2.

Чужаки не бросились на нас. Один подошёл к мясу, понюхал, поднял и вернулся к своим. Другой долго смотрел на моё копьё. Женщины держали детей дальше. Несколько минут всё шло достаточно спокойно, чтобы я начал думать о следующем шаге. Потом двое мужчин разошлись в стороны.

Ещё один перестал смотреть на меня и начал считать глазами взрослых за моей спиной. Двое молодых сместились ближе друг к другу. Этих признаков мне хватило, и я вернулся к своим и сразу повёл группу от воды. Мать пошла за мной после второго сигнала. Широкую пришлось толкнуть: она не понимала, почему мы уходим от хорошего места, если нас пока никто не атакует. Бугор недовольно оглядывался и несколько раз останавливался. Чужие не преследовали далеко. Они просто остались возле воды.

Нам пришлось идти к другому источнику, который я знал по Седой. Воды там было меньше, вокруг лежало больше помёта, а после дождей в ямах долго стояла мутная жижа. Круглый заболел через несколько дней.

Сначала начался понос, затем он перестал нормально есть и почти всё время лежал возле Рваноухой. Я давал ему воду маленькими порциями, выбирал самое чистое, что мог достать, пытался найти соль в привычных местах, растирал мягкую пищу. Без сосуда даже простейшее подобие нормального раствора для выпаивания становилось постоянной вознёй.

На второй день Круглый ещё пытался подняться. На третий почти не реагировал, когда мать переносила его с места на место. К вечеру дыхание стало редким.

Рваноухая долго держала мёртвого ребёнка возле себя и не подпускала остальных. Утром отогнала первого самца зубами. К середине дня сопротивляться она перестала, а я не знал, какая именно болезнь его убила. Зато прекрасно понимал, почему мы оказались у плохой воды.

Сильный паводок начался в день, когда возле нас только моросило, а настоящая гроза шла где-то выше по местности. Я видел потемневшее небо и заранее увёл группу от низкой части русла, но привычный переход всё равно казался безопасным: вода там обычно доходила до колен и быстро спадала. Гул появился раньше потока.

Я сразу начал гнать всех выше. Бугор понял сигнал после первого крика, Широкая потянула за собой детей, Мать схватила меня за руку, хотя в помощи я уже не нуждался. Хромая задержалась ниже из-за старой ноги. Обычно она могла часами обследовать одну поляну и находила съедобные корни там, где остальные давно уходили; теперь эта медлительность не оставляла ей времени добраться до верхнего края.

В русле внезапно показался быстрый мутный поток, в котором несло ветки, траву и мелкие камни. Хромая успела добраться до выступа, вцепилась обеими руками и повисла над потоком.

Бугор полез вниз, и я схватил его за шерсть и заорал. Он оттолкнул меня, сделал ещё шаг. Под ногой сразу ушёл кусок мокрой земли. Широкая тоже двинулась к нему.

Пришлось броситься между ними и Хромой, размахивая руками и показывая наверх. Бугор ударил меня по плечу, не понимая, почему я мешаю. Новый поток ударил в выступ раньше, чем Бугор успел сделать следующий шаг. Хромая исчезла вместе с кустом, за который держалась. Мы увидели её ещё один раз ниже. Потом вода закрутила тело между ветками и унесла дальше.

Бугор несколько минут ходил вдоль края и искал возможность спуститься. Я больше не мешал: там уже никого нельзя было спасти. Когда вода ушла, Хромая не вернулась, а на переходах её место так и осталось пустым.

После паводка я впервые пересчитал не только погибших, но и взрослых самок, которые ещё могли родить. Их пока хватало, чтобы группа восстановилась после нескольких удачных лет, поэтому оружие, новые привычки и попытки договориться с соседями по-прежнему имели смысл.

Мать родила снова в начале следующего тёплого сезона. К тому времени я уже передвигался самостоятельно и почти перестал нуждаться в постоянном переносе. Её новый ребёнок занял место на животе, которое раньше принадлежало мне. Маленькая самка цеплялась за шерсть с такой силой, что мать иногда пыталась оторвать её одной рукой и раздражённо ворчала. Липкой я начал звать сестру через несколько месяцев.

