4

Болезнь началась в семье, которая жила ближе остальных к нижнему участку воды. Сначала слегли двое детей. Потом заболела молодая самка, ещё через день — взрослый самец. Жидкий стул, слабость, рвота, иногда высокая температура. Ничего необычного для любой моей древней жизни. Необычным был масштаб последствий: одна ошибка теперь могла разнести болезнь по множеству семей.

Он сразу запретил семье пользоваться общими сосудами и перенёс больных в сторону. Я не спорил: понятие заражения ему объяснять не требовалось. Через два дня заболели взрослые из другой семьи, расположенной далеко от первой. Вождь первым заподозрил воду и приказал всем брать её выше, однако заболевшие продолжали появляться. Тогда я перестал удерживать все случаи только в памяти и начал отмечать их на плоском участке земли.

Большой камень обозначал семью, а маленькие куски рядом с ним — заболевших. Линии показывали места, куда члены семьи ходили за водой и пищей. Вождь несколько минут смотрел на рисунок без особого интереса, пока я не добавил третью семью. У неё не было общего водозабора с первой, зато обе несколько дней получали мясо с одной разделочной площадки. Мы сразу пошли проверять это место. Площадка находилась выше старого грязного стока, который после короткого дождя снова наполнился. Отходы бросали в одну сторону, но часть жидкой грязи уходила к неглубокой яме, где промывали кишки и набирали воду для обработки мяса. Эту воду не пили, но для загрязнения пищи этого оказалось достаточно.

Вождь закрыл участок, велел выкопать новую яму дальше и несколько дней заставлял кипятить воду для больных. Несколько тяжёлых всё равно умерли, но большинство постепенно выздоровело. Когда последний ребёнок снова начал есть, Вождь вернулся к нашему рисунку на земле, провёл пальцем по линиям и показал на собственную голову с отрицанием. Отдельные факты он знал и раньше; отметки позволили увидеть их рядом, не удерживая всю картину только в памяти. Я указал на метки обещаний, и он сразу понял сходство.

У Сторожа тяжёлая рана появилась после нападения кошки. Зверь несколько раз подходил к лагерю с одной стороны, хотя там стояли взрослые и ночью горел огонь. Обычные меры работали против большинства хищников, но этот каждый раз исчезал раньше, чем успевали собраться копейщики, а потом возникал ближе к детям. На третий случай я пошёл по его следам днём. Никакой особенной хитрости кошка не придумала. Сухая ложбина подходила к лагерю под углом, а возле края лежал низкий скальный выступ. Зверь шёл внизу, скрытый травой, поднимался по камню и получал короткий путь внутрь, минуя участок, который взрослые считали самым опасным.

Мы не стали перестраивать всю стоянку. Завалили часть ложбины колючими ветками, оставили один удобный проход и поставили рядом несколько копейщиков. На следующую ночь кошка действительно пришла. Получила два укола и ушла, после чего больше не возвращалась. Сторож пострадал во время первого броска. Коготь распорол голень почти до кости. Я несколько дней промывал рану, не позволял забивать её грязью и следил за отёком. Он ненавидел каждое промывание, однажды попытался ударить меня здоровой ногой, а через минуту сам подставил рану снова, потому что уже видел, чем заканчиваются запущенные повреждения. Вождь наблюдал за этим и однажды вечером показал знакомое имя. Он имел в виду Счастье. Я заставил лицо остаться спокойным.

Вождь встречал Счастье дважды. Оба раза счёл её умной, но невыносимо унылой. Особенно раздражало, что она могла потратить несколько дней на одного больного детёныша, когда вокруг оставались десятки других задач. Он изображал её сосредоточенность настолько старательно, что я невольно усмехнулся. Я спросил, умер ли тот детёныш. Вождь показал, что выжил. Потом посмотрел на Сторожа, которого я третий день таскал к чистой воде, и рассмеялся. О своих отношениях со Счастьем я не сказал ничего.

