3.

Рваноухая к этому времени была беременна. Роды начались ночью и затянулись; по положению ребёнка я быстро разобрался, что всё идёт плохо, но помочь мог совсем немного. Я пытался изменить положение и помогал настолько, насколько позволяло строение тела, но безопасно исправить всё руками и без инструментов не получалось. Малыш родился без дыхания.

Рваноухая после этого не восстановилась. Кровотечение продолжалось, она слабела на глазах. К вечеру уже не могла сидеть, ночью перестала реагировать. Утром её место возле остальных самок осталось пустым.

Её тело съели без отдельного события. Я не забрал череп: пришлось уходить раньше, чем закончили, потому что неподалёку появились следы людей.

За всю мою жизнь Шрам десятки раз первым находил кошку в траве, чужие следы у воды или движение в кустах. В тот день он переворачивал камни возле сухого склона и искал мелкую пищу, когда резко вскрикнул и отскочил, прижав руку к груди. Из-под камня быстро ушла змея. След укуса был на кисти.

Я не разрезал рану и не пытался высасывать яд. Ограничил движение руки, заставил Шрама лечь, давал воду. Он сопротивлялся, потом слабость сама удержала его на месте. Через несколько часов движения стали неловкими. Дыхание стало тяжёлым, и к вечеру он почти не мог поднять голову.

Ночью Шрам умер, а вид змеи я так и не определил. Практическая разница была небольшой: средства, способного остановить действие яда, у меня всё равно не было.

Через несколько месяцев после смерти Шрама сильный ветер застал нас возле старых деревьев. Щербатый, бывший ребёнком в начале моей жизни, к тому времени вырос почти до взрослого размера. Мы уже уходили к камням, когда сверху раздался треск. Все рванули в разные стороны. Щербатый оказался под тяжёлой ветвью.

Вместе с Широкой и Локтем я смог приподнять ветвь достаточно, чтобы вытащить Щербатого. Снаружи повреждения выглядели не страшнее многих ран, которые люди переживали, но дыхание было слишком частым, а потом появилась кровь у рта. Он прожил до вечера. На следующий переход вышли уже без него.

Я всё чаще замечал, что обычные действия требуют другого распределения сил. Если двое уходили искать пищу, возле детей и слабых оставалось слишком мало взрослых. Если один заболевал, переносить его приходилось почти всем. Если хищник подходил с двух сторон, копий физически не хватало на весь край. Оружие оставалось тем же, но с каждым годом его держало всё меньше сородичей.

Длинноногие вытеснили нас от воды без единого удара. Я увидел их следы и дым от небольшого огня раньше остальных. Раньше ещё мог бы попробовать договориться. Теперь рядом со мной было шесть сородичей, и ставить их под угрозу ради проверки чужого настроения не имело смысла. Мы сразу ушли на длинный обход. Локоть сломал ногу на каменистом спуске во второй день.

Он поскользнулся на осыпи, ударился боком и сразу закричал. Голень была деформирована настолько, что ошибиться было невозможно.

Я сделал шину из двух палок, закрепил волокном и сначала решил, что мы всё равно доведём его до воды. В других жизнях приходилось переносить людей с переломами, и сама травма не означала смерть.

Первые часы Локоть двигался, опираясь на нас. Потом боль и отёк усилились. Широкая с Колючей поддерживали его с двух сторон, я нёс часть запасов. Мать шла сзади, пока скорость упала почти втрое.

К вечеру воды осталось мало. На следующий день я нашёл свежие человеческие следы, пересекавшие наш маршрут. Локоть уже почти не мог наступать на ногу.

Я пытался сделать простую волокушу, но тащить взрослого по камням оказалось тяжелее, чем поддерживать. Остальные быстро уставали и бросали ремни. Каждые несколько минут приходилось заново собирать всех возле Локтя. На третий день стало ясно, что до воды таким темпом мы не дойдём, а свежие человеческие следы уже пересекали наш путь.

Локоть сидел у камня и тяжело дышал. Когда остальные начали уходить, он попытался подняться, упал и закричал. Мать остановилась, Широкая тоже повернула назад. Я вернулся, поправил шину, положил рядом копьё, несколько корней и столько воды, сколько мог отдать, не оставив остальных без запаса. Локоть сразу потянулся ко мне, когда я поднялся.

