Глава 30. «Последние из первых»

Вид: Australopithecus sediba

Время: около 1,977 млн лет назад

Место: Южная Африка, район Малапы

1

Я пришёл в себя ещё до того, как смог вдохнуть. Тело сдавливало со всех сторон, потом давление резко изменилось, меня потянуло вниз, развернуло, и через несколько мгновений в лицо ударил холодный воздух. Я попытался вдохнуть слишком рано, закашлялся, заорал и только после этого понял, что снова родился.

Сознание осталось прежним: я помнил XXI век, Счастье, Смерть, Радость, тысячи прожитых лет, костры, города, копья, горшки, металл и вещи, которых здесь ещё не существовало. Тело не умело даже держать голову.

Мать прижала меня к животу, вылизала лицо и потянула ближе к груди. Я почти не видел дальше её шерсти и согнутой руки. Несколько раз попытался повернуться сам, но движения получались хуже, чем хотелось, поэтому на первые часы пришлось прекратить бессмысленную борьбу и заняться тем, что в таком состоянии оставалось доступно: слушать, смотреть и запоминать.

В последние жизни подобные возвращения случались всё реже. Я давно привык просыпаться в телах, которые по устройству, движениям и возможностям были ближе к человеку. Теперь разница ощущалась даже в том, как мать держала меня, как передвигалась на земле и как легко уходила на дерево, не меняя привычного ритма. К концу первых недель сомнений почти не осталось: я снова оказался среди тех, кого в прошлой человеческой жизни считал бы очень далёкими предками.

Я уже жил в телах, которые гораздо сильнее мешали человеческому сознанию действовать привычным образом, поэтому первые недели тратил не на бесполезное сравнение с человеком, а на наблюдение за группой.

Пересчитать сородичей удалось не сразу: на кормёжке они постоянно расходились, часть уходила к деревьям, другие возвращались позже, а дети всё время перемещались между взрослыми. Через несколько месяцев я уже знал каждого достаточно хорошо и наконец пересчитал всех. Четыре взрослых самца, семь взрослых самок, два подростка, трое детей и я — всего семнадцать.

Для остальных в этом числе не было никакого смысла. Они родились здесь, знали этих сородичей и жили тем, что происходило сегодня. Я слишком много раз видел, как после двух плохих сезонов от небольшой группы остаётся несколько родственных особей. Поэтому уже тогда прикидывал, сколько взрослых она может потерять и всё ещё продолжать расти.

Пока сделать с этим я ничего не мог. Мать подняла меня одной рукой, пересела ближе к стволу и начала вычёсывать у меня из шерсти мелких насекомых. Я ухватился за её пальцы и снова попытался сесть. Она спокойно уложила меня обратно.

Первой в голове закрепилась кличка Писк. Маленькая самка была старше меня на несколько лет и орала по любому поводу. Её толкнули от еды — она визжала. Мать ушла на несколько шагов — она визжала. Кто-то из подростков стащил найденный плод — она бежала следом и визжала так, будто её уже кусали. Остальные почти не обращали внимания, и через несколько месяцев я тоже научился различать настоящий испуг и обычное недовольство.

В тот день мы кормились возле заросшего каменистого склона. Мать сидела рядом со мной и раздавливала зубами твёрдые плоды. Писк несколько раз отходила к кустам, возвращалась, потом снова уходила, потому что под ветками лежали упавшие ягоды, до которых взрослые ещё не добрались.

Один из самцов посмотрел туда раньше остальных. На его лице проходил старый шрам, а сам он обычно замечал подозрительные звуки быстрее других. Он коротко позвал, и несколько взрослых подняли головы.

Писк не остановилась, и через мгновение кошка вылетела из кустов настолько быстро, что я успел увидеть только пятнистый бок, вытянутые передние лапы и раскрытую пасть. Писк вскрикнула один раз. Кошка схватила её поперёк туловища и сразу развернулась обратно к зарослям.

