Не будь условия, в которых приходилось работать разведчикам, столь напряженными, а поставленная перед ними задача — столь серьезной, можно было бы и улыбнуться: немецкий коммунист Макс Кристиансен-Клаузен, прошедший суровую школу классовой борьбы, на протяжении многих лет являвшийся радистом доктора Зорге, вынужден был в Токио играть роль предпринимателя, чтобы иметь возможность без помех выполнять свое задание.
Члены токийской разведгруппы «Рамзай» прекрасно понимали: самая ценная информация может принести пользу лишь в том случае, если своевременно попадет в московский Центр. Хотя разведуправление Красной Армии с самого начала поддерживало связь со своими разведчиками в Японии через курьеров, этот способ, помимо таких преимуществ, как, например, возможность доставки относительно большого объема информации — даже фотокопий оригинальных документов, имел и целый ряд недостатков. Курьеры тратили очень много времени на преодоление больших расстояний, тем более что им приходилось использовать только такие транспортные средства, где они могли затеряться в людской массе. К тому же — постоянный риск обнаружения материалов в ходе бесчисленных проверок полиции и таможенников. В этой связи нелишне напомнить, что Москву от Токио отделяют около десяти тысяч километров — четверть земного экватора или, если использовать другое сравнение, расстояние по прямой от Берлина до Мексиканского залива. Чтобы преодолевать это расстояние за доли секунды, имелось всего одно средство — радиотелеграфия. Однако, тот, кому предстояло в любых обстоятельствах обеспечивать функционирование первого отрезка этого радиомоста длиной в 1500 километров — от Токио до района Владивостока, — не имел права везти с собой из Москвы даже кусочка медной проволоки, не говоря уже о каких-либо радиодеталях.
У Макса Кристиансена-Клаузена, прибывшего в Токио, не было никаких готовых рецептов для дальнейших действий. Кстати, в эту страну он попал впервые. Он не вез с собой ничего, что могло бы привлечь внимание таможенников и агентов тайной полиции. Об этом он сам говорил: «Сами по себе японцы были очень любопытными. В Иокогаме я сошел на берег. Таможенный контроль прошел здесь для меня вообще без каких-либо сложностей».
В Токио он случайно, еще до условленного времени, встретил Рихарда Зорге; об этом он рассказал нам: «В день моего приезда в Немецком клубе проводился вечер. Я немедленно отправился туда: как всякий «добропорядочный немец» я должен был представиться. В коридоре за входной дверью какой-то художник выставил свои картины; я остановился взглянуть на них. Потом отвел взгляд в сторону — и увидел Рихарда Зорге во фраке и в цилиндре. На этом клубном вечере он изображал берлинского колбасника, причем весьма оригинально. Наши взгляды встретились, но ни один из нас не выдал своих чувств даже малейшим движением. Только убедившись, что за нами не наблюдают, мы обменялись первыми фразами».
Буквально на следующий день Макс взялся за работу. Вскоре он собрал годный к использованию радиопередатчик, а также приемник. После нескольких попыток ему удалось связаться с радиостанцией, расположенной неподалеку от Владивостока. Это означало, что радиосвязь с Москвой налажена. Шифровкой и дешифровкой радиограмм в то время еще занимался сам доктор Зорге. В начале 1937 года он посвятил в тайну весьма сложного кода и своего радиста.