Пришлось отвести Мать и Широкую почти силой. Локоть ещё раз попытался встать и снова упал. Его крики долго шли за нами по каменистому склону, потом стали тише и наконец исчезли. Возвращаться мы не могли: к вечеру нужно было добраться до воды, а на мягкой земле уже попадались новые следы людей. Дальше шли уже без Локтя. Что произошло с ним после нашего ухода, я не видел, и его череп мне не достался.

Крепыш пережил почти всех детей, родившихся после меня, и с каждым годом у меня оставалось всё меньше причин ждать его ранней смерти. К началу тяжёлого сухого сезона мальчик был активным, сильным и уже помогал Кривозубой искать корни. Потом пища стала исчезать быстрее, чем мы находили новые места.

Люди занимали лучшие участки у постоянной воды. Массивные соседи держались там, где их было много. Нам приходилось выбирать края, небольшие источники и кормовые места, которыми другие пользовались реже.

Я отдавал Крепышу самые питательные части из того, что находил. Разбивал кости ради мозга, выбирал жир, заставлял есть мягкие клубни. Кривозубая почти всё своё тоже отдавала сыну. Он всё равно худел.

Сначала Крепыш стал меньше бегать, затем начал отставать на переходах. Однажды утром он не захотел вставать и через несколько дней умер. Кривозубая держалась возле тела почти до вечера, потом сама первой начала есть. На следующий день она уже шла рядом с нами: оставаться у тела дольше означало самой лишиться пищи. Рядом теперь двигались всего пятеро.

Когда нас осталось пятеро, одна кошка всё ещё не решалась идти прямо на копья. Гиены в следующую тёмную ночь действовали иначе: ветер менялся, запах приходил поздно, а животные начали подходить с разных сторон. Я поставил Широкую с одной стороны, сам держал другую. Мать оставалась ближе к Кривозубой и Колючей.

Первая гиена получила копьём в морду и отскочила. Вторая не решилась приблизиться, а третью я заметил только по рывку Колючей.

Кривозубая оказалась между животным и остальными. Гиена схватила её за бедро и потянула. Мать ударила палкой, Колючая вцепилась в шерсть на спине зверя, я успел ткнуть копьём сбоку. От удара животное выпустило добычу. Кривозубая осталась жива, потому что в этот раз мы успели её отбить. Несколько лет назад после такого отступления хищника мы смогли бы закрыть раненую взрослыми со всех сторон.

Теперь три оставшиеся гиены продолжали подходить, потому что видели слабость. Нам пришлось ещё долго стоять вокруг раненой, прежде чем животные ушли.

К утру Кривозубая почти не могла двигать ногой. Укус разорвал мышцы, крови она потеряла слишком много. Я перевязал, очистил, заставлял пить. Она умерла на следующий день.

После смерти Кривозубой рядом со мной остались Мать, Широкая и Колючая. Широкая была единственной, кроме меня, кто пользовался составным копьём без постоянных подсказок. Она не умела делать наконечник так, как Локоть, и не могла заменить крепление целиком, но в опасной ситуации мне уже не требовалось следить за её оружием.

Крупное рогатое животное пряталось в густой растительности возле воды. Мы заметили стадо дальше и обходили его, не собираясь приближаться. Одна молодая особь внезапно выскочила почти перед нами, шарахнулась от людей и развернулась обратно. Широкая оказалась на пути.

Она успела выставить копьё, но против массы животного это почти ничего не изменило. Удар пришёлся сбоку, Широкую отбросило на землю, а копьё сломалось.

Животное убежало, а Широкая попыталась подняться и не смогла. Я осмотрел её, насколько это было возможно. Одна сторона груди двигалась хуже, дыхание причиняло явную боль. Крови снаружи почти не было. Мы остались возле неё до следующего утра. Ночью Широкая несколько раз пыталась сесть, потом перестала. Перед рассветом дыхание стало редким и закончилось. Я сохранил её череп.

Через несколько дней у заметного каменного выступа я сложил третью пирамидку этой жизни. Дальше продолжили путь втроём: Мать, Колючая и я.

