Вид: ранний Homo habilis

Время: около 2,03 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Африка, район Илерета, восточная часть бассейна древнего озера Лореньянг, территория современной северной Кении

1

Третий сосуд треснул ещё до того, как я успел снять с него горячие угли. Щербатый услышал сухой щелчок раньше меня, отдёрнул руку и довольно оскалился. Он с самого начала считал мою затею бесполезной, и новый треснувший горшок его только порадовал.

Он уже несколько дней не понимал, зачем мы продолжаем возиться с вещью, которая так легко ломается. Воду можно было принести в скорлупе большого птичьего яйца, мясо поджарить на углях, клубень сунуть в горячую золу. Всё это давало понятный результат сразу, тогда как сосуд требовал сначала найти подходящую глину, убрать крупные включения, несколько раз промять её, сделать основание, нарастить стенки, разгладить их, высушить в тени и только после этого осторожно обжечь. Ошибка на любом этапе могла оставить от нескольких дней работы такой же бесполезный обломок, какой сейчас лежал перед нами.

Щербатый потянулся к ещё горячей половине горшка, и я успел ударить его по пальцам раньше, чем он обжёгся. Я показал знакомым жестом, что нужно ждать. Он оскалился, но руку убрал: спорить со мной ему нравилось заметно больше, чем лечить ожоги.

Тонкая сидела по другую сторону небольшого очага и рассматривала второй сосуд. Я начал сушить его на день раньше, поэтому поверхность уже стала равномерно светлой. Она провела пальцем вдоль стенки, остановилась возле едва заметной вмятины и вопросительно посмотрела на меня. Я показал, что дефект плохой, но не обязательно погубит сосуд, потом указал на расколотый горшок и повторил знакомую связку: слишком быстро, слишком сухо. Тонкая перевела взгляд на обломки и на кору, которой мы прикрывали сырую глину от прямого солнца.

Через несколько минут она сама поправила кору над маленькой чашей, которую лепила для себя. Щербатый заметил это, фыркнул и ушёл к мясу. Значит, хотя бы необходимость медленной сушки Тонкая поняла.

На следующее утро выяснилось, что поняла она по-своему. Раз медленная сушка не даёт чаше треснуть, решила Тонкая, толстая стенка должна быть ещё надёжнее. Её чаша получилась почти вдвое тяжелее моей, и хозяйка явно ею гордилась. Я показал на толщину стенки, потом на влажную глину внутри, на огонь и на трещину, которая появится позже. Тонкая внимательно следила за руками, повторила несколько знаков, а потом обхватила чашу ладонями и уверенно показала: крепкая.

Слово она понимала, а причину — нет. Через два дня толстая чаша лопнула во время обжига, хотя Тонкая почти точно повторила всё, что видела у меня.

Я слишком долго жил среди таких людей, чтобы после одной ошибки объявлять их неспособными думать. Тонкая была наблюдательнее половины группы. Она первой замечала перемену ветра, раньше меня видела, когда стадо начинало тревожиться из-за скрытого хищника, и однажды нашла воду там, откуда я уже собирался уходить. Знакомую работу она запоминала после нескольких повторов и потом могла долго выполнять её без подсказки. Хуже было другое: если в начале что-то менялось, Тонкая часто продолжала делать дальше всё так, как привыкла, хотя теперь следовало изменить и следующие действия.

С этим я сталкивался уже миллионы лет. Сначала мне казалось, что достаточно показать полезную вещь. Потом я надеялся, что многократное повторение закрепит навык. Ещё позже рассчитывал на простую выгоду: если людям стало легче жить, они сами будут учить детей. Но я видел слишком много посадок, о которых забывали после нескольких сытых сезонов, ловушек, которые переставали чинить, и способов готовить пищу, исчезавших вместе с последним человеком, знавшим всю работу от начала до конца.

Иногда всё получалось заметно лучше. Дети учились у взрослых, потом показывали то же своим детям, и несколько поколений продолжали делать это без моего участия. В предыдущей жизни я даже видел посадки, которыми занимались люди, никогда не учившиеся у меня лично. Значит, сложную работу всё-таки можно было передать через несколько поколений. Я хотел понять другое: почему в одной группе дети сохраняют почти всё, а в другой достаточно забыть два промежуточных действия, и через поколение никто уже не умеет делать так же хорошо.