Взрослые бросились следом, а самка с разорванным краем уха оказалась первой, влетела в кусты, не обращая внимания на ветки, и ещё некоторое время кричала оттуда. Через несколько минут вернулась без ребёнка. На морде и руках были свежие царапины, из разорванного раньше уха снова шла кровь.

До вечера она несколько раз уходила туда же. На следующий день повторила поиск. Потом ещё несколько дней резко вскидывалась на любой детский писк и проверяла место, где мы ночевали.

Через несколько дней Рваноухая перестала возвращаться к кустам. Писк исчезла так быстро, что ещё утром её голос мешал всем кормиться, а вечером группа уже ела, искала воду и устраивалась на ночь без неё.

После этого я начал добиваться хотя бы простейшей реакции на опасность. Говорить было бесполезно: рот выдавал несколько доступных звуков, а сложный смысл существовал только у меня в голове. Я выбрал короткий резкий крик, каждый раз после него сам тянулся к матери и показывал детям двигаться к взрослым. Мать первой заметила повторение. Потом ещё две самки начали подхватывать своих малышей, когда слышали мой сигнал возле густых кустов. Один из детей, спокойный самец со светлым пятном шерсти над глазами, довольно быстро начал сам пятиться к взрослым после знакомого крика. За эту отметину я постепенно стал звать его Белолобым.

Причину происходящего остальные воспринимали проще меня, но для результата этого хватало: знакомый звук всё чаще заставлял детей искать взрослых раньше, чем опасность становилась видна.

Кличка Седая появилась гораздо позже. В первые месяцы она была для меня просто старой самкой, которую остальные почему-то часто ждали у воды. Только когда я начал сам передвигаться на небольшие расстояния и следить за маршрутами, понял, что ждать её было разумно.

Она знала места, которые не выглядели полезными. В сухой ложбине могла свернуть к камням, разгрести листья и найти влажную почву. После нескольких дождей обходила привычный спуск и вела всех к другому, где земля не ехала из-под ног. В жару уводила группу подальше от открытого пространства к деревьям, на которых оставались плоды, хотя большинство уже успевало съесть всё доступное возле стоянки.

Я начал следить за ней специально. Запоминал повороты, растения, трещины в камне, положение солнца, запах сырой земли. Она не знала, что у неё появился ученик, и не пыталась ничему меня учить. Я просто шёл следом настолько часто, насколько позволяла мать.

В это же время мы несколько раз встречали многочисленных соседей, заметно отличавшихся от нас массивными челюстями и тяжёлыми лицами. Их было столько, что считать каждого не имело смысла. Я оценил скопление примерно в две с лишним сотни, возможно больше: взрослые, подростки, самки с младенцами, дети, которые свободно бегали между ними.

Большую часть дня они кормились тем, что наших интересовало гораздо меньше. Выкапывали плотные корни, жевали жёсткие стебли, долго перетирали волокнистые части растений и редко задерживались там, где мы искали плоды или мелкую живность. Из-за этого две группы могли кормиться сравнительно близко и почти не мешать друг другу.

Камни они тоже постоянно подбирали и использовали. Один взрослый нашёл кусок с удобным острым краем, разрезал им жёсткий корень и бросил рядом. Другой долго перебирал гальку, ничего подходящего не нашёл и просто ушёл. За несколько встреч я не увидел ни одного случая, когда кто-нибудь из них сознательно отбил от камня нужный скол.

У моих сородичей намеренный раскол камня ещё встречался. Самец со старой травмой руки иногда ударял камень о камень и получал режущий край, если долго не находил готового. Делал он это редко и без всякого желания совершенствовать способ, но само действие существовало. Я стал замечать его всё чаще и мысленно назвал Локтем: одна рука разгибалась хуже другой, особенно когда он опирался на неё при подъёме.

На деревьях постоянно мелькал другой взрослый самец. Он уходил выше остальных, легко держался на тонких ветвях и первым добирался до плодов, которые тяжёлые взрослые оставляли. На открытом месте тот же самец быстро начинал оглядываться на ближайшие стволы и старался не отходить от них далеко. Из-за длинных рук я вскоре стал мысленно называть его Длинным.

