Отважный разведчик Рихард Зорге прослужил в Красной Армии тринадцать лет; двадцать же лет своей жизни он отдал журналистской и публицистической деятельности, ведя ее беспрерывно. На протяжении этих двух десятилетий он мастерски пользовался идеологическим оружием, поставив его на службу мира, дружбы народов и социализма. Итогом его работы стали сотни публикаций, написанных ясным, доступным пониманию языком.
Доктор Зорге подписывал свои публикации собственным именем, а также использовал такие полные или частичные псевдонимы, как «И. К. Зорге», «Р. И. Зорге», «Й. и X.», «И. и X.» и «Р. Зонтер» или инициалы «И.» и «Й.». Кроме того, мы обнаружили статьи, подписанные инициалами «Р. 3.» или буквами «рг». Перед многими из его статей, помещенных во «Франкфуртер цайтунг», стояла отпечатанная жирным шрифтом буква «3». Всего в настоящее время у нас имеется две брошюры, свыше двухсот газетных статей и тридцать восемь обширных журнальных публикаций, принадлежащих перу Рихарда Зорге. Нам известно, кроме этого, что в Советском Союзе он написал и подготовил к печати две рукописи. В одной из этих работ рассматривался процесс развития германского империализма; в 1928 году она вышла в Германии отдельной книгой. Из его тюремных записок явствует, что по заказу одного из германских издательств он работал над крупной монографией о Японии; уже были готовы 300 ее страниц. Новые сведения о публикациях доктора Зорге как в нашей стране, так и за рубежом, представляют для нас чрезвычайный интерес.
Удивительно многообразие жанров журналистики, которыми владел Рихард Зорге. Он писал передовые статьи, составлял подборки новостей, публиковал убедительные комментарии и рисовал красноречивые словесные портреты, из-под его пера выходили насыщенные информацией и выводами репортажи и компетентные экономические анализы. Он умел говорить и с рабочими, и с интеллигентами. Его способность реагировать на определенный круг читателей доказывает совершенство его владения журналистикой.
Японские «блюстители закона» тщетно искали оружие в доме этого революционного пропагандиста и агитатора, об этом говорится в приводимом ниже высказывании японского прокурора Иосикава. Вместо этого агенты императорской тайной службы обнаружили арсенал ученого — горы книг, авторитетные справочные издания, тщательно подобранные географические карты и переполненные ящики картотек.
Говоря о публикациях доктора Зорге, необходимо различать два периода, в которые они были написаны. Первый из них — годы с 1921 по 1928, второй — с 1929 года до дня его ареста.
До 1928 года коммунист и пролетарский интернационалист Зорге в своих статьях и работах открыто выступал с позиций страстного революционера. Уже тогда он держал в поле зрения процессы общественной жизни, неутомимо атаковал классового противника и многим своим товарищам по классу и по партии показывал верные направления в их тяжелой борьбе за мир, против империализма, за торжество социализма.
Факсимиле отрывков из протокола слушаний в палате представителей американского конгресса.
Русский перевод:
«Слушания по аспектам дела Рихарда Зорге о шпионаже, касающимся Соединенных Штатов
(На основании свидетельских показаний Мицусада Иосикава и генерал-майора Чарльза Э. Уиллоуби)
Четверг, 9 августа 1951 года
Палата представителей конгресса Соединенных Штатов, комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, Вашингтон, округ Колумбия.
Г-н ИОСИКАВА: Мы арестовали Макса Клаузена, его жену Анну Клаузен и Вукелича и провели обыски в квартирах этих людей…
Мы опасались, что Зорге будет стрелять в нас из пистолета. Несколько дней мы вели наблюдение за его домом. В то утро его посетил, представитель германского посольства. После того как этот человек вышел от Зорге, мы вошли в дом и арестовали его».[443]
На этот период приходятся уже упоминавшиеся во II-ой главе две его боевых работы, вышедшие на русском и немецком языках, а также 13 передовых статей и репортажей с места событий, которые он написал в период с 7 декабря 1921 по 3 июня 1922 годов, будучи главным политическим редактором золингенской «Бергише арбайтерштимме». Аргументация Зорге всегда была непосредственно связана с ситуацией, свои выводы он всегда делал с партийных позиций. Он вел полемику против христианских демагогов и таких крупных монополистов, как Стиннес и Крупп, разоблачал двойное дно так называемого участия в капитале и распределении прибыли, проводимого с целью подкупа рабочих и создания дополнительных инвестиционных фондов для монополистов, преподносил своим читателям уроки забастовки немецких железнодорожников. Он занимался разбором итогов антинациональных конференций и совещаний государственных деятелей и дипломатов империалистических государств, выступал против руководства Социал-демократической партии Германии, предавшей интересы рабочих, обрисовывал процесс обнищания немецкого пролетариата на Рейне и в Рурской области. Впоследствии подтвердилась историческая необходимость выдвигавшихся им требований создания политически последовательной, организационно прочной марксистско-ленинской партии масс и его выступления за образование единого антиимпериалистического народного фронта. Одной из его последних работ золингенского периода — передовой статье от 3 мая 1922 года был предпослан лозунг: «Рабочий требует все громче: Всемирный конгресс рабочих!» Статья заканчивалась призывом «противопоставить наступлению капитала наступление рабочих».
В печатных органах Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала и в «Красном Интернационале профсоюзов» были опубликованы 17 обширных статей и рецензий Рихарда Зорге — несколько раз под псевдонимом «Р. Зонтер»; в них автор занимался прежде всего исследованием проблем германского и американского империализма, делами нефтяных монополий и политическими проблемами Дальнего Востока.
