Глава 5. Дети Голоса

Время: около 1,9 миллиона лет назад

Место: Восточная Африка, Восточная Туркана, восточная часть бассейна древнего озера Лореньянг, территория современной северной Кении

1

Моя мать умерла раньше, чем я научился различать её лицо. О ней мне потом рассказывали редко и каждый раз почти одно и то же. Она пришла откуда-то одна, уже взрослая, держалась настороженно, говорила хуже остальных и первое время спала отдельно. Никто не знал, откуда она взялась. Одни старики показывали на север, другие на запад, третьи вообще махали рукой в сторону озера. Через несколько лет никто уже не мог вспомнить, кто видел её первой и при каких обстоятельствах она вошла в группу. Единственное, в чём все сходились, — она была не похожа на остальных.

Разница стала очевидной ещё до того, как взрослые начали о ней рассказывать. Достаточно было посмотреть на собственное отражение в спокойной воде, а потом на мужчин вокруг. У них лица сильнее выдавались вперёд, над глазами чаще выступал тяжёлый валик, подбородок почти терялся под широкой нижней частью лица. У меня середина лица была заметно площе, рот не так выступал, а нижняя челюсть казалась широкой, но не такой вытянутой. Ноги достались хуже: при длинных переходах колени быстрее начинали ныть, стопы уставали, и на ровном месте я шёл медленнее большинства взрослых мужчин. Зато руки росли вполне удобными. Пальцы хорошо держали тонкие заготовки, плечи не мешали работать перед собой, и с возрастом я почти перестал замечать отличие от окружающих там, где требовалась сила кистей.

Роды оказались для неё тяжёлыми и долгими. Женщины потом показывали жестами, сколько было крови, как она слабела и всё реже дышала. Ребёнка она успела прижать к себе, но кормить уже не могла. Мне повезло, что у другой женщины в группе недавно родился сын. Она сначала отталкивала меня от груди, потом всё-таки позволила сосать, а через несколько дней я уже спал рядом с её ребёнком и получал молоко наравне с ним. Эта женщина стала моей приёмной матерью, а её сын рос рядом со мной с первых дней.

Он с раннего детства двигался быстрее и точнее большинства ровесников. Там, где другие дети цеплялись за ветки обеими руками или долго выбирали, куда поставить ногу, он пробегал по наклонному стволу, перепрыгивал на соседнюю ветвь и уже оттуда звал остальных. Когда мы подросли, взрослые стали называть его Ловкой Птицей. Имя быстро закрепилось, а сам он против него не возражал. У меня с именем всё было сложнее.

Первую попытку переименовать меня я помню примерно с двух лет. Старый мужчина с длинными руками подозвал меня, несколько раз показал на мою голову, повторил жест вопроса и предложил имя, которое по смыслу можно было перевести как «Много Спрашивает». Я уже умел сказать достаточно, чтобы ответить ему словами, а не только жестами.

— Меня нужно звать Хурааа, — повторил я и ткнул пальцем себе в грудь.

Он засмеялся, потому что «Хурааа» для него оставалось старым возгласом удачи, хорошей встречи и радости. Потом снова показал новое имя. Я снова назвал взрослому своё настоящее имя. На третий раз старик позвал остальных, и следующие несколько минут группа развлекалась тем, что придумывала мне всё более подходящие варианты. Каждый новый вариант я всё равно отвергал.

Мой брат Ловкая Птица наблюдал за спором возле матери и в какой-то момент тоже ткнул в меня пальцем.

— Его надо звать Хурааа, — неожиданно поддержал меня брат.

После этого спор стал менее интересным. Взрослый мог смеяться над ребёнком сколько угодно, но другой ребёнок уже принял имя и начал им пользоваться. Через несколько месяцев большинство тоже привыкло. Позже меня ещё пытались назвать «Знающий Много», «Первым Находит» и один раз «Плохо Идёт», когда после длинного перехода я хромал сильнее обычного. Последний вариант особенно понравился детям. Я всё равно оставался Хурааа.