Удачная маскировка его подлинной деятельности представляла для Макса не меньшую важность, чем налаживание конспиративной радиосвязи. За каждым немцем пристально следили не только представители посольства Германии, служившие при нем офицеры службы безопасности Гиммлера и их наемные агенты, но и японские тайные службы. Однако, в личности Кристиансена-Клаузена они не находили ничего подозрительного. На первых порах он вошел в дело одного немца по фамилии Фёрстер, владельца мастерской по изготовлению инструментов. Позднее Фёрстер и его новый «предприимчивый» партнер начали импортировать в Японию мотоциклы «Цюндап». Одним из их первых покупателей оказался Рихард Зорге. Когда дела фирмы стали отнимать у Макса Кристиансена-Клаузена слишком много времени, он вышел из товарищества и завел собственное предприятие. Как его глава он мог теперь свободно распоряжаться своим временем. Вскоре над его мастерской уже красовалась вывеска с названием фирмы: «М. Клаузен сокаи». Макс превратился в солидного предпринимателя, своевременно уплачивающего налог с оборота. Его фирма занималась производством копировальных машин, а от случая к случаю также и изготовлением копий печатных текстов. Со временем штат предприятия насчитывал уже четырнадцать рабочих и служащих. В число клиентов Макса входили японские профессора, а также несколько концернов; его дело процветало. Технологию производства своих специальных аппаратов Макс Кристиансен-Клаузен держал в секрете, некоторые наиболее важные детали он даже изготавливал собственноручно. Ему было очень важно как можно дольше использовать такое великолепное средство маскировки. Большая часть прибыли предприятия шла на покрытие расходов, связанных с деятельностью разведгруппы «Рамзай».
По совету Зорге супруги Кристиансен-Клаузен сняли в Хигасаки — в шестидесяти километрах от Токио — летний домик на берегу океана. И «бизнесмен» Макс посылал в эфир радиограммы то оттуда, то из своей токийской квартиры, то из квартиры британского журналиста Штайна, то из дома югославского коммуниста Бранко Вукелича. Таким образом Макс Кристиансен-Клаузен более семидесяти месяцев не давал передышки тайным службам японцев, прежде всего кемпейтай, однако и сам не позволял себе отдыха. Для радиста Зорге в Японии понятия «отпуск» не существовало. Чем интенсивнее становился контроль японских милитаристов — после их нападения на Китай в 1937 году — за тайными путями курьеров группы «Рамзай» на континент, в особенности, в оккупированный японцами Шанхай, тем в большей степени успех ее деятельности зависел от Макса Кристиансена-Клаузена. Никто кроме него не умел так мастерски обращаться с радиостанцией. А те поистине драматические условия, в которых ему зачастую приходилось выходить в эфир, сегодня просто трудно себе представить. Например, в 1940 году, когда японские штабы вносили последние коррективы в свои планы новых агрессий, когда военная промышленность островной империи работала на полную мощность, когда обострилась необходимость своевременно, точно и подробно информировать Центр, сердце Макса не выдержало переутомления, и он слег. Надорванное сердце радиста со всей серьезностью ставило вопрос жизни и смерти, однако тот же вопрос, но уже в мировом масштабе, заключала в себе и политическая ситуация, предвещавшая в скором будущем военные события.
Вспоминая об этих нелегких для него месяцах, бывший радист доктора Зорге рассказывал: «В 1940 году у меня начались тяжелые сердечные приступы. Лечащий врач-немец прописал мне строгий постельный режим. Я без конца получал уколы. Так продолжалось около трех месяцев. Врач посоветовал мне перестать думать о делах фирмы. Но шифровки-то надо было по-прежнему передавать. Тогда я попросил сделать в мастерской моего предприятия нечто вроде подставки, под предлогом того, что с ее помощью я смогу читать в постели. На этой подставке я затем шифровал радиограммы. Как только я заканчивал эту работу, моя жена быстро собирала передатчик и устанавливала его на двух стульях возле кровати. Лежа в ней, я стучал ключом, стоявшим на одном из стульев. В эти дни Рихард приносил мне только самые срочные материалы. Потом мне пришлось для окончательного выздоровления поехать в Хаконе, в горы. Оттуда я дважды в неделю приезжал в Токио, чтобы выходить на связь».