После родов возле Матери часто сидела взрослая самка, которая часами перебирала шерсть сначала у неё, потом у ребёнка. Она так же вела себя после драк: могла устроиться рядом с разозлённой самкой и спокойно вычёсывать её, пока та не переставала огрызаться на окружающих. Я начал думать о ней как о Тихой задолго до того, как понял, насколько много её обычное поведение меняет внутри группы.

Когда мать отодвигала меня, чтобы устроить Липкую удобнее, я не пытался вернуть прежнее место. Зато сразу заметил, что она теперь чаще уходила к ребёнку, меньше следила за моими попытками сделать очередное крепление, а ночью укладывала Липкую между собой и стенкой убежища.

Одновременно у меня появилось больше свободы. Я уходил дальше, обследовал камень, проверял воду, следил за чужими следами и постепенно стал замечать, что часть взрослых уже ориентируется на мои предупреждения раньше, чем видит причину.

Мать сопротивлялась дольше многих. Если я менял привычный маршрут без очевидной опасности, она могла схватить меня за руку и потянуть обратно. Приходилось вырываться, показывать след, вести к запаху или ждать, пока причина станет понятной ей самой. После нескольких таких случаев она начала хотя бы останавливаться, когда я настаивал. На этом этапе мне хватало и такого изменения.

Вторая встреча с мелкими людьми закончилась хуже первой. Их было меньше, чем у воды, поэтому я решил попробовать снова. За много жизней я видел группы, которые сначала считали чужаков добычей, а потом привыкали к соседству, обменивались едой, перенимали инструменты или хотя бы расходились без драки. Полностью отказаться от контакта означало признать, что любой новый сосед всегда будет врагом, а это было неправдой.

Я выбрал открытое место и оставил между нами несколько корней. Чужаки подошли не сразу. Один мужчина показал пустую руку. Я ответил тем же жестом, а женщина с ребёнком оставалась позади. Несколько минут мы просто смотрели друг на друга.

Тонкий стоял ближе остальных моих. За последние годы подросток вытянулся, стал чаще держаться возле взрослых самцов и всё сильнее раздражался, когда кто-нибудь оттеснял его от хорошей пищи. Я уже несколько раз заставал его за попытками повторять угрозы Бугра. Один чужак сделал два быстрых шага вперёд, чтобы подобрать корень. Тонкий оскалился и двинулся навстречу.

Я сразу закричал и попытался встать между ними. Чужак остановился, но сзади уже полетел камень. Он попал Тонкому в плечо. После этого остановить их не удалось.

Тонкий бросился вперёд, но второй камень ударил его в висок, и он потерял равновесие и упал. Бугор с Широкой выставили копья, Локоть подошёл к ним. Я успел оценить расстояние до Тонкого и число чужих раньше, чем сделал второй шаг. Вернуться за ним означало ввязать всю группу в драку, где нас могли обойти с двух сторон. Я дал сигнал отхода.

Бугор не послушался, поэтому пришлось схватить его копьё и тянуть назад. Широкая отступила первой, Локоть следом. Когда Бугор наконец пошёл за нами, к Тонкому уже подбежали трое чужих. Он поднялся на колено. Один ударил его камнем по лицу. Другой вонзил острый отщеп возле шеи. Дальше я не смотрел.

Через несколько часов мы поднялись на склон, откуда было видно прежнее место. Чужаки уже разделывали тело, когда мы увидели их издалека.

Лица тех, кто разделывал Тонкого, я различал достаточно хорошо, но запоминать их не стал. В прошлых жизнях мне самому приходилось жить среди таких людей и участвовать в похожих столкновениях. Перед ними оказалась небольшая группа чужаков, которую можно было атаковать без слишком большого риска. В следующих встречах меня интересовали прежде всего число противников, расстояние до них и то, как они начинали двигаться перед нападением.

После гибели Тонкого несколько сезонов прошли без больших потерь. Дети росли, копья несколько раз удерживали хищников на расстоянии, а дни снова заполнились обычными делами, которые раньше почти не замечались за постоянной угрозой.

Длинный по-прежнему уходил выше всех за плодами и первым спускался, если приходилось переходить открытое место. Щербатый теперь почти не напоминал ребёнка, который играл моими отщепами: он всё чаще держался возле Локтя и повторял его удары по камню. Белолобый тоже таскался за ними, но сам камень интересовал его меньше: он охотнее собирал отброшенные куски, носил их взрослым и быстро бросал занятие, если рядом начиналась возня из-за еды. Кривозубая несколько дней подряд выкапывала корни там, где я показал, а потом бросила это занятие, когда земля стала твёрже. После её очередной драки с Рваноухой Тихая уселась между ними и долго вычёсывала сначала одну, потом другую. Шрам за те же месяцы дважды поднял тревогу настолько рано, что мы успели уйти до встречи с чужими.

Копья стали привычной частью жизни, хотя обращались с ними все по-разному. Широкая носила своё почти постоянно и сама проверяла обмотку, если наконечник начинал двигаться. Локоть делал простые каменные вставки без моего непосредственного участия, но всё ещё мог бросить хорошую заготовку и полчаса искать естественный острый край. Бугор наконец перестал оставлять оружие на каждой второй стоянке. Мать брала своё перед переходами через открытое место и приносила мне, когда крепление портилось.

Я держал небольшой запас готовых отщепов, высушенного волокна и нескольких подходящих древков. Остальным сама идея запаса была почти неинтересна. Если сегодня всё работало, тратить силы на вещь, которая понадобится через месяц, они не хотели. Поэтому складывать, проверять и переносить лишнее приходилось в основном мне.

За это время мы несколько раз отогнали хищников. Одна кошка долго шла следом и так и не решилась приблизиться. В другую ночь гиены получили камнями и острыми палками, после чего держались до рассвета на расстоянии.

Кривозубая родила крепкого мальчика. Кличка у него появилась не сразу: он пережил первые опасные месяцы, быстро рос, почти не болел и только тогда стал для меня Крепышом.

У других самок тоже были беременности. Два младенца прожили совсем недолго и не успели получить кличек. Один перестал дышать в первые дни. Второй слабел несколько недель и умер ночью. Подобные смерти я видел во многих жизнях: можно было раньше заметить ухудшение, дать воду или подходящую пищу, но без лекарств и полноценного ухода возможности быстро заканчивались.

Один из спокойных сезонов всё же закончился нападением крупной кошки. Шрам заметил её возле низких кустов, поэтому дети успели уйти к взрослым, а копья встретили первый бросок. Зверь отступил, обошёл нас и атаковал там, где стояли Длинный и Кривозубая. Длинный успел толкнуть самку в сторону и выставить палку, но кошка ударила его раньше, чем Широкая добралась до них. Мы навалились с двух сторон, несколько раз попали копьями, и хищник ушёл, оставив Длинного на земле.

Он поднялся сам и даже прошёл часть пути, поэтому сначала мне показалось, что всё обойдётся. На боку остались глубокие разрывы, одна рука висела хуже обычного. Я очистил раны и несколько дней не давал ему лазать, хотя он постоянно пытался уйти к деревьям вместе со всеми. С каждым днём он ел меньше, движения становились медленнее, а однажды утром уже не смог встать. К вечеру Длинный умер. Его тело осталось у нас, а очищенный позже череп стал второй пирамидкой этой жизни.

После этого обычная жизнь снова заняла дни. Мать сначала таскала Липкую на себе, потом всё чаще заставляла её ходить самой. Колючая, бывшая подростком в начале моей жизни, стала взрослой самкой и по-прежнему предпочитала кормиться немного в стороне от общей давки. Взрослые дрались из-за еды, дети играли возле них, а через час те же участники ссоры могли спокойно сидеть рядом и вычёсывать друг другу шерсть. Несколько спокойных сезонов позволили мне впервые допустить, что семнадцать при рождении были просто неудачным моментом и группа ещё сможет вырасти.

Длинноногих людей я увидел, когда мне было около семи лет. Их тела узнавались сразу. Я несколько раз жил среди таких групп и хорошо помнил ощущения длинного шага, более удобное движение по открытой земле, меньшую зависимость от деревьев и заметно более устойчивые связи между близкими взрослыми. Кроме того, я помнил их язык.

Нынешний рот не позволял воспроизвести большую часть знакомых звуков. Пришлось выбирать те, которые получались, и дополнять жестами. Я оставил своих дальше, подошёл один и показал мирное намерение, воду и уход в сторону. Мужчина впереди остановился, дождался моего повторного сигнала и ответил похожим жестом.

Я показал, что мы не идём к их детям, не претендуем на место и уйдём в сторону. Мужчина посмотрел на моих, затем на своих и повторил жест ухода в противоположном направлении. Ответ был слишком точным, чтобы принять его за случайное подражание.

Обе группы разошлись без драки. Несколько дней я возвращался мыслями к этой встрече и не видел причин окончательно отказываться от дальнейших попыток договориться. Через несколько месяцев жизнь напомнила о другой опасности, с которой никакой договор не помогал: заболел Белолобый.

К тому времени он уже был не маленьким ребёнком, а подросшим самцом, который часто крутился возле Локтя и таскал его камни. Сначала появилась слабость, потом высокая температура. Я заставлял его пить, держал в тени, следил за дыханием, выбирал мягкую пищу. На третий день стало легче, и он даже поднялся сам. На следующий снова лёг. К вечеру он почти не реагировал на прикосновения. Ночью его дыхание окончательно прекратилось.

Никакого лечения, которое я мог бы провести здесь и сейчас, не существовало. Знания помогли продержать его дольше, но не дали нужного лекарства.

Вторая встреча с длинноногими началась ещё спокойнее первой. Один из мужчин узнал часть моих сигналов. Не тот, с которым я встречался раньше, но язык был достаточно близким. Я показал воду, нашу группу и уход. Он ответил вопросом, который я понял как направление.

Сбоку двое взрослых начали расходиться шире. Ещё один подошёл ближе к Бугру. Их было больше, чем нас, и теперь я слишком хорошо знал это приготовление к нападению, чтобы ждать продолжения. Я резко позвал своих и показал отход. Широкая сразу отступила, Мать собрала детей, Локоть повернул за мной, но Бугор остался на месте.

Чужой мужчина приблизился ещё на шаг. Бугор выпрямился, показал зубы и качнул копьём. Тот остановился, и на несколько секунд столкновение ещё можно было закончить без крови. Потом камень прилетел со стороны и ударил Бугра в плечо.

Бугор бросился вперёд, а я успел встать рядом с Широкой и криком заставил Локтя держаться ближе. Первый чужак отступил от копья Бугра, второй вошёл на его место. Широкая ранила мужчину в бедро. Тот вскрикнул, и почти сразу двое его родственников оказались рядом, не дожидаясь команды.

У нас всё происходило иначе. Я показал Локтю закрыть правую сторону. Потом заметил, что Кривозубая с Крепышом слишком близко, и закричал им отходить. Пока возвращал Локтя, Бугор уже погнался за отступившим противником дальше, чем нужно. Двое длинноногих обошли его с разных сторон.

Я заорал, но Бугор повернулся только на первый звук. Камень ударил его в затылок. Он пошатнулся, успел ткнуть копьём одного нападавшего в живот, после чего второй ударил сбоку тяжёлой дубиной.

Бугор упал и ещё двигался, но расстояние до него уже закрывали трое. Возвращаться означало потерять ещё людей. Я снова дал сигнал отхода и на этот раз не остановился.

Нас не преследовали долго. Один чужой тяжело хромал после удара Широкой, второй сидел возле раненого в живот, а тело Бугра осталось им.

По дороге я снова и снова восстанавливал порядок действий. Копья сработали: мы ранили двоих и смогли уйти. Подвело не оружие, а то, сколько отдельных подсказок требовалось моим сородичам во время самой драки. У длинноногих один сам занимал место другого, родственники двигались на помощь без того, чтобы кто-нибудь каждый раз показывал им направление, а преследование прекращалось, когда риск становился выше выгоды. После этого я перестал требовать от своих сложных совместных действий, которые они всё равно выполняли только под постоянными подсказками.

Вместо этого оставил несколько реакций, которые можно было довести повторением: мой первый сигнал — слабые назад; второй — взрослые ближе друг к другу; третий — немедленный отход; упавшего врага не преследовать; оружие не бросать, пока опасность рядом. Широкая усвоила почти всё. Остальным на закрепление тех же реакций потребовались месяцы.

После смерти Бугра Тихая стала чаще держаться возле тех, кто вернулся с драки возбуждённым и злым. Она переходила от одного к другому, часами перебирала шерсть, подпускала к себе детей и почти никогда не отвечала на толчок немедленной дракой. Рядом с ней даже взрослые самцы обычно быстрее успокаивались.

После одной незначительной стычки Тихая поранила ногу об острый камень. Я промыл рану, удалил грязь и несколько дней следил за ней. Сначала всё выглядело нормально. Потом края припухли, кожа стала горячей, появился запах.

Я снова очищал, давал ей покой, не позволял зализывать грязными пальцами. На время отёк уменьшился. Через несколько дней вернулся сильнее.

Тихая умерла ночью, и только после этого стало заметно, сколько мелких конфликтов прекращалось рядом с ней ещё до настоящей драки. Рваноухая чаще огрызалась на Кривозубую. Локоть несколько раз ударил молодого самца из-за пищи. Колючая вообще начала уходить кормиться дальше.

Я попробовал компенсировать то, что раньше происходило само. После конфликтов подходил первым, садился рядом, начинал груминг, иногда подтягивал к себе второго участника. Работало не всегда, но несколько раз ссора прекращалась раньше. К тому времени нас осталось одиннадцать — почти вдвое меньше, чем я видел у некоторых соседних групп людей, и несравнимо меньше, чем в скоплениях массивных соседей.

В ту ночь гиены крутились рядом несколько часов, и слышать их мы начали задолго до того, как увидели первые тени между кустами. Я разложил оружие возле взрослых и несколько раз менял место, чтобы дети оставались между нами. Первые подходы закончились без последствий. Камни и копья держали животных дальше. Потом две гиены одновременно появились с одной стороны, и все повернулись туда.

Третья подошла сзади и оказалась рядом с Липкой. Она уже была достаточно большой, чтобы спать не на матери. Она вскочила от шума и побежала не внутрь, а в сторону. Гиена схватила её за ногу.

Мать оказалась рядом раньше меня. Вцепилась животному в морду, получила укус по предплечью, но заставила отпустить ребёнка. Вторая гиена тут же схватила Липкую поперёк туловища.

Я ударил копьём, промахнулся по корпусу и задел заднюю лапу. Широкая бросила камень, и животное отступило, но ребёнка не выпустило.

Мать побежала следом, но я догнал её уже за пределами нашего круга и вцепился в плечо. Она вырывалась, била меня рукой, пыталась снова броситься за уходящими животными. Пришлось повалить её на землю и удерживать, пока крики Липкой не исчезли вдали. Мать ещё долго лежала, тяжело дыша. Потом встала и пошла по следу.

Я пошёл рядом с ней, и вскоре мы нашли кровь, клочья шерсти и место, где гиены остановились. Дальше следы расходились, а тела ребёнка мы так и не нашли.

Следующие ночи мать часто просыпалась от любого далёкого крика. Несколько раз вставала и уходила в темноту. Теперь уже я следовал за ней и возвращал обратно.

До этого она много лет удерживала меня от опасных мест. После смерти Липкой это впервые стало моей постоянной обязанностью.

Массивных соседей мы снова встретили вскоре после этого. За годы у них сменились дети. Те, кого я помнил маленькими, стали подростками, возле самок висели новые младенцы. Самих взрослых всё ещё было столько, что точный счёт не имел смысла. Они по-прежнему подолгу выкапывали и пережёвывали жёсткую растительную пищу, на которую наши обычно тратили меньше времени, поэтому кормиться рядом с ними было проще, чем рядом с людьми.

Недалеко появились длинноногие люди. Их было около десятка взрослых, почти все с камнем или палками. Они не прятались и некоторое время шли в сторону многочисленной группы.

Несколько крупных самцов соседей поднялись одновременно. К ним подошли ещё взрослые. Дети сместились внутрь, после чего длинноногие остановились. Постояли, посмотрели и ушли в сторону.

Никакого сложного оружия у массивных соседей я не видел. Один держал обычный камень, другой толстую ветку. Длинноногие не стали проверять, что произойдёт, если к ним одновременно двинутся десятки взрослых. В нашей группе к этому времени даже собрать вокруг себя столько тел было невозможно.