Колючая, бывшая подростком в начале моей жизни, давно стала взрослой самкой. Она всё так же держалась немного в стороне и часто замечала опасность раньше нас, а если я резко звал, возвращалась быстрее, чем в молодости. Втроём мы прожили несколько месяцев.

Я выбирал маршруты, проверял следы, менял места сна, заставлял уходить от туш раньше, чем хотелось Матери, и почти всегда носил два копья: своё и запасное. Мать всё чаще смотрела на меня перед переходом. Если я резко менял направление, она ещё могла недовольно позвать или попытаться идти привычным путём, но после повторного сигнала возвращалась. Когда Мать пыталась идти по привычному пути, а я видел свежий след или движение впереди, уже мне приходилось возвращать её и вести в обход.

Мелких людей мы заметили заранее. Я сразу повёл троих в сторону. Не оставлял пищу, не пробовал жесты, не проверял, смогут ли они понять. За этой жизнью попыток уже хватило. Чужаки всё-таки увидели нас на открытом участке.

Погоня сначала была вялой. Их было несколько, нас трое, расстояние достаточно большое. Первые минуты расстояние почти не сокращалось, и я ждал, что чужаки откажутся от погони.

Один из мужчин оказался ближе, чем я думал, и бросил раньше, чем мы успели уйти за камни. Тяжёлый камень ударил Колючую сбоку в голову. Она упала, попыталась подняться и снова опустилась на руки. Я развернулся, и Мать тоже остановилась рядом. До Колючей оставалось меньше двадцати шагов. До ближайшего чужака — примерно столько же. За ним бежали ещё трое.

Я успел просчитать возвращение ещё до того, как сделал второй шаг к Колючей. Добежать до неё мы могли, но дальше пришлось бы втроём остаться возле лежащей самки против нескольких людей с камнями. Даже если я раню одного, Мать погибнет первой или второй. Колючая подняла голову и позвала. Я схватил Мать за руку и потянул дальше. Она сопротивлялась несколько шагов. Потом побежала со мной. Крики Колючей продолжались недолго. Впереди со мной бежала только Мать.

Вдвоём мы прожили дольше, чем я ожидал. Сначала каждый шум казался слишком громким. За всю мою жизнь рядом постоянно кто-нибудь двигался, жевал, ссорился, вычёсывал шерсть, звал ребёнка или отгонял соседа от еды. Теперь большую часть времени я слышал только Мать.

Мы держались ближе друг к другу. Ночью я часто просыпался и проверял темноту, пока она спала. Если уходил за пищей дальше обычного, Мать шла следом, даже когда раньше осталась бы у воды.

Копьё она носила постоянно. Ремонтировать его так и не научилась. Если крепление слабело, приносила мне и клала рядом. После починки брала без дополнительных сигналов. Однажды мы снова увидели огромное скопление массивных соседей.

Их было примерно столько же, сколько в моём детстве. Среди них ходили взрослые, которых я помнил подростками. На самках висели новые дети. Несколько молодых дрались возле пищи, старшие разгоняли их, потом всё снова возвращалось к обычному шуму. Чуть дальше появилась группа людей.

Они посмотрели, подошли ближе и остановились. В ответ несколько взрослых массивных соседей вышли вперёд, после чего люди свернули в сторону. Мы с Матерью прошли далеко по краю и не приблизились ни к тем, ни к другим. Мать не знала, что я сравниваю две группы. Она просто шла за мной.

Утром мы обнаружили свежие следы мелких людей. Я оценил направление, ветер и рельеф и повёл Мать по большой дуге. Пришлось потерять несколько часов и уйти дальше от воды, зато чужих мы не увидели. По звукам понял, что они остались позади и правее. Обход получился: никто из чужаков нас не заметил. Через некоторое время мы вышли из зарослей прямо на четырёх длинноногих мужчин. Расстояние было слишком маленьким, чтобы спрятаться. Они увидели нас одновременно. Я сразу развернул Мать и побежал.

Преследователи пошли следом сразу и быстро растянулись в линию, сокращая небольшую дистанцию. Рядом с нами не было никого, кто мог заставить их остановиться и оценивать риск дольше.