Говорить в этом теле оказалось неожиданно удобно. Язык двигался свободнее, чем в нескольких прежних жизнях, губами было легче менять форму звука, а менее выступающие челюсти позволяли произносить сочетания, на которых окружающие часто сбивались. Никакой современной русской речи из этого, конечно, не получалось. Словарь группы оставался маленьким, большая часть смысла передавалась руками, позой, интонацией и тем, что лежало перед глазами. Но мне не приходилось ждать десять лет, пока тело вообще начнёт справляться с более сложными звуками. Уже ребёнком я мог задавать вопросы так, что взрослые понимали хотя бы направление мысли.

Вопросов у меня с каждым месяцем становилось больше. Меня особенно интересовало, почему группа когда-то была больше.

Старики помнили об этом не сами. Они рассказывали то, что слышали в детстве от людей, которые тоже слышали это от кого-то старше. В их версии когда-то существовало место, где еды было столько, что никто не дрался за кусок мяса. Женщины постоянно ходили сытыми и рожали часто. Детей, по словам стариков, умирало очень мало. Люди не болели, старики не слабели, а смерть, по их словам, наступала только тогда, когда человек сам слишком долго жил и переставал хотеть есть.

Потом, по рассказу стариков, пришли какие-то опасные животные. Какие именно, никто уже не мог объяснить. Люди ушли все вместе, но пищи на пути не хватало. Начались драки, слабых съели, сильные разошлись в разные стороны, и с тех пор хорошее место никто не нашёл.

Я слушал этот рассказ много раз и постепенно понял, откуда в нём взялась нелепость. Никакого места с бессмертными сытыми людьми, скорее всего, не было. Когда-то существовала большая хорошо организованная группа, где добычу делили разумнее, детей кормили стабильнее, а людей хватало для разных работ. Через поколения люди перестали помнить сам порядок и рассказывали уже о земле, где еды всегда было много.

Кто этот порядок создал, я не знал. Вождь, другой реинкарнатор или просто особенно способный человек — вариантов хватало. Старики не помнили никакого великого человека и не знали имени того, кто когда-то всё устроил. В памяти стариков сохранился только итог.

Для моих целей такая неопределённость была даже удобна, потому что я тогда уже начал подозревать, где нахожусь. Большое озеро, положение далёких гор, направление сухих русел и ночное небо совпадали с местностью, которую я видел в очень далёкой жизни. Сколько жизней прошло с тех пор, я не представлял. Их было столько, что часть я помнил только отдельными кусками: лицо перед смертью, запах мокрой земли, боль от зубов хищника, несколько сезонов рядом с человеком, имя которого уже не мог восстановить. В этих краях я оказывался и позже. Однажды умер ребёнком, не успев уйти дальше нескольких дневных переходов от места рождения. В другой жизни меня съел леопард. Ещё в одной крокодил утащил меня с мелководья, пока я пытался проверить ловушку. Были черви, от которых тело слабело месяцами, тяжёлый понос, падение со скалы, разгром группы и несколько походов, которые заканчивались раньше, чем я понимал, правильно ли вообще иду.

Зато общее направление я всё ещё помнил: где-то впереди, возле большого озера, когда-то жила Дура. Там стояла её каменная стена, росли пересаженные людьми полезные растения, работали рыбные перегородки, а после её смерти я прожил ещё долгую жизнь, пытаясь сохранить то, что она успела сделать. В последние годы той жизни дети по-прежнему выбивали правый нижний резец, уже не зная, откуда взялся этот обычай. Я сам уже почти не мог ходить, а Ууква приходил к могиле Дуры и всё ещё спрашивал, почему она убила себя при встрече со мной. Я не знал ответа тогда и за прошедшие жизни так его и не нашёл.