Спор из-за молодой самки случился на пятом году и занял у Вождя меньше времени, чем большинство хозяйственных вопросов. Два беты несколько дней давили друг на друга. Сначала обычные демонстрации, потом драка их родственников возле пищи, затем один взрослый ударил подростка из чужой семьи. Причина была понятна: она после смерти прежнего партнёра начала держаться между двумя группами, и оба беты хотели закрепить её у себя.

Я в первой человеческой жизни, вероятно, попытался бы представить это как спор о свободе выбора. Нынешняя самка никаких политических принципов не формулировала. Она переходила туда, где получала больше еды и защиты, и сама несколько раз поддерживала то одного, то другого претендента. Результатом стала драка двух семей. Вождь позвал обоих бет, дождался, пока они прекратят орать, и показал самке перейти в его собственную семью. Она посмотрела на спорщиков, затем на Вождя и ушла к его семье. После этого оба беты замолчали. Я спросил, действительно ли ему нужна ещё одна самка. Он ответил, что теперь нужна.

Потом посмотрел на моё лицо и довольно оскалился. Вождь прекрасно понимал, что решил проблему не только ради общественного порядка. Ему нравилось, что два сильных самца спорили за одну самку, а последнее решение всё равно осталось за ним. Он остановил опасную драку и одновременно воспользовался положением верховного альфы, чтобы получить то, за что спорили другие.

В тот же сухой сезон мы встретили чужую группу эргастеров, и Вождь показал, что увеличение общества для него не было самоцелью. Чужих было около двадцати, включая детей. Они держались возле небольшого родника, к которому наши разведчики пришли раньше основной массы. Пищи у нас оставалось мало: несколько семей второй день возвращались с плохой добычей, запас сухих корней заметно уменьшился. Я ожидал, что Вождь попробует присоединить чужаков. Вместо этого он приказал атаковать.

Двадцать эргастеров против двухсот не имели шансов. Чужие поняли это быстро и попытались уйти, но часть пути уже перекрыла семья Дротика. Нескольких взрослых убили дротиками, остальных добили в короткой схватке. Тех, кто продолжал сопротивляться, не пытались сохранить ради будущей работы. После боя Вождь прошёл среди пленников. Совсем маленьких детей отдали кормящим самкам. Младенца одной погибшей самки приняла эргастерка, у которой недавно умер собственный ребёнок. Молодых самок распределили между семьями. Одну Вождь отдал бету, особенно хорошо проведшему обход. Остальных убили и разделали. Я спросил, почему не принять остальных взрослых так же, как детей.

Вождь показал пищу, нехватку и риск. Новые взрослые сейчас будут есть, а пользу принесут позже, если вообще подчинятся. Дети войдут в семьи и вырастут внутри системы. Логику его решения я понимал, но принимать её от этого легче не стало. Вождь заметил выражение моего лица и спросил, что именно меня возмущает после того, как несколько лет назад я не стал мешать его эргастерам убить и съесть сотни парантропов. Я не нашёл короткого ответа. Он хмыкнул и пошёл смотреть разделку.

Разговор об Африке начался ночью, когда мы ждали, пока остынет небольшая плавка. Вождь сидел без доспеха, ковырял палкой угли и ругался на помощника, который принёс слишком влажный древесный уголь. Разговор постепенно ушёл от руды к местности, затем к тому, какой будет эта земля через два миллиона лет. Мы оба помнили Африку XXI века. Воспоминания различались: я знал одни страны лучше, он другие, в некоторых названиях путался каждый из нас. Но общий образ совпадал: огромные территории, где современный город мог заканчиваться почти сразу и дальше начиналась местность, в которой без дороги, воды и оружия современные удобства быстро переставали иметь значение.