Щербатый вернулся к вечеру, когда я выбирал из остывших обломков плоские куски, пригодные хотя бы как подставки. Он принёс длинную кость с остатками мяса и протянул её мне. Никакого извинения за утренний спор в этом не было: сегодня ему достался хороший кусок, и он решил поделиться, а через неделю тот же Щербатый мог попытаться вытеснить меня от лучшей туши, если рядом окажутся подходящие союзники.

Так жила вся нынешняя группа. У мужчин существовали свои отношения статуса, у женщин — свои, а поддержка между взрослыми менялась в зависимости от конкретного спора. Крепкий стоял высоко, хотя редко начинал драки. Он был тяжелее большинства взрослых, не сразу приходил в возбуждение и мог несколько минут терпеть толчки, которые Щербатый воспринял бы как немедленный вызов. Если же Крепкий решал вмешаться, его масса и спокойная настойчивость обычно быстро меняли поведение остальных. Щербатый был старше, легче и болезненно следил за любым признаком неуважения. Иногда они поддерживали друг друга, особенно против молодых самцов, а иногда Щербатый сам проверял Крепкого, когда чувствовал за собой достаточную поддержку.

Прыгун, молодой и жилистый, почти никогда не оставался там, где начинался конфликт. Ожидание делало его беспокойным: он переступал с ноги на ногу, уходил в сторону и во время настоящей драки нередко оказывался сбоку от противника раньше, чем тот успевал заметить обход. Ровный занимал низкое положение и, насколько я мог судить, не пытался это менять. Лучшее мясо доставалось ему редко, зато он почти не тратил силы на постоянные проверки статуса и чаще других мужчин держался возле женщин с маленькими детьми. Малыши охотно лезли к нему на руки, потому что Ровный терпел их возню и не отбирал любую найденную ими еду только потому, что был сильнее.

Тонкая среди женщин стояла достаточно высоко не благодаря физической силе. Она вовремя уходила из невыгодных споров и хорошо выбирала, кого поддержать. Несколько раз я видел, как более тяжёлая самка уступала ей место возле пищи не из страха перед Тонкой, а потому, что рядом уже оказывались две женщины, которым сегодня было выгодно поддержать именно её.

Долгих постоянных союзов у нас почти не было. Люди помнили помощь, обиды, родство, спаривание, совместную добычу и десятки мелких столкновений. Сегодня двое могли вместе давить на третьего, а через несколько дней уже спорили между собой. Я знал такие отношения не хуже знакомых мест на берегу.

У большого озера я жил и раньше, хотя не в нынешнем теле и не с этими людьми. Я знал места, где мягкая земля обваливалась под ногами, спокойные заводи, возле которых опасно наклоняться к воде, заросли, куда к вечеру сходились птицы, и открытые участки, через которые в разные сезоны проходили стада. Сам водоём от жизни к жизни менялся: берег отступал и снова приходил, русла смещались, знакомая низина через несколько поколений превращалась в болото. Окрестности мне заново изучать не требовалось. Зато своё нынешнее тело я чувствовал постоянно и хорошо помнил, насколько иначе двигался, когда жил ранним эргастером.

Нынешний Homo был небольшим по массе и росту, особенно по сравнению с ранними эргастерами, в телах которых я уже жил. Руки оставались очень сильными, предплечья — относительно длинными, кисти хорошо держали ветки, камень и тяжёлые предметы. Я легко забирался туда, куда в более позднем человеческом теле полез бы только при необходимости. Но по земле мы ходили постоянно, а таз, спина и стопы при каждом шаге работали уже совсем не так, как у австралопитеков.

Тела ранних эргастеров я тоже знал не по костям и реконструкциям. Я несколько раз жил в них. Более длинные относительно туловища ноги давали другой шаг, идти по открытой местности было легче, а руки были короче относительно тела. Поэтому нынешняя анатомия не удивляла меня. Я просто очень хорошо чувствовал разницу.

Я знал, что до моей первой человеческой жизни ещё около двух миллионов лет. Пока же возле моих ног лежал треснувший сосуд, который никто в группе, кроме меня, ещё не умел делать надёжно.

2

Единственный уцелевший горшок не соответствовал даже моим скромным требованиям: одна сторона заметно выпирала, край шёл волной, а на дне после обжига появилась мелкая сетка трещин. Но воду он держал. После этого отношение группы к моим горшкам быстро изменилось.