Зато я знал, что старикам не нужно объяснять настоящую причину моего интереса к далёкому месту. Достаточно было осторожно связать их собственную легенду с направлением, которое мне требовалось.

Первый раз я сделал это ещё ребёнком. Старуха рассказывала о времени, когда женщины всегда были сыты, а я спросил, была ли там большая вода. Она подумала и решила, что была. Через несколько дней другой старик уже рассказывал детям, что хорошее место находилось возле воды. Исправлять эту новую подробность я не стал.

Через год я спросил, росли ли там деревья с плодами. Старик уверенно показал много деревьев. Возможно, он действительно что-то слышал в детстве, а возможно, просто решил, что место с постоянной едой обязано иметь плодовые деревья. Через несколько сезонов плодовый лес стал частью истории.

С новыми намёками я специально не торопился. Вместо постоянных рассказов о далёком месте я старался быть полезным здесь: несколько раз находил воду, показывал съедобные корни там, где остальные прошли мимо, помог вылечить гниющую рану. После этого редкий вопрос о хорошем месте уже не воспринимали как очередную детскую болтовню.

Брат помогал мне раньше, чем понимал зачем. Он был крупнее, быстрее и почти всегда соглашался попробовать то, что я просил, если это не требовало долго сидеть на месте. Когда мне понадобилось несколько одинаковых сухих палок для первых опытов с огнём, он натаскал целую кучу, а потом два дня смеялся, пока я натирал ладони и получал только тёплую древесную пыль. На третий день из правильного сочетания сухой основы, тонкого веретена и подготовленного трута пошёл дым. Он сразу замолчал, подался ближе и больше в тот день над моими опытами не смеялся.

Пламя появилось позже, когда я перенёс тлеющую пыль в сухое гнездо из волокон и осторожно раздул. Взрослые сбежались на запах дыма. Один мужчина сразу попытался сунуть туда толстую ветку и почти задушил огонь. Другой мужчина сразу оттолкнул первого от пламени. Через минуту вокруг маленького пламени уже спорили пятеро, а я сидел между ними и защищал трут от слишком деятельных помощников.

С этого дня огонь перестал зависеть только от удачно найденных тлеющих веток после природного пожара. Я показал способ нескольким взрослым, потом заставлял их повторять без меня. Получалось не у всех и не каждый раз, но этого было достаточно. Через год в группе уже были люди, которые разводили огонь быстрее меня.

Так происходило почти со всем полезным. Я не строил цивилизацию из пустого места и не собирался обучать каждого лично. У людей уже были каменные отщепы, простые копья, верёвки, корзины и примитивные рыбные приспособления. Некоторые старики помнили копьеметалки, но делали дротики слишком тяжёлыми, плохо закрепляли наконечники и поэтому почти перестали пользоваться старым приспособлением. Мне требовалось не изобретать всё заново, а исправлять детали, которые за поколения испортились.

Смолу мы нашли случайно на повреждённых деревьях. Я сначала грел её на плоском камне, потом смешивал с золой и мелко растёртым сухим наполнителем, пока масса не стала меньше течь при нагревании и лучше держать камень в деревянной основе. Первые наконечники отваливались после нескольких ударов. Следующие наконечники уже держались заметно крепче. Когда я добавил обмотку из сухожилия поверх тёплого состава и дал ей высохнуть, копьё впервые выдержало столько бросков, сколько от него ожидали взрослые.

Одно из первых удачных копий я отдал брату. Он долго разглядывал место крепления, потом несколько раз воткнул копьё в мёртвое дерево и только после этого принёс обратно, показывая, что камень не шатается. На следующую охоту взял его без разрешения. Я хотел возмутиться, но он вернулся с кровью на наконечнике и куском мяса, который молча положил передо мной. После этого спорить о праве собственности стало поздно.