Вождь показал высотный дом, машину, затем несколько шагов пешком и хищника. Получилось преувеличение, но я засмеялся. Если переводить смысл нашего разговора на нормальный русский, он сказал, что даже через два миллиона лет Африка останется самым диким континентом. Я возразил, что Австралия тоже старалась. Слово «Австралия» оказалось первой проблемой. Я помнил его совершенно отчётливо, мог восстановить звучание сознательно, но внутренне давно обозначал материк другим коротким сочетанием, происхождение которого не понимал. Попытался произнести именно тот звук, которым думал сейчас. Парантропское горло выдало нечто среднее между кашлем и хрипом. Вождь посмотрел с интересом и спросил, что это было. Я показал: слово в голове.

Он несколько секунд не понимал вопроса. Потом выбрал понятие воды, замер, явно прислушиваясь к собственной мысли, и произнёс короткое «пуа». В эргастерском вода называлась иначе. На языке его первой жизни — тоже. Мы решили проверить это на нескольких простых понятиях. Я сознательно вспомнил русское «камень». Слово вспомнилось без труда. Затем попытался произнести звук, который действительно возникал в голове без намеренного перевода. Нынешний рот с ним справился лишь частично. Вождь повторил собственное внутреннее обозначение камня, и оно не походило ни на моё, ни на эргастерское ток. За несколько минут выяснилось, что оба давно не думаем на языках первой жизни.

Никакого момента, когда русский исчез у меня из головы, вспомнить не удалось. Он не исчезал за одну смерть. Сначала к человеческим словам добавлялись удобные сигналы новых тел. Потом некоторые понятия десятки жизней существовали только жестами. В эпохи, когда рот почти не позволял управлять звуком, длинная внутренняя фраза часто сокращалась до нескольких опорных обозначений. Когда связь между ними была очевидна мне самому, проговаривать грамматику внутри головы не требовалось.

Позже появлялись новые звуковые языки, собственные слова, язык Счастья, сигналы разных групп. Одни обозначения сохранялись надолго, другие забывались или заменялись. Через миллионы лет моя обычная внутренняя речь уже не была русской, хотя русский язык я помнил. Вождь прошёл через то же. Когда он попытался произнести один особенно привычный внутренний звук, рот дважды уводил его в другое звучание. На третий раз Вождь рассердился, схватил себя за нижнюю челюсть и попробовал снова. Я смеялся, пока он не заставил меня повторить мой неудачный звук про Австралию. После этого смеялся уже он.

На следующий вечер мы решили выяснить, насколько близко вообще жили в первой человеческой жизни. Вопрос оказался сложнее, чем должен был быть для двух людей XXI века. Первым я попытался показать смартфон, точнее, попытался показать его теми средствами, которые у нас были. Прямоугольный предмет в ладони, светящаяся поверхность, пальцы по ней, лицо далёкого собеседника. Вождь сразу узнал идею и показал собственный внутренний звук. Его внутреннее обозначение было мне совершенно незнакомо, как и моё ему.

Русское «смартфон» я помнил, английское smartphone тоже. Вождь смог вспомнить ещё одно современное название. Но это были слова, которые мы извлекали из памяти намеренно, а не те, которыми мыслили каждый день перед очередной смертью. С интернетом пришлось хуже. Я показывал множество далёких людей, связь, картинки, знания, разговор. Вождь добавлял сеть, устройства, сообщения и то, что в нашем жестовом языке приблизительно означало «очень много всего». Через несколько минут оба поняли, что обсуждают одно и то же, хотя ни одного общего современного слова не произнесли.

Потом пошли самолёты, автомобили, спутники, атомное оружие, кино, государства и крупные войны. В нескольких случаях мы спорили о деталях, но ни разу один не назвал важного явления, совершенно неизвестного другому. В конце решили, что пришли примерно из одного времени: не обязательно из одного года или даже десятилетия, но из одного технологического мира. За огромный срок между первой жизнью и нынешней я встречал других реинкарнантов, однако почти никогда не мог просто вспоминать с ними мелочи мира, в котором когда-то был человеком. Даже со Счастьем общий язык строился вокруг прожитых жизней, а не вокруг смартфонов, пробок, самолётов и фильмов, которые оба когда-то видели. Вождь потом ещё много раз возвращался к этим разговорам, и я тоже.