Я поставил сосуд между камнями, налил воды и положил внутрь несколько кусков жёсткого мяса. Крепкий сначала не понимал, зачем портить водой нормальную пищу, Щербатый выражал недовольство ещё откровеннее, а дети несколько раз пытались сунуть пальцы в нагревающийся горшок. Когда вода закипела, отгонять пришлось уже взрослых: движение пузырей внутри неподвижной ёмкости было новым и привлекало сильнее моих предупреждений.

Через некоторое время мясо размягчилось. Я вынул кусок заострённой палкой, дал ему остыть и протянул Крепкому. Он прожевал, ещё раз посмотрел на горшок, взял второй кусок и после этого потерял интерес к объяснениям. Щербатый подошёл сразу следом, а к вечеру никто из взрослых уже не спорил с тем, что сосуд полезен.

На следующий день Тонкая принесла жёсткие клубни, которые обычно долго жевали или запекали в золе. После варки они стали мягче. Потом кто-то попробовал семена, и женщина со старыми повреждёнными зубами получила густую тёплую пищу, которой смогла съесть значительно больше обычного. В нескольких местах я ещё и кипятил воду перед питьём. Причину болезней объяснить окружающим было невозможно, но они видели, что в сомнительных водоёмах я сам поступаю именно так, и часть группы постепенно перенимала привычку.

Через несколько недель горшок перестал быть моей странностью: Крепкий хотел отдельный сосуд, Тонкая лепила новый для себя, две женщины рядом с ней требовали показать то же самое, а Щербатый не собирался ждать, пока остальные получат преимущество. Даже Ровный однажды принёс ком хорошей глины, положил передо мной и указал сначала на женщину с малышом, потом на воду.

Когда я начал учить сразу нескольких людей, различия между ними стали видны гораздо лучше. Крепкий хорошо чувствовал глину руками, но быстро терял интерес к работе, если результат можно было увидеть только через несколько дней. Щербатый наращивал стенку быстрее всех и каждый раз оставлял неровности: возвращаться и исправлять уже сделанное он не любил. Тонкая старательно повторяла всё по порядку, но после собственной неудачи решила исправить её слишком буквально и в следующей чаше сделала тоньше не только стенки, но и основание.

Лучше остальных неожиданно справилась Хриплая, взрослая женщина, которую я раньше замечал главным образом из-за низкого сиплого голоса. Она не была особенно наблюдательной и несколько раз забывала отдельные движения, зато не стеснялась снова смотреть, как работаю я. Её второй сосуд не треснул ни при сушке, ни при обжиге, хотя край получился таким кривым, что крышка на нём никогда бы не удержалась.

Хабилисы вполне могли запомнить длинную последовательность действий. Трудность начиналась там, где отдельное действие не давало понятной пользы сразу. Человек помнил, что сырой сосуд надо оставить в тени, но если не понимал причину, в холодный или пасмурный день легко решал, что ждать незачем. После нескольких таких изменений горшок делали почти как я показывал, только трескался он гораздо чаще.

То же самое я много раз видел с посадками. Несколько поколений могли ухаживать за полезными растениями возле стоянки, особенно если еды не хватало. Потом приходили сытые годы. За растениями следили реже, дети видели уже не всю работу, а их дети просто находили возле стоянки знакомые съедобные побеги и не знали, кто когда-то их туда принёс. Никто для этого не должен был внезапно поглупеть. Достаточно было забыть несколько действий, польза которых становилась заметна не сразу.

Поэтому один удачный горшок меня давно не убеждал. Важно было другое: сможет ли человек сделать новый, когда меня рядом не будет и никто не поправит ошибку. Сейчас я хотел добиться хотя бы этого от кого-нибудь в нынешней группе.

Пока дело шло довольно плохо. Из пяти сосудов обычно выживал один, иногда два, и даже удачную работу тот же человек далеко не всегда повторял со второй попытки. Но хабилисы не бросали занятие: варёное мясо, мягкие клубни и большая ёмкость для воды им нравились слишком сильно.

Страусиная скорлупа оставалась легче и удобнее в дороге, а хороший горшок нельзя было швырять на землю или долго таскать среди камней. Я и не пытался доказать, что керамика должна заменить всё прежнее. Скорлупу брали в дорогу, тяжёлые сосуды оставляли возле стоянки и использовали там, где они были удобнее.