И все же качество радиосвязи между токийской разведгруппой и советской принимающей радиостанцией зависело не только от постоянной боевой готовности самого Макса Кристиансена-Клаузена, но и в существенной мере от уровня его технических знаний и мастерства. Один из радиоспециалистов ГДР как-то проанализировал схему радиопередатчика, собранного Кристиансеном-Клаузеном в сложнейших условиях, и по этому поводу писал, среди прочего, следующее: «Из-за переменного напряжения, подаваемого на анод, и ключа в цепи сетки передатчик должен был генерировать очень много высших гармоник. Звук, получавшийся в результате этого, по нынешним понятиям был бы совершенно неприемлемым. Более низкую стабильность частоты передатчика, пожалуй, трудно себе представить».[441]
Аппарат представлял собой однокаскадный передатчик мощностью около 15 ватт, работавший по схеме генератора. В нем использовались две радиолампы типа UX-210, включенные параллельно. И с помощью такого вот прибора, оснащенного всего лишь антенной-диполем (антенна больших размеров могла выдать его местонахождение), в течение нескольких лет в Советский Союз передавались ценнейшие сведения политического, экономического и военного характера.
Почти шесть лет агентам тайных служб Японии пришлось проявлять максимум служебного рвения, привлекать множество людей и расходовать большие деньги на дорогостоящую технику, для того чтобы найти источник летевшего через континенты и не умолкавшего на протяжении всех этих лет голоса токийских борцов за мир. На столы начальников японских, британских и американских станций радиоконтроля ложились все новые и новые листы бумаги с записью частично или полностью перехваченных радиограмм. И даже центральной станции радиоперехвата абвера в далекой Германии несколько раз, когда атмосферные условия были особенно благоприятными, удалось поймать сигналы таинственного радиопередатчика из Токио. Очень долго группы радиопеленга и поиска японской армии и военно-морского флота не могли напасть на его след, и не только потому, что не могли расшифровать код, которым пользовалась разведгруппа «Рамзай». Благодаря своей сообразительности и неослабной бдительности, Максу Кристиансену-Клаузену всегда удавалось отвести угрозу быть обнаруженным японскими станциями радиоперехвата. Поскольку воспрепятствовать перехвату радиопереговоров было технически невозможно и с этим приходилось считаться, Макс, сознавая свою огромную ответственность перед всей разведгруппой, старался работать так незаметно и выходить в эфир так нерегулярно, насколько это вообще было возможно. Методы его работы основывались, главным образом, на семи принципах:
Для приемника и передатчика он покупал только такие радиодетали, количество и качество которых ни в чем не превосходили запросов рядового радиолюбителя. Это требовало особых конструктивных решений. Так, например, ключ он изготовил из деревянной формочки для масла. Даже попытка спросить в радиомагазине телеграфный ключ немедленно привлекла бы внимание шпиков и окончилась бы арестом Макса Кристиансена-Клаузена.
Чтобы максимально уменьшить размеры аппарата, он отказался от выпрямителя и работал с переменным током.
Низкочастотный дроссель, включенный в анодную цепь, существенно уменьшал неизбежные щелчковые помехи.
После каждого выхода в эфир передатчик разбирался до максимально возможных пределов. Благодаря этому его трудно было бы найти в случае неожиданной полицейской проверки, с которыми постоянно приходилось считаться, а кроме того, в таком состоянии передатчик в любой момент был готов к транспортировке. Кристиансен-Клаузен хранил в различных местах и в различных квартирах заранее подготовленные шасси, на которых в считанные минуты можно было смонтировать недостающие детали, легко умещавшиеся в портфеле, и тем самым быстро подготовить передатчик к работе. Приемник был настолько малых размеров, что разбирать его не требовалось.
Из документов японской тайной полиции по «делу Зорге»: план квартиры Анны и Макса Кристиансен-Клаузен с указанием расположения радиопередатчика (внизу) и схема подпольного передатчика (вверху).
Длина волны, на которую был настроен передатчик, не оставалась постоянной: Макс попеременно работал то в диапазоне 39, то 41 метров.