Я мог долго наблюдать, как соседи выбирают камни, но всякий раз взгляд возвращался к их числу. Их было несколько сотен, а в нашей группе после гибели Писк стало ещё свободнее возле каждого места кормёжки. Седая умерла до конца моего второго года.

Сначала она начала отставать, затем стала дольше жевать и всё чаще бросала твёрдую пищу. В один из переходов мы ждали её почти час, хотя расстояние до следующего места было небольшим. Через несколько дней она не поднялась утром.

Никто её не убивал. Живую старую самку не трогали даже те, кто часто отнимал у неё еду. После смерти отношение к телу изменилось быстро. Сначала несколько особей долго нюхали лицо и руки, потом один из самцов попробовал мясо на бедре. К вечеру ели уже почти все.

Я тоже ел. За прожитые жизни каннибализм давно перестал быть для меня открытием, а отказываться от доступного мяса, когда еды не хватало, не имело смысла.

Череп я забрал раньше, чем его раскололи ради мозга. Несколько дней очищал кость от остатков тканей, промывал и подсушивал на солнце, а когда группа задержалась возле заметной скалы, сложил небольшую пирамидку. Подходящих камней вокруг было достаточно, поэтому череп поставил сверху и закрепил так, чтобы его не сбило первым же ветром. Остальные недолго наблюдали за моей работой и вскоре ушли к еде.

Через несколько недель мы вернулись в район, где раньше Седая находила воду. Никто не повернул туда, куда ходила она. Я помнил маршрут, пошёл первым и повёл за собой Мать. Остальные заметили направление и тоже свернули и нашли небольшую влажную впадину, которую без Седой, скорее всего, прошли бы мимо. Я начал запоминать стариков ещё внимательнее.

Рваноухая снова родила, когда мне было около двух лет. Новорождённый оказался крепким, быстро набирал вес и через несколько месяцев выглядел заметно упитаннее остальных детей. Круглым я начал называть его лишь тогда, когда эта особенность стала постоянной. Его появление впервые за мою нынешнюю жизнь вернуло группе одного из потерянных детей.

К этому возрасту руки наконец позволяли делать то, о чём я думал с первых месяцев. Начал с простых палок, потом перешёл к камню и довольно быстро убедился, что мои нынешние пальцы справляются лучше, чем у многих более древних тел, в которых приходилось жить раньше. По человеческим меркам работать было неудобно, но точный хват получался, а остальное компенсировалось опытом.

Составное копьё изобретать заново не требовалось: я слишком много раз делал его раньше и знал всю последовательность, оставалось подобрать местное сырьё.

Первый наконечник оказался слишком тяжёлым. Второй расколол древко при ударе. Третье крепление размокло после дождя. Я менял форму камня, сушил волокна, пробовал жилы, липкий растительный сок, разные способы обмотки. Несколько недель рядом постоянно лежали неудачные заготовки, которыми дети пытались играть, а взрослые периодически растаскивали подходящие палки на другие нужды. Отгонять их оказалось сложнее, чем сделать очередное копьё.

Один подросший ребёнок особенно любил собирать мои отброшенные отщепы и стучать ими по камням. У него недавно выпал сломанный молочный зуб, и заметная щель закрепила кличку Щербатый задолго до того, как на этом месте вырос новый зуб. Взрослая самка с двумя неровными передними зубами интересовалась не камнем, а всем, что я приносил к работе: пробовала волокна, корни, липкий сок, иногда отнимала заготовки и бросала их, если быстро не получала еды. Кривозубой я начал называть её после нескольких таких краж.

Широкую я заметил именно в это время. Крепкая взрослая самка с массивным корпусом чаще других сидела рядом, когда я работал, хотя сама изготовлением почти не интересовалась. Зато готовое оружие после нескольких показов держала правильно и не пыталась схватить острую часть рукой. Когда я обозначал нападение и выставлял своё копьё, она повторяла движение без лишней суеты.