С заплечными сумками получилось ещё проще. Плетёные мешки в группе существовали и раньше, но их чаще несли в руке или перекидывали через одно плечо. Я сделал две широкие лямки из мягкой кожи и закрепил их так, чтобы мешок лежал на спине и не бил по пояснице при ходьбе. Брат сначала смеялся над тем, что я добровольно привязал груз к себе, а через несколько переходов потребовал такую же сумку: обе руки оставались свободны для копья и камней. Вскоре мешки с двумя лямками появились у большинства взрослых, которые постоянно носили инструменты или еду.

С копьеметалкой мне даже не пришлось объяснять идею с нуля. Один старик увидел длинный лёгкий дротик, который я делал для пробы, забрал заготовку и через час принёс короткую палку с упором на конце. Его копьеметалка была грубой, но принцип сохранился. Проблема оказалась в дротиках: несколько поколений делали их всё тяжелее и почти перестали получать преимущество от броска. Мы вернули тонкое древко, лёгкий хорошо закреплённый наконечник и достаточную гибкость. После нескольких недель тренировок взрослые снова начали брать копьеметалки на охоту.

От солнца я позже сплёл себе широкую жёсткую шляпу из длинных растительных полос. Поля получились неровными, зато закрывали глаза и шею лучше любой шкуры и почти ничего не весили. Брат отказался носить такую же, потому что она, по его мнению, делала мою и без того странную голову ещё шире.

К десяти годам меня слушали уже не потому, что я говорил необычно. Взрослые уже не раз проверили мои советы на деле. Я находил ошибки в ловушках, знал, какие раны нельзя закрывать грязью, понимал, когда мясо после долгого лежания лучше бросить, а не доедать, и умел объяснить, почему лёгкий дротик с хорошим наконечником полезнее тяжёлой палки, если бросать его копьеметалкой. При этом командовать взрослыми я не пытался. Я показывал удачный приём и давал взрослым повторить его самим; после нескольких удачных охот приказов уже не требовалось.

Большая группа, в которой я родился, тем временем продолжала распадаться без всякой войны и без решения одного вождя. Нас просто было слишком много для местности, по которой мы двигались. После богатой недели возле воды шестьдесят или семьдесят взрослых ещё могли держаться рядом, но стоило уйти в более сухой район, как одна семья начинала искать пищу восточнее, другая задерживалась у плодовых кустов, третья уходила вслед за стадом. Иногда разделившиеся люди снова встречались через несколько дней или через сезон, а некоторые уходили навсегда.

Я несколько раз пытался удержать рядом тех, кто лучше понимал новые способы работы, но быстро отказался. Если вокруг не было мяса, клубней и воды, хорошая организация не могла прокормить лишние десятки людей. К тому времени, когда мне исполнилось около двенадцати, рядом обычно держалось чуть больше тридцати взрослых и детей. Число менялось после каждой встречи с другой группой, рождения, смерти и очередного разделения.

Именно тогда мы нашли участок, где черепах оказалось столько, что даже самые нетерпеливые согласились задержаться. Они грелись возле воды, ползали по влажной земле, а в песчаных местах женщины быстро научились замечать кладки. Первые дни мы просто ели всё, что попадалось. Потом я начал собирать панцири отдельно.

Брат спросил, зачем мне столько пустых скорлуп, и получил кусок мяса в обмен на обещание не разбивать следующую. Он выполнил его наполовину: верхняя часть осталась целой, нижнюю он всё-таки проломил камнем, потому что иначе не смог быстро добраться до мяса. Я показал, где удобнее перерезать соединяющие ткани каменным отщепом, и на следующей черепахе он уже не торопился.

Свежий панцирь нельзя было сразу использовать без обработки. Мы выскребали остатки тканей, оставляли части подсохнуть, затем снова очищали. Острые края мы постепенно сглаживали грубым камнем. В тонких местах отверстия удавалось протереть заострённым каменным сверлом и песком, не расколов пластину. Целые глубокие половины годились для воды и еды, небольшие куски — для черпаков, подкладок и защиты. Я не делал из каждого панциря доспех. Большая часть ломалась, трескалась при сушке или просто оказывалась неудобной. Через несколько недель у нас накопилось несколько хороших пластин, которые можно было пришить к коже там, где удар приходился чаще всего.