Передачи велись всякий раз из другого района Токио. Кроме того, Макс часто разворачивал свою радиостанцию и на его окраинах, и в пригороде. Если шифровка была длинной, — а однажды в течение, одной-единственной ночи ему пришлось послать в эфир две тысячи слов, на что ушло два с половиной часа, — радист прерывал сеанс и переезжал в другое место. Однако те, кто утверждает, будто Макс Кристиансен-Клаузен в Японии радировал с лодки или с корабля, распространяют смехотворные домыслы. Такой передатчик был бы запеленгован, вероятнее всего, с первой же попытки, а радист немедленно схвачен: японская береговая охрана контролировала все прибрежные воды.
Выходы в эфир проводились в самое разное время суток, так что на японских станциях радиоперехвата никогда не знали, в какой момент передатчик заработает вновь.
В ходе выполнения задания в Японии доктор Зорге постоянно поддерживал самый тесный контакт со своим радистом. Макс Кристиансен-Клаузен вспоминал об этом с душевным волнением: «Рихард всегда повторял: «Макс, будь осторожен! Вот это — срочный материал, а это может подождать. Это надо передать немедленно, а другое — через два-три дня. Мы обязательно должны исключить всякий риск, чтобы не быть обнаруженными. Нам необходимо измотать пеленгаторщиков и в то же время усыпить их бдительность!»
Все эти меры вместе взятые существенным образом помогали заметать следы и сводить к минимуму возможность обнаружения передатчика. И все же основой надежной связи с принимающей радиостанцией являлись код и шифры: ведь радиопереговоры могли прослушиваться. Спустя более двух десятилетий после того, как Макс Кристиансен-Клаузен в Токио отстукал своим самодельным ключом последнюю радиограмму, он описал нам систему кодирования, которую в Японии оберегал как зеницу ока. Здесь вообще впервые приводится ее аутентичное описание.
«Я хотел бы подробно разъяснить нашу систему кодирования, — сказал бывший радист доктора Зорге, — на примере одного из последних сообщений, переданных мне Рихардом с просьбой срочно отправить его в эфир.
Текст этой столь важной радиограммы гласил: Советский Дальний Восток может не опасаться нападения Японии. Его необходимо было так закодировать, чтобы его не мог расшифровать никто из посторонних. Поэтому я воспользовался системой, надежно служившей нам на протяжении нескольких лет. Вначале необходимо было заменить буквы цифрами. Мы пользовались английским алфавитом. Наиболее часто употребляющиеся буквы заменялись однозначными цифрами, например, s, i, о, е, r, a, t и цифрами от 0 до 7. Прочим буквам соответствовали двузначные числа от 80 до 99. Для наглядности приведу алфавит и цифры, соответствовавшие каждой букве:
A B C D E F G H I J
5 87 80 83 3 92 95 98 1 84
К L M N O P Q R S T U
88 93 96 7 2 85 89 4 0 6 82
V W X Y Z
99 91 81 97 86
Отсюда получалось следующее:
Буквенный текст Зашифрованный текст
Это однократное кодирование не представлялось нам достаточно надежным: служба радиоперехвата противника такой текст все же могла расшифровать. Для вторичного кодирования мы пользовались «Статистическим ежегодником Германского рейха». За время нашей работы в Японии вышло несколько изданий этого справочника. Тогда, в 1941 году, я воспользовался выпуском 1935 года. Статистический ежегодник состоял из сотен таблиц, содержавших великое множество цифр, в первой его части были помещены статистические данные о Германии, отпечатанные на белой бумаге. Эту часть я использовал в качестве основы для кодирования. Во второй части справочника, на листах зеленой бумаги, приводились международные статистические обзоры; ею пользовался Центр для шифровки радиограмм, предназначавшихся для нашей разведгруппы. Совершенно «аполитичный» статистический ежегодник мы выбрали не только потому, что с его помощью можно было составить сотни тысяч цифровых комбинаций, но и еще по той причине, что наличие такого издания у журналиста Зорге и у меня, слывшего солидным предпринимателем, не вызывало абсолютно никаких подозрений.
Каждая радиограмма начиналась нашим «обратным адресом»: D A L то есть 83 5 93. Это были начальные буквы русского географического названия Дальний Восток. В конце каждой радиограммы я отстукивал условное имя Рихарда Зорге — RAMSAY, соответственно, в цифрах: 4 5 96 0 5 97. Шифровки передавались исключительно группами из пяти чисел.