Начиная с 1929 года Рихард Зорге писал для буржуазных газет и журналов. Изменилось ли его мировоззрение? Нет! В наши дни известно всем, что доктор Зорге остался таким же, как прежде. Однако порученное ему секретное задание вынуждало его играть роль такого журналиста, личность которого соответствовала бы представлениям редакторов не только буржуазных, но даже и ведущих фашистских органов прессы.
Нельзя забывать и то, что даже так называемый «Союз журналистов рейха» гитлеровской Германии в 1940 году, в условиях военной обстановки и вытекавшего из нее усиленного контроля, принял доктора Зорге в число своих членов!
И эту часть своего разведывательного задания он, таким образом, выполнил блестяще. Хотя ему приходилось писать для печатных органов, служивших рупорами эксплуататорского класса, необходимо безоговорочно признать, что, вынужденный жить с волками, по-волчьи выть он не собирался ни в коем случае. Он был и остался критическим наблюдателем мировой политики, глашатаем борьбы за мир, исследователем, хорошо познавшим закономерности общественных процессов. Разумеется, в своих статьях он должен был пользоваться искусными формулировками, тем не менее, думающий читатель без труда мог распознать за ними истинные намерения автора. Из работ, относящихся к этому периоду деятельности Зорге, до сих пор обнаружены 163 статьи из «Франкфуртер цайтунг» и 16 — из «Дойче гетрайде-цайтунг», 11 статей из «Цайтшрифт фюр геополитик» и 8 экономических обзоров из «Дойчер фольксвирт», а также по одной статье из журналов «Ди вермахт» и «Цайтшрифт фюр политик». В них он с критических позиций анализировал комплексы проблем, связанных с развитием политической, экономической и военной ситуации на Дальнем Востоке. Рихард Зорге писал и для других газет, например, его статьи регулярно появлялись в «Берлинер тагеблатт». В этой связи секретарь амстердамской «Алхемеен ханделсблад» Д. В. Фоорс поведал нам: «Сотрудничество г-на доктора Зорге с нашей газетой носило ограниченный характер. К сожалению, мы не можем рассказать Вам никаких подробностей об этом сотрудничестве. В нашем архиве нет рукописей доктора Зорге».[444]
Приведенный обзор показывает, что большинство статей Зорге было опубликовано во «Франкфуртер цайтунг» — органе монополистического капитала. На это у него явно имелись все основания. Еще до миссии в Японии он весьма интенсивно занимался идеологией германского фашизма. Я. Горев, обсуждавший с ним в 1933 году в Берлине некоторые оперативные вопросы, впоследствии писал: «Один товарищ, который тогда часто встречался с Зорге, рассказывал, что он читал все, что можно было достать из нацистской литературы. Он специально изучал и усваивал ходкие нацистские фразы и термины, пытался вживаться в мир нацистских настроений. Книгу Гитлера «Майн кампф» он практически выучил наизусть».[445]
В ходе этих занятий он определенно натолкнулся и на критику Гитлера в отношении «Франкфуртер цайтунг», которую бывший маляр из Браунау окрестил «так называемой интеллектуальной прессой для нашего духовного полусвета».[446] Когда в 1933 году доктор Зорге достиг устной договоренности с редакцией «Франкфуртер цайтунг» насчет его сотрудничества с ней в будущем, эта утренняя газета еще далеко не полностью была подчинена господствующей идеологии. Лишь несколько лет спустя, когда Рихард Зорге давно уже находился в Японии, фашистам удалось подмять под себя и этот печатный орган. Но даже и после этого нацистское руководство признавало ее особое положение, ведь, в конце концов, газета должна была представлять «третий рейх» за границей. Кроме того, газета служила важным источником информации для высших кругов руководства экономикой и министерских чиновников.
Так нацистский дипломат Басслер еще в 1941 году отзывался о Рихарде Зорге. (Примечание: фамилия немецкого журналиста в тексте искажена, должно быть «Poerzgen»).
Зорге использовал страницы этого печатного органа, чтобы, начиная с 1936 года, вновь и вновь на примере империалистической Японии показывать этим людям и всей немецкой интеллигенции, какие последствия влечет за собой для народа политика вооружения, а с 1937 года — наглядно продемонстрировать им те бедствия, которые приносит агрессия даже собственному народу. И каждый, кто в те годы внимательно читал «Франкфуртер цайтунг», не может сегодня утверждать, что доктор Зорге не приводил в самых разнообразных формах этот пример Дальнего Востока.
Тем не менее, на страницах одного из номеров иллюстрированного журнала «Дер шпигель» можно было найти такое высказывание: «От почти культивируемой склонности «Франкфуртер» («Франкфуртер цайтунг» — Ю. М.) помещать между строк еретические воззрения у Зорге мало что остается».[447]
Так автор статьи, для которого размер гонорара стоит выше истины, пытается подорвать репутацию доктора Зорге как журналиста, и в буржуазных газетах предупреждавшего об опасности фашистской политики мирового господства, — в полном соответствии с устремлениями буржуазии, идущей на все, чтобы очернить не только Зорге — борца за мир и разведчика, но и Зорге-журналиста.
На эту политическую близорукость обратил внимание даже профессор Фройнд из ФРГ, опровергнувший такого рода выводы с помощью доказательных аргументов.[448]
Для подтверждения однозначной оценки приведем высказывания некоторых других участников событий того времени.
«В Токио я сразу же мог убедиться, — говорил Фридрих Зибург, в свое время путешествовавший с Зорге по Японии, а ныне ставший профессором, — что Зорге бесспорно держал первенