между стволами, потом услышал треск, а ещё через некоторое время почувствовал запах дыма. Это было странно после недель дождя. Я вышел из-под крыши и прошёл к краю стоянки. За деревьями уже горела верхняя часть старого сухого ствола, а ниже огонь переходил на скопление мёртвых ветвей, которые лежали под густой кроной и промокли меньше остального леса.

Если бы ветер дул в другую сторону, мы могли просто отойти, но сейчас он нёс дым и огонь к стоянке. Пламя распространялось неровно: гасло на мокрой земле, снова поднималось на сухостое, перебрасывалось через кусты. Дым добрался до нас намного быстрее самого огня: сначала защипало глаза, потом дети начали кашлять, а через некоторое время дышать стоя стало труднее, и взрослые пригибались ближе к земле.

Уходить вверх по склону означало идти навстречу огню. В стороны лес тоже уже затягивало дымом. Ниже начиналась вода, от которой мы последние недели отступали. Хррф показал на северный склон, но там ветер уже прогнал серую полосу между деревьями. Фн-Мму держала Иик-Плучик за плечо; девочка вырывалась не потому, что хотела убежать, а потому что кашляла и пыталась закрыть лицо обеими руками.

Я посмотрел на наши крыши и понял, что свободным осталось только одно направление — вниз, в затопленную низину. Несколько секунд ушло на то, чтобы объяснить взрослым, зачем я режу крепление ближайшей хижины; Пак-Хуу поняла первой, сорвала другой ремень, дёрнула связанный пласт камыша вниз и начала складывать его вдвое.

Мы ломали жилища быстрее, чем когда-то строили. Большие связанные маты складывали слоями вокруг длинных жердей, поверх добавляли пучки сухой изнутри травы и стягивали ремнями. Плотам не требовалось выдерживать взрослого над водой: достаточно было удержать ребёнка, сумку с трутом и часть вещей, пока взрослые плывут или идут рядом.

Хррф перестал спорить, когда дым стал таким густым, что ближайшие деревья перестали быть видны. Он поднял два связанных мата, понёс вниз и первым шагнул туда, где ещё утром вода доходила ему до колен, а теперь поднялась почти до пояса. Фн-Мму положила Иик-Плучик на один из малых плотов, привязала к жерди сумку и сама вошла рядом.

Первые десятки шагов оказались легче, чем я ожидал. Между стволами течение почти не чувствовалось, дно оставалось твёрдым, а дым над водой был немного реже. Дальше склон ушёл вниз, и я перестал доставать ногами, ухватился за край связки и поплыл. За спиной трещали деревья, впереди люди кричали друг другу, чтобы не потеряться, хотя многих уже нельзя было увидеть.

Бегемотиха появилась справа между двумя затопленными стволами. Сначала над водой показались только глаза и ноздри. Потом животное поднялось на более мелком месте, и я увидел рядом маленькую голову детёныша. Самка развернулась к нам, несколько раз коротко открыла пасть и двинулась вперёд. Детёныш попытался уйти в другую сторону, она тут же вернулась к нему, подтолкнула мордой и снова стала между ним и людьми.

Когда Хррф поднял копьё, я успел ударить его по древку и показать влево, где между деревьями открывался проход. Он оскалился на меня, но в этот момент бегемотиха рванула. Вода перед ней поднялась, ближайший плот качнуло, Иик-Плучик свалилась в воду. Фн-Мму нырнула вслед раньше, чем я добрался до них. Хррф ткнул копьём в морду животного, не попал и едва успел отскочить за ствол. В этот момент детёныш снова отстал, самка развернулась к нему, и этого хватило. Я закричал всем уходить влево и сам потащил ближайшую связку за жердь. Несколько взрослых продолжали держать копья в сторону бегемотихи, но перестали перекрывать ей путь к глубокой воде. Фн-Мму вынырнула, одной рукой удерживая дочь за волосы. Иик-Плучик закашлялась, вцепилась в мат и больше не пыталась спорить ни с кем.

Когда между нами и детёнышем образовался свободный проход, самка перестала идти за людьми. Она толкнула малыша вперёд, прошла следом и вскоре скрылась в более глубокой протоке. Хррф ещё долго смотрел туда с поднятым копьём, потом опустил его и молча помог Фн-Мму закрепить дочь на плоту. После этого мы двигались медленнее и длинными жердями проверяли глубину, связанные плоты передавали от человека к человеку, детей держали ближе к середине. Дым постепенно оставался позади, зато вода становилась глубже. В одной протоке Хаарр, молодой охотник, которого звали Гепардом за скорость, шагнул с корня прямо в яму. Он вскрикнул и почти целиком ушёл под воду; рядом поднялись брызги, а тело резко дёрнулось в сторону. Крокодил держал его за голень, а Хаарр успел схватиться за корень обеими руками, а двое мужчин повисли на его плечах. Я ударил копьём в голову животного, лезвие скользнуло по твёрдой коже. Пак-Хуу ткнула ниже, в мягкое место у пасти. Крокодил резко дёрнулся, отпустил ногу и ушёл в мутную воду так быстро, что второй удар пришёлся уже в пустоту.

Зубы пробили икру с двух сторон; одна из костей, похоже, уцелела, но Хаарр не мог наступать на ногу. Мы уложили его на плот, перетянули раны чистыми полосами кожи и продолжили двигаться, потому что оставаться в воде возле крови было ещё хуже.

К вечеру дождь ослаб, и мы выбрались на длинную каменистую гряду, которая поднималась над водой всего на несколько человеческих ростов. Здесь почти не было горючего, а дым от пожара проходил южнее. Люди падали на мокрую землю, кашляли, вытряхивали воду из сумок и считали детей. К этому времени мы потеряли двух взрослых и одного ребёнка, ещё несколько человек были ранены. Огонь сохранился только в одном свёртке с тлеющей древесиной, который женщина несла на плоту под двумя слоями кожи.

На следующий день пожар ещё дымил на склоне, а вода вокруг гряды не начала спадать. Через три дня положение почти не изменилось. Мы сходили к прежней территории по краю затопленного леса и увидели, что возвращаться пока некуда. Нижние стоянки скрылись под водой, часть верхнего леса выгорела, звери ушли, а земля между ними превратилась в грязь и протоки.

Хррф долго стоял в воде возле места, где раньше начиналась наша сухая тропа. Потом поднял одну из уцелевших жердей, проверил глубину и бросил её. За все годы, что я его помнил, он всегда спорил за землю до последнего, но теперь даже он больше не говорил о возвращении, и нам пришлось искать другой участок.