Я повёл Мать через самый неровный участок, рассчитывая выиграть расстояние на камнях и кустах, но через несколько минут ближайший преследователь оказался ещё ближе.

Я хорошо знал возможности этих тел, потому что сам не раз жил в таких. Более длинный шаг, лучшее движение по земле и меньшая нагрузка на руки давали преследователям преимущество на продолжительном беге. Мать начала отставать первой. Один я ещё мог увеличить расстояние, но тогда она оставалась четырём мужчинам. Я сбавил шаг и вспомнил мелких людей, которых мы обходили утром.

Я не знал их точного положения. Знал направление, примерную скорость группы и время, прошедшее после следов. Этого было достаточно, чтобы попробовать. Я повернул обратно по широкой дуге. Мать остановилась и резко позвала. Она узнала направление и не хотела возвращаться туда, откуда мы только что ушли.

Я подбежал, схватил её за запястье и потянул. Она вырвала руку, поэтому пришлось повторить сигнал опасности, показать преследователей и снова направление. Мать ещё секунду смотрела на меня, потом пошла следом.

Я вёл погоню к людям, которых сам старательно избегал несколько часов назад. Приходилось одновременно следить за следами впереди и расстоянием сзади. Если мы слишком замедлимся, длинноногие догонят раньше. Если уйдём слишком далеко в сторону, мелких вообще не найдём.

Свежие обломки костей подтвердили, что мы вышли в нужный район. На мягкой земле вскоре появились следы нескольких босых ног, а впереди донёсся короткий человеческий крик. Преследователи были уже достаточно близко, чтобы слышать их дыхание на открытых участках.

Мелкие заметили нас первыми. Двое мужчин выскочили между кустами и сразу подняли камни. Я не пошёл прямо на них, а повёл Мать вдоль края, оставляя людей сбоку.

Один из мужчин бросил камень, который пролетел передо мной и ударился в землю позади. Второй бросок прошёл выше. Длинноногие появились через несколько секунд.

Мужчина впереди резко остановился, когда увидел новую группу. Его товарищ не успел и подбежал ближе. Слева полетел ещё один камень. На этот раз попал одному из преследователей в плечо. Тот сразу метнул свой.

Мелкий человек закричал, а другой бросился вперёд с тяжёлым каменным орудием. Длинноногий встретил его палкой. Ещё двое с обеих сторон начали сближаться.

Как только обе группы переключились друг на друга, я увёл Мать в заросли, не дожидаясь продолжения драки. За спиной раздались удары, крики и треск веток. Мы не оборачивались и через некоторое время я изменил направление. Потом изменил направление ещё раз и остановился только там, где уже не слышал ничего, кроме птиц и собственного дыхания.

Мы долго не трогались с места, но никто не появился. Потом прошли дальше, снова остановились и слушали; вокруг оставались только обычные звуки, и следов погони больше не было.

Укрытие нашли ближе к вечеру. Известняк выходил на поверхность неровными блоками. Между двумя выступами уходила узкая щель, снаружи почти закрытая кустами. Я осмотрел вход, понюхал землю, проверил, нет ли свежего помёта или шерсти крупного зверя, потом осторожно прошёл внутрь.

За входом щель расширялась, а пол был покрыт землёй, мелкими камнями и старым растительным мусором. Видимые края держались крепко. В дальнем конце оставалась сухая площадка, где двое могли лечь рядом.

Я специально проверил грунт ногой в нескольких местах. Ничего подозрительного я не заметил, поэтому Мать вошла следом и почти сразу села. Погоня вымотала её сильнее меня. Я ещё долго оставался у входа, слушал и несколько раз выходил наружу.

Никого не было видно, а солнце уже опускалось, ветер приносил обычные запахи. Где-то далеко кричали птицы. Один раз мне показалось, что слышу человеческий голос, но звук не повторился.

Мать нашла у себя в шерсти насекомое, раздавила зубами и начала вычёсывать мне плечо. Я сначала отмахнулся, потом сел рядом. Несколько минут она перебирала шерсть так же, как делала, когда я был маленьким и едва держал голову. После нескольких спокойных минут я перестал вслушиваться в каждый дальний звук. Пол просел под Матерью без предупреждения.