Записывать жесты я предложил после того, как мы дважды подряд не смогли восстановить один длинный знак. Обычная царапина на земле уже использовалась для маршрутов, заболевших семей и расположения вещей. Я попробовал сделать из неё не картинку предмета, а описание положения руки. Пять основных линий соответствовали пальцам. Длина показывала, насколько палец выпрямлен, изгиб — степень сгиба. Положение всей группы линий задавало ориентацию кисти. Для движения понадобились короткие дополнительные черты. Первая версия оказалась настолько неясной, что мы сами читали её по-разному.

Я записал жест «принести завтра», отошёл, через некоторое время вернулся и прочитал собственную запись как «нести далеко». Вождь был счастлив обнаружить чужую ошибку и весь вечер при каждом удобном случае показывал мне оба значения. Мы переделали направление кисти. Потом добавили простую отметку для повторного движения. Несколько жестов пришлось изменить самим, потому что записать их без трёхмерного рисунка было слишком трудно.

Через несколько месяцев система стала рабочей хотя бы для нас двоих. Я мог оставить на плоском камне короткую последовательность, уйти, а Вождь позже восстанавливал большую часть смысла без меня. Он делал то же для меня. Обычных эргастеров мы почти не учили: им было трудно сначала понять сложный жест, а потом ещё раз преобразовать его в набор черт. Несколько самых внимательных запомнили простейшие знаки, но дальше не пошли. Нам этого хватало: запись позволяла восстановить жест позже, когда того, кто его оставил, рядом уже не было.

Вождь любил металл сильнее, чем признавал. Он мог сколько угодно показывать, что организация важнее доспеха, но в мастерской проводил свободное время с явным удовольствием от работы, которую выбрал сам. Особенно нравилась мелкая отделка. Большую пластину он легко отдавал помощнику после нескольких простых операций, а небольшой камень в оправу предпочитал ставить сам.

Однажды несколько часов возился с прозрачным кристаллом, который хотел закрепить на новой части шлема. Камень был красивый, чистый, хорошо ловил солнечный свет. В моём первом времени подобный кусок горного хрусталя стоил бы несравнимо меньше работы, которую Вождь уже на него потратил. Я ему это и показал. Вождь ответил, что прекрасно это знает, и я спросил, зачем тогда возиться. Вождь вынес камень на солнце, повернул и показал блеск. В конце он только пожал плечами. Сейчас ему нравилось именно это.

Через минуту он достал из маленького мешочка несколько других камней. Некоторые я узнал сразу: вещи, которые в XXI веке стоили бы намного дороже куска кварца. В ярком дневном свете часть выглядела гораздо скромнее. Когда я спросил, откуда они взялись, Вождь убрал мешочек и показал, что вопрос не имеет отношения к делу. Тогда я рассказал о своих закладках. За множество жизней я прятал хорошие камни там, где считал местность достаточно стабильной, рассчитывая когда-нибудь найти их уже в человеческом будущем. Часть тайников наверняка давно исчезла из-за рек, обвалов и чужих рук. Несколько я проверял спустя сотни тысяч лет и находил.

Вождь счёл это бессмысленной тратой времени. В новой жизни, по его словам, всё нужное он и так возьмёт сам. Спорить с этим я не стал, хотя к тому времени я уже замечал, что часть готового металла иногда исчезает из мастерской без распределения. Небольшие отряды уходили с тяжёлым грузом и возвращались налегке. Один раз я видел среди вещей хорошие наконечники, которыми никто потом не пользовался. Я не сомневался, что Вождь тоже делает закладки, только прячет не камни, а готовый металл, инструменты и оружие. Где именно, я не знал. За десять лет он ни разу не показал мне место.