Именно в это время у воды появились чужие, и я впервые за эту жизнь смог сравнить хабилисов и эргастеров рядом, в одной и той же ситуации.

3

Тонкая заметила их раньше меня. Она резко прекратила очищать клубень, посмотрела поверх моего плеча и тихо выдала предупреждающий сигнал, после которого ближайшие женщины сразу начали подтягивать детей к себе.

По другой стороне мелкой протоки двигалась группа примерно нашей численности. Сначала я различал только людей и длинные предметы в руках, затем стало видно, что несколько взрослых несут копья. Крепкий без суеты поднялся и занял место впереди, Щербатый оказался рядом почти сразу, а Прыгун, как обычно, начал смещаться в сторону ещё до того, как кто-нибудь решил, понадобится ли обход.

Чужие ответили почти так же. Дети и часть женщин ушли назад, несколько мужчин подошли ближе к воде, в свободных руках появились камни, копья развернули наконечниками вперёд. Нападать пока никто не собирался: нас было примерно поровну, и обе стороны понимали, что из-за места у воды можно получить тяжёлые ранения и ничего не выиграть.

Когда расстояние сократилось, я перестал смотреть на оружие и начал рассматривать тела. Чужие были выше большинства моих людей. Ноги относительно туловища казались длиннее, руки — короче, а в том, как молодые мужчины несколько раз быстро меняли позицию на открытом участке, я узнавал движение, знакомое по собственным прежним телам.

Перед нами стояли ранние эргастеры. В этой части мира и в это время встреча не казалась мне невозможной: за прошлые жизни я уже видел, насколько близко могли существовать разные линии Homo. Однако сейчас впервые за очень долгое время у меня была возможность сравнить их почти одновременно, не по памяти и не через десятки тысяч лет между рождениями.

Мои хабилисы рядом с ними вовсе не выглядели беспомощными. Крепкий был тяжелее некоторых чужих мужчин и уверенно держал копьё. Щербатый мгновенно замечал угрозу. Тонкая уже посмотрела, куда можно увести детей. Мы знали этот берег лучше чужих, и если бы молодые эргастеры побежали по сухой на вид корке возле протоки, несколько человек могли бы по колено увязнуть в грязи.

Обе группы умели жить в этих местах и явно не собирались уступать друг другу только потому, что одна относилась к более древнему виду. Разницу я видел в телах, движениях и в том, как люди держались рядом со своими.

Сильного взрослого впереди я мысленно назвал Длинным. Он не кричал громче остальных и не пытался первым сократить расстояние, зато каждый раз, когда кто-то из наших смещался ближе к определённым женщинам и детям, Длинный без команды оказывался между ними. Рядом держалась взрослая самка со старым шрамом на плече. Шрамная следила прежде всего за тремя детьми и реагировала на приближение к ним заметно резче, чем на угрозу другим.

Более старый мужчина, получивший у меня обозначение Тихий, несколько раз касался плеч молодых и возвращал их назад, когда возбуждение начинало расти. Один из этих молодых, Крикливый, явно получал от самой демонстрации больше удовольствия, чем было полезно группе. Он раскачивал копьё, выкрикивал угрозы и каждый раз задерживался на полшага впереди, пока Тихий снова не заставлял его отступить.

Меня больше заинтересовало, кто возле кого держится. Длинный снова и снова возвращался к одним и тем же женщинам и детям. Тихий явно мог влиять на Крикливого. Ещё несколько взрослых держались своей компанией, но при угрозе сразу присоединялись к остальным. У хабилисов родство, материнские связи и привычная взаимная поддержка тоже были, только союзы взрослых чаще менялись от одного спора к другому. У эргастеров я уже заметно чаще видел несколько взрослых и детей, которые держались вместе независимо от сегодняшней ссоры.

Если ударить одного молодого эргастера, за него могли полезть не только сегодняшние друзья, но и родственники, с которыми он держался годами. Те же взрослые вместе присматривали за детьми, приносили друг другу пищу и вмешивались в опасность. Но старое убийство они тоже помнили годами и могли так же дружно мстить за своего.

Пока я рассматривал взрослых, один подросток возле Тихого смотрел на меня. Позже я узнал его имя, но в тот момент он был просто худым длинноногим юнцом, слишком любопытным, чтобы прятаться за старшими, и достаточно осторожным, чтобы не подходить первым.