Сначала её нога ушла в землю до колена. Я успел схватить её за руку. Под нами раздался хруст, и участок между каменными стенками начал опускаться целиком. Я прыгнул к краю. Грунт под руками тоже поехал вниз.

Мать ударилась о стену первой. Я ещё мгновение держал её запястье, потом камень ударил меня по плечу, пальцы разжались, и дальше всё смешалось: земля, темнота, короткие удары, боль в ноге, новый удар лицом. После следующего удара сознание исчезло.

Вернулось оно вместе с болью. Я лежал на боку в темноте. Правая нога находилась под неправильным углом и почти не двигалась. Левая рука слушалась, но любое движение плечом отзывалось резкой болью. Во рту была кровь, челюсть болела при попытке сомкнуть зубы. Несколько секунд я просто дышал и проверял тело по частям. Потом позвал Мать, но ответа не получил. Я повторил зов громче и прислушался.

Где-то рядом лежали осыпавшиеся камни. Сверху через неровное отверстие проходил слабый вечерний свет. Мать была дальше, у стены. Я видел часть тела, но не лицо.

Попытался подтянуться на левой руке. Нога сразу сдвинулась, боль ударила настолько сильно, что пришлось лечь обратно. Через некоторое время попробовал иначе, медленно, не двигая тазом. Получилось продвинуться совсем немного. Мать всё это время не шевелилась. Я звал ещё несколько раз, пока не перестал надеяться на ответ.

Высота до верхнего края была слишком большой. Стены возле меня уходили почти вертикально. Подтянуться одной рабочей рукой невозможно, опереться на ногу нельзя. Я искал глазами выступы, потом ощупывал землю рядом, проверял камни, пытался сделать опору. Каждая попытка заканчивалась болью и тем же положением. Через некоторое время я перестал тратить силы на подъём. Наверху совсем недавно находились две группы людей.

Я начал кричать, сначала обычным зовом, потом теми звуками длинноногих, которые мог воспроизвести нынешним горлом. Мир, сюда, человек, еда — всё, что могло заставить кого-нибудь подойти к шуму. Пробовал сигналы мелких, бил камнем о камень левой рукой. Мне не требовалось, чтобы они пытались вытащить меня. Если кто-нибудь спустится на шум, раненого чужака внизу, скорее всего, добьют сразу. Несколько ударов камнем были лучше того, что ожидало меня без помощи. Я кричал до хрипоты. На мои крики никто не пришёл.

Темнота стала полной. Я лежал рядом с мёртвой Матерью и время от времени снова звал, когда возвращались силы. Боль постепенно менялась: сначала резкая при каждом движении, потом постоянная, тяжёлая. Во рту быстро пересохло, и жажда становилась всё сильнее. Первую каплю я почувствовал на лице.

Вторая капля упала почти на то же место, а вскоре вода уже стекала по стенам тонкими струями и собиралась между камнями возле ног. Я нашёл левой рукой выступ и подтянул корпус, пытаясь подняться выше. Правая нога сдвинулась, боль на мгновение почти выключила сознание, и рука разжалась. Когда тело снова сползло вниз, вода уже стояла тонким слоем у бедра. Я закричал наверх ещё раз.

Ответа по-прежнему не было. Дождь тем временем усилился. Вода стала прибывать быстрее, принесла мелкую землю и листья. Я попытался подложить под плечи камни, чтобы поднять голову выше. Один камень удалось подтянуть, а второй оказался слишком тяжёлым. Уровень дошёл до бока. Я звал ещё несколько раз, хотя голос уже почти пропал.

Когда вода поднялась до груди, дыхание стало труднее не только из-за боли. Я держал лицо выше, опираясь затылком на камень. Мать оставалась неподвижной рядом, вода постепенно закрывала её тело. Последнюю попытку подтянуться я сделал, когда поверхность дошла до подбородка.

Левая рука сорвалась с выступа, и я снова поднял голову, вдохнул и удерживал так столько, сколько мог. Потом вода попала в рот. Я закашлялся, попытался повернуться на бок и только сильнее сдвинул сломанную ногу. Следующий вдох получился наполовину водой. Я ещё слышал дождь наверху, когда перестал различать отдельные звуки.