Теперь мне хотелось бы попытаться как можно более понятно разъяснить принцип вторичного кодирования. Числа, представлявшие собой зашифрованный полный текст радиограммы, то есть, с «обратным адресом» и подписью, который теперь выглядел так: DAL DER SOWJETISCHE FERNE OSTEN KANN ALS SICKER VOR EINEM ANGRIFF JAPANS ERACHTET WERDEN RAMSAY, записывались в виде групп из пяти чисел. При этом под каждой строкой я оставлял столько места, чтобы под ней можно было записать числа из «Статистического ежегодника», а также результат суммирования обеих строк. Процесс кодирования выглядел следующим образом:
В конце верхнего ряда чисел последней группы не хватает цифры 7, то есть, второй цифры числа 97 (буква Y): она отброшена, чтобы не нарушать систему «пятерок».
Кроме того, необходимо пояснить, откуда появились цифры второго и третьего рядов каждой группы. На одной из следующих страниц изображена часть 193-ей страницы «Статистического ежегодника Германского рейха» за 1935 год. Цифры для второго ряда я брал с этой страницы справочника, причем, начиная с седьмой строки пятого столбца (столбец «Год» не учитывался). Разумеется, я тогда ничего не подчеркивал в статистическом справочнике, здесь это сделано лишь для облегчения понимания. Для еще большей надежности мы никогда не брали первую цифру, а всегда начинали с последней цифры соответствующего столбца, в нашем случае — 3. За ней следовали 5 6 3 5 и так далее.
После того как числа из справочника были записаны под цифрами, получившимися в результате первичного кодирования, последние складывались с первыми, десятки при этом отбрасывались. Я записывал только оставшиеся единицы сумм — так получалась третья строка. После двойного кодирования текст радиограммы выглядел следующим образом:
Титульный лист «Статистического ежегодника Германского рейха», который Макс Кристиансен-Клаузен использовал для шифровки радиограмм.
Теперь необходимо было сообщить Центру, с какого места в статистическом ежегоднике надо начинать брать цифры для расшифровки. Необходимость эта возникала оттого, что я всякий раз использовал новую страницу и отсчет цифр начинал с другой строки или с другого столбца. Это сообщение кодировалось отдельно. Под цифрами четвертой «пятерки» дважды закодированного текста (46118) я записывал номер страницы — 193 и цифры, обозначавшие строку и столбец, т. е. — 7 и 5. Под ними я, кроме того, записывал еще и третью с конца «пятерку» (0 6 4 5 0). Все это складывалось, причем вновь оставлялись только единицы суммы, и получалась следующая картина:
…и одна из его страниц с указанием цифр, служивших исходными для кодирования текста.
Четвертая пятерка, считая от начала, — 4 6 1 18
Страница 193, строка 7, столбец 5 — 1 9 3 7 5
Третья «пятерка», считая от конца, — 0 6 4 5 0
5 1 8 3 3
Эта группа — в нашем случае 5 1 8 3 3 — всегда передавалась в начале радиограммы.
Над этой системой кодирования, в которую посвятил меня товарищ Зорге, в течение всего времени, пока я радировал из Токио, безуспешно бились специалисты-криптографы нескольких государств, расположенных в зоне слышимости нашего передатчика, — ее радиус составлял, ни много, ни мало, три тысячи километров. Они не смогли расшифровать ни единого слова из наших радиограмм! Ни Рихард, ни я не хранили никаких записей, которые касались бы нашей системы кодирования, — ее мы держали в голове. А на наши головы мы могли положиться в любой момент. Возможно, кому-то такая система кодирования покажется чересчур громоздкой и трудоемкой. Им я бы заметил, что нам в любом случае было важно обеспечить абсолютную надежность: во-первых, исключить возможность дешифровки наших радиограмм, во-вторых, естественно, гарантировать безопасность нашей разведгруппы в Токио. В этой связи необходимо также упомянуть, что во время выполнения задания в Японии я без труда мог зашифровать 500 «пятерок» в час и за то же время передать в эфир такое же их количество».
Мы знаем, что ни одна из радиограмм, переданных Максом Кристиансеном-Клаузеном, не содержала сведений, ущемляющих интересы японского народа, рабочих, крестьян и интеллигенции этой страны. Содержание каждой из них было направлено против агрессивных планов и действий империалистических кругов империи. Макс Кристиансен-Клаузен, на протяжении многих лет работавший бок о бок с японскими рабочими и служащими, имевший деловые отношения со многими японскими клиентами, проникся чувством уважения к трудящимся и интеллигенции этой страны. Он любил японский народ и всем сердцем надеялся, что его силы никогда не будут использованы для агрессий против соседних народов.
Макс Кристиансен-Клаузен — почетный гость на одном из боевых кораблей Краснознаменного Балтийского флота в 1965 году.
Офицеры японских тайных служб предъявили находившемуся в заключении в следственной тюрьме Максу целые кипы бланков с текстами перехваченных, но не расшифрованных радиограмм с требованием раскрыть их содержание. Эти радиограммы были перехвачены радиостанциями японских вооруженных сил, отделений связи, японских инстанций в оккупированном Китае и в Маньчжурии, а также отдельными радиолюбителями. На основе этого материала радист сделал однозначный вывод: «Было бы преувеличением сказать, что это была даже четвертая часть всего, что я послал в эфир в течение без малого шести лет. Передо мной положили внушительный ворох бумаг. Однако, часть радиограмм была принята в очень искаженном виде, а кроме того, лишь небольшие отрывки были приняты полностью. Эти записи, по всей видимости, прошли через множество рук: края страниц обтрепались, колонки цифр были сильно захватаны пальцами. Японцы не смогли расшифровать ни одной-единственной радиограммы!»
По настойчивому требованию генерала Уиллоуби американская разведка после войны собрала все остальные перехваченные радиограммы, находившиеся среди документов японских тайных служб, телеграфных станций и штабов военно-морского флота и дополнила их нерасшифрованными радиограммами из числа перехваченных радиостанциями ВМФ США. В итоге получилась следующая картина:[442]
Эту таблицу мы показали Максу Кристиансену-Клаузену; вот его мнение: «Насколько я помню, эти результаты поисков превосходят японские. Однако, и в них имеется множество пробелов. Ведь я начал, к примеру, регулярно радировать с конца 1935 года. Но в итогах сизифова труда Уиллоуби абсолютно ничего не сказано о сеансах радиосвязи, проведенных в период с 1935 по 1938 годы. В каждый год, из приведенных Уиллоуби, я отправил в эфир, по самым точным подсчетам, около 40 000 слов. В особенности это относится к 1941 году, когда нам приходилось передавать очень много срочных сообщений, касающихся военных приготовлений Японии, так как пользоваться каналами нашей курьерской связи стало практически невозможно. Исходя из этого, можно с уверенностью сказать, что японским и американским станциям радиоконтроля удалось вообще перехватить всего лишь около половины моих радиограмм. Такой итог служит для меня лишним подтверждением правильности избранной нами тактики максимально возможного комбинирования мер безопасности».
Итак, это навсегда останется историческим фактом: благодаря своим уникальным знаниям и опыту, Макс Кристиансен-Клаузен на Дальнем Востоке в годы второй мировой войны сумел наладить регулярную радиосвязь с Центром и отправить в эфир колоссальное количество информации. Человек, которого во время первой мировой войны обучили радиоделу офицеры германской кайзеровской армии, с тем чтобы сделать его орудием осуществления целей империалистов, в годы второй мировой войны с далекого острова в Тихом океане помогал, будучи радистом Красной Армии, громить японских милитаристов и их фашистских союзников в Европе.
Мемориал социалистов на центральном кладбище Берлин-Фридрихсфельде: могила Анны и Макса Кристиансен-Клаузен.