Мы стояли друг напротив друга всё дольше, но никто не решался начать бой. Крепкий держал копьё перед собой и следил прежде всего за Длинным. Тот отвечал тем же. Щербатый и Крикливый продолжали обмениваться угрозами, однако оба пока оставались за спинами более спокойных взрослых.

4

Нынешней гортанью некоторые эргастерские звуки я произносил хуже, поэтому часть заменял жестами. Для простого разговора этого хватало. Я опустил копьё, показал, что нападать не собираюсь, и передал: нам нужна вода; к детям мы не подойдём; наберём воду и уйдём.

У чужих сразу стало тише. Длинный перестал раскачивать оружие, Тихий замер с поднятой рукой, а Крикливый уставился на меня и опустил наконечник немного ниже. Мои не поняли, что именно я сказал, но заметили реакцию эргастеров и теперь следили не только за ними, но и за мной.

Первым ответил Тихий: вода нужна им тоже; к их детям мы не подходим; после этого они уйдут. Я подтвердил условия и показал своим оставаться на месте. Тонкая повторила запрет приближаться к детям и сразу указала на ближайший берег, куда собиралась отвести женщин после воды. Её ответ был разумным и точным, только относился к тому, что нужно сделать сейчас.

Я добавил: сначала набираем воду, потом отходим к деревьям; если чужие раньше времени пойдут к детям, зовите Крепкого. Тонкая поняла воду, детей, Крепкого и опасность. Тогда я заменил Крепкого Ровным, а чужих мужчин — двумя женщинами, оставив прежнее правило. Тонкая посмотрела на мои руки и снова спросила, что именно теперь должен сделать Ровный.

С Тихим я попробовал иначе. Крикливый и Щербатый уже несколько раз обменялись угрозами. Я показал: если один пойдёт вперёд, второй почти наверняка ответит, поэтому лучше заранее удержать обоих. Старик посмотрел на молодых и тут же переставил их в своём ответе: даже если первым двинется Щербатый, Крикливого всё равно надо остановить. Я назвал одних людей, он заменил их другими, но понял, что должно произойти.

Подобное я замечал уже давно. За множество жизней я даже прикидывал, сколько разных сообщений обычно понимают люди каждого вида. У австралопитеков у меня выходило примерно восемьдесят-сто. У хабилисов — чаще около ста пятидесяти-двухсот, если считать не только звуки, но и устойчивые жесты, щелчки и знакомые сочетания. Точных чисел здесь быть не могло; я просто много раз жил среди них и со временем начал примерно понимать, насколько богат их обычный обмен.

Хабилису этого хватало для довольно сложных сообщений: показать, куда ушёл зверь, напомнить, кто раньше поступил плохо, попросить принести предмет, позвать конкретного человека, отвести ребёнка в нужное место, выполнить знакомую работу после другой. Я встречал и особенно способных хабилисов, которые сами находили новое применение старому приёму. Тонкая, например, знала животных и местность лучше многих молодых эргастеров, стоявших сейчас на другом берегу.

Но с эргастерами мне всё чаще хватало одного объяснения. Я менял человека, предмет или место, а они всё равно понимали, что делать дальше. Хабилису чаще приходилось заново показывать новый случай. Я хорошо помнил эту разницу и по собственным прежним жизням: в теле эргастера мне было проще удерживать не только отдельные действия, но и то, почему одно должно следовать за другим.

Крикливый неожиданно выкрикнул в сторону Щербатого короткий знак. Щербатый точного значения знать не мог, но сразу напрягся по тону и выражению лица, тогда как мне слово было знакомо: «грязный».

Очень давно этот знак означал прежде всего настоящую грязь на теле или еде. Позже австралопитеки и хабилисы начали так называть человека после неприятного поступка — примерно в смысле «плохой» или «подлый». Но сейчас Щербатый был чист и в эту минуту вообще ничего не сделал Крикливому.

Щербатый оскалился и ответил угрозой. Тихий тут же ударил молодого по плечу и оттеснил назад. Крикливый сопротивлялся и при этом явно наслаждался тем, что добился реакции. Он назвал Щербатого «грязным» не потому, что хотел что-то о нём сообщить. Он просто хотел его оскорбить.

5

Мы набирали воду почти час, продолжая следить друг за другом, а потом обе группы не спешили расходиться. Оружие оставалось рядом, но после первых понятных обменов люди уже больше рассматривали чужаков, чем пытались их напугать.