Научная основа главы

Возраст и находки

Местонахождение Малапа находится в карстовой области «Колыбели человечества» в провинции Гаутенг, Южная Африка. Слой, содержащий основные останки Australopithecus sediba, датирован 1,977 ± 0,002 млн лет назад сочетанием уран-свинцового датирования, палеомагнитных и стратиграфических данных. MH1 представляет собой неполовозрелого самца примерно 12–13 лет, MH2 — взрослую самку. Оба скелета найдены в тесной ассоциации; конкретная степень их родства по имеющимся данным не установлена.

Australopithecus sediba и каменные орудия

Кисть MH2 сочетает длинный большой палец, относительно короткие пальцы и ряд признаков, допускающих развитый точный хват, одновременно сохраняя особенности, связанные с лазанием. Авторы анатомического исследования прямо обсуждали возможность манипуляций, подходящих для производства и использования каменных орудий. Непосредственно в слое Малапы каменные орудия с MH1 и MH2 не обнаружены, однако в южноафриканских местонахождениях того же общего временного интервала известны индустрии Mode 1.

Питание и среда

Изотопный анализ, микроследы на зубах и растительные микрочастицы из зубного камня MH1 и MH2 указывают на преимущественно C3-рацион. В него входили листья и плоды деревьев, древесина или кора, а также травы и осоки. Эти данные согласуются со значительной ролью древесной и кустарниковой растительности в используемой ими среде и объясняют присутствие в художественной части кормёжки как на земле, так и на деревьях.

Сосуществование разных гоминин

В южноафриканском карстовом регионе около двух миллионов лет назад одновременно существовали Australopithecus, Paranthropus и ранние Homo. Дримолен-Мейн-Куорри датирован примерно 2,04–1,95 млн лет назад. Там найдены останки Paranthropus robustus и раннего Homo; череп DNH 134 авторы исследования отнесли к раннему Homo erectus. В тех же отложениях известны каменные изделия Mode 1, а многочисленные обработанные кости обсуждаются как возможные костяные орудия. При этом конкретного изготовителя отдельных орудий установить нельзя, поскольку разные гоминины сосуществовали в одном регионе.

Хищники и другая фауна

Фаунистический комплекс Малапы включает разнообразных копытных и крупных хищников. Среди находок особенно многочисленны представители Bovidae; описаны остатки как минимум 13 особей, включая крупных антилоп. Непосредственно в местонахождении также представлены Dinofelis cf. D. barlowi, леопард Panthera pardus и бурая гиена Parahyaena brunnea, а также более мелкие хищные млекопитающие. Сочетание открытых участков, древесной растительности и карстового рельефа создавало среду, в которой гоминины могли сталкиваться как с засадными кошачьими, так и с гиенами и крупными травоядными.

Карстовая ловушка

Тафономический анализ Малапы показывает необычно высокую сохранность и частичную сочленённость скелетов, отсутствие характерного повреждения костей хищниками и набор признаков, лучше всего согласующийся с естественной ловушкой. Исследователи реконструируют вертикальный вход или шахту, через которую животные могли падать в глубокую часть пещерной системы, недоступную наземным падальщикам. Оценки древнего рельефа допускают, что пещерная система во время накопления останков была значительно глубже сохранившегося сегодня участка.

Травмы MH1 и MH2

Отдельное исследование переломов MH1 и MH2 выявило повреждения, согласующиеся с падением при жизни. У взрослой особи травмы правой верхней конечности интерпретировались как возможная защитная реакция при ударе, а повреждение нижней челюсти подростка соответствует сильному удару в лицо. Эти данные независимо поддерживают гипотезу падения в естественную ловушку.

Вода и погребение останков

Гоминин-содержащие отложения Малапы связаны с водно-осадочными процессами внутри пещерной системы. Фация D, в которой находились MH1 и MH2, интерпретируется как отложение селевого или обломочного потока. Тафономическая реконструкция предполагает, что тела первоначально попали в недоступную для крупных падальщиков часть пещеры, а позднее вода и насыщенный обломками поток перенесли и быстро погребли останки глубже. В других частях разреза зафиксированы грязевые осадки и следы периодического направленного движения воды.