Локоть оказался полезнее с камнем. Если дать ему подходящую заготовку и показать место удара, он мог получить пригодный скол. Через день тот же Локоть снова начинал искать готовый острый камень, хотя рядом лежала подходящая галька. Напоминать об этом приходилось постоянно, а Бугор получил кличку позже остальных. Он был самым тяжёлым из взрослых самцов и хорошо узнавался по крупному выступу над глазами. Пока опасность не подходила близко, Бугор казался медлительным. В настоящей драке становилось понятно, почему другие мужчины редко проверяли его терпение до конца. Через два дня Бугор оставил первое копьё возле старого места кормёжки.

Я нашёл его возле старого места кормёжки, принёс обратно и сунул Бугру в руки. Он посмотрел на меня, на копьё, потом отбросил его в сторону. Пришлось подобрать снова и несколько раз повторить знакомый сигнал опасности. Бугор раздражённо оттолкнул меня и ушёл. Через неделю появилась крупная кошка, и после этой встречи Бугор наконец начал носить оружие внимательнее.

Мы заметили её заранее. Шрам коротко позвал первым, затем из высокой травы показалась голова. Зверь не бросался, а двигался вдоль края группы, выбирая место.

Я уже держал своё копьё. Широкая подняла сделанное для неё. Локоть оказался рядом с тяжёлой палкой, а Бугор сначала просто выпрямился и показал зубы. Кошка пошла на край, где находились дети.

Я дал резкий сигнал, который повторял с младенчества. Две самки сразу потянули детей ближе. Мать подхватила меня за плечо и шагнула внутрь, хотя я уже вырывался и пытался вернуться вперёд.

Широкая выставила копьё, и зверь приблизился, резко дёрнулся в сторону, но вместо открытого прохода встретил второй острый конец. Я успел встать рядом. Бугор наконец схватил валявшееся оружие и ткнул слишком рано, однако кошка отскочила именно от движения нескольких длинных палок перед собой.

Она обошла нас, попробовала ещё раз с другой стороны и получила неглубокий удар в плечо. Крови было мало, но после этого зверь отступил дальше. Несколько минут сидел в траве и смотрел. Через некоторое время зверь ушёл, не утащив никого из группы.

После этого Бугор больше не выбрасывал копьё сразу после кормёжки. Иногда забывал, иногда оставлял в неудобном месте, но уже возвращался, если я показывал оружие и направление, откуда недавно приходил хищник.

После этой встречи я начал делать запас наконечников и подготовленных древков. Небольшой, потому что таскать лишнее приходилось мне самому. Широкая научилась подтягивать ослабшую обмотку. Локоть мог заменить простой каменный элемент, если рядом имелась подходящая заготовка. Остальные главным образом пользовались готовым.

Несколько раз я пытался обучить их всей последовательности и снова получил знакомый результат. Каждый отдельный шаг они осваивали. Полностью повторить работу удавалось редко: один забывал сушить волокно, другой брал слишком толстое древко, третий после удачного наконечника считал работу законченной и не понимал, зачем тратить время на крепление, пока рядом нет опасности.

Тогда я перестал требовать от каждого всей работы сразу. Локтю снова и снова показывал только каменную часть, Широкой — обращение с готовым оружием, а крепления и запас продолжал готовить сам. Бугор постепенно привык носить копьё и перестал воспринимать его как случайную палку.

Мелких людей мы встретили у воды. Я узнал их по телам и движениям раньше, чем увидел каменные отщепы. В предыдущих жизнях мне уже приходилось быть одним из таких. Они были ближе к человеку, чем мои нынешние сородичи, и работали с камнем увереннее. Один взрослый сидел у валуна и серией точных ударов снимал отщепы, почти не отвлекаясь на окружающих. Я не пошёл к ним прямо.

Оставил своих на открытом месте, где можно было отойти, положил кусок мяса между группами и сам сделал несколько шагов назад. Потом показал пустые руки и простейшие мирные жесты, которые понимали многие группы задолго до настоящего языка.