Через несколько недель черепах вокруг стало заметно меньше. Потом женщины перестали находить свежие кладки, а люди начали расходиться дальше от стоянки и возвращались с пустыми руками. За день до ухода я заметил крупного крокодила в узком заливе, куда вода заходила между двумя полосами грязного берега.

Обычно крокодила разумнее было оставить в покое. В воде он быстрее человека, на суше достаточно силён, чтобы одним укусом нанести смертельную рану. После нескольких прежних жизней я знал только один приемлемый способ охоты: не подпускать зверя к глубокой воде и одновременно атаковать несколькими длинными копьями.

Сначала мы стали сужать выход из мелководного залива. В мягкое дно вбили толстые колья, между ними вплели ветки, оставив проход, через который крупный зверь мог войти. Мой брат и ещё двое мужчин таскали брёвна, пока остальные смотрели и спрашивали, зачем мы строим ловушку для животного, которое никто не собирался есть живым. Когда я показал мясо черепахи, крокодила и узкую воду, часть людей поняла. Остальные присоединились потому, что работа уже шла.

Приманку привязали так, чтобы крокодилу пришлось зайти дальше в мелководье. По обеим сторонам спрятались мужчины с длинными копьями. Я заранее запретил бить в голову, пока зверь может свободно развернуться: попасть трудно, а приблизиться к челюстям слишком легко. Нам нужны были бока, шея за головой и основание передних ног.

Крокодил появился ближе к вечеру. Сначала над водой прошли только глаза и верх головы. Он остановился перед ветками, долго лежал неподвижно, потом всё-таки полез к мясу. Заграждение не удержало бы его, если бы он решил ломиться назад. Оно должно было выиграть несколько секунд.

Первое копьё вошло сбоку слишком мелко. Крокодил рванулся, ударил хвостом и развернул одного мужчину вместе с древком. Брат ткнул с другой стороны, отскочил раньше, чем зверь достал его мордой, и сразу ударил ещё раз. Я попал за передней ногой. Крокодил бросился к выходу, но ветки задержали грудь. За это время в него вошли ещё три копья. Один наконечник сломался, другое древко вырвало из рук. Когда зверь наконец проломил часть заграждения, сил у него уже не хватало на быстрый рывок. Мы пошли следом по колено в воде и добили его с безопасной стороны. После охоты никто больше не спрашивал, зачем я собирал панцири.

Крокодила разделывали почти весь следующий день. Шкуру снимали длинными полосами, стараясь не прорезать там, где я собирался использовать крупные куски. С внутренней стороны оставались жир и мясо; их соскребали каменными инструментами до тех пор, пока кожа переставала быть скользкой. Потом её промыли, растянули на раме и дали подсохнуть. Полностью высушенная кожа становилась жёсткой, поэтому я несколько раз разминал её, смазывал жиром, снова растягивал и держал возле дыма, но не над сильным огнём. Результат не напоминал современную выделанную кожу, зато получился достаточно гибким для одежды и значительно прочнее обычной мягкой шкуры.

Защитный комплект я собирал постепенно, по мере готовности материалов. Сначала широкий кусок крокодильей кожи на груди и спине, потом второй слой там, где не мешал движению. Панцирные пластины я пришивал только на плечи, верх груди и бок, оставляя промежутки, чтобы можно было наклоняться и поднимать руки. Снаружи всё это выглядело тяжёлым и странным. Брат несколько раз пытался убедить меня снять хотя бы половину, особенно во время переходов. Я соглашался, когда шли по безопасной открытой местности, и снова надевал защиту перед охотой или входом в незнакомые скалы.