Эргастерские дети приблизились первыми, хотя Шрамная не позволила им подойти вплотную. Несколько подростков сели так, чтобы видеть наши горшки, а наши дети рассматривали длинные чужие копья. Женщины тоже изучали друг друга. Взрослые мужчины сохраняли расстояние и удобные позиции, постепенно переходя от демонстрации угрозы к обычному наблюдению.

Я снова смотрел, кто к кому держится. Крепкий сегодня защищал Щербатого, а через несколько дней мог сам с ним сцепиться. Тонкая часто держалась рядом с двумя женщинами, но в другом споре одна из них могла поддержать её соперницу. Ровный помогал детям разных матерей и ни с кем не держался постоянно. У эргастеров некоторые связи выглядели устойчивее. Длинный снова и снова возвращался к одним женщинам и детям, Шрамная особенно резко защищала трёх конкретных молодых, а Тихий заметно влиял на Крикливого. Ещё несколько взрослых и детей тоже почти всё время держались вместе и при опасности подходили к остальным.

До семьи моего времени здесь было очень далеко. Но внутри большой группы уже ясно выделялись несколько устойчивых групп родственников. Одни и те же взрослые держались возле одних и тех же детей, вместе отгоняли чужих и помогали своим. После ссоры двух взрослых эти связи не исчезали на следующий день. У эргастеров я видел такое всё чаще.

Самое интересное вскоре произошло среди детей. Маленькая эргастерка заметила птицу в мелководье, поднялась и несколько раз пробежала по берегу, размахивая руками. В одном этом ничего необычного не было: животным подражали и намного более древние приматы.

Потом девочка остановилась перед другим ребёнком, указала на себя и показала что-то вроде «я маленькая птица». Мальчик секунду смотрел на неё, развёл руки шире и ответил: «я большая птица». Девочка тут же побежала от него, а третий ребёнок вмешался уже не из-за настоящей птицы в стороне. Он принял игру и начал помогать маленькой птице убегать от большой.

Через минуту четверо детей уже играли в одно и то же. Один прятался, другой нападал, девочка падала, поднималась и снова становилась маленькой птицей. Настоящая птица вскоре улетела, а дети даже не посмотрели ей вслед.

Наши дети смотрели с интересом. Один мальчик тоже замахал руками, другой побежал за ним. Но когда настоящая птица исчезла, игра быстро превратилась в обычную погоню и борьбу за палку. Они повторили движения, но не продолжили притворяться птицами вместе.

Я уже видел такие игры в прежних жизнях эргастером и не собирался объявлять этих детей первыми существами с воображением. Но рядом с хабилисскими детьми разница была заметна особенно хорошо. Эргастеры договорились, кто кем считается, и дальше реагировали уже на роль другого ребёнка. Настоящей птицы рядом не было, однако всем троим хватало общего выдуманного условия, чтобы продолжать игру. В прежних жизнях я видел у эргастеров похожее и в более серьёзных делах: они легче договаривались о том, что будут делать позже или что должен делать человек, которого сейчас рядом нет.

Мои дети рядом не выглядели несчастными. Они были сыты, шумели, дрались, мирились, тянулись к матерям, боялись хищников и понятия не имели, что через два миллиона лет кто-то станет спорить об их месте среди предков человека. Для них это была обычная жизнь.

Я знал то, чего не знали они: хабилисы со временем исчезнут. Ещё долго будут жить рядом с другими Homo, но среди людей моей первой жизни их потомков уже не будет. Раньше после такой мысли я снова начал бы искать способ спасти весь вид. Теперь вспомнил старую женщину с плохими зубами, которая утром смогла нормально поесть благодаря варёной пище. Даже если через несколько поколений здесь забудут керамику, сегодня этот горшок уже помог ей.

Я всё равно хотел, чтобы люди научились делать горшки без меня и показали это детям. Просто теперь не считал бесполезной вещь только потому, что через несколько поколений её могут забыть.

Когда я подумал о далёком будущем, снова вспомнил Счастье. Я не видел её почти миллион лет, успел прожить множество жизней и забыть лица тысяч людей, но её знак помнил сразу. Мне очень хотелось узнать, где она сейчас и что успела увидеть без меня.

Пока я сидел у горшка, к нему подошёл худой эргастерский подросток, который до этого держался возле Тихого. Он остановился в нескольких шагах и ждал, разрешу ли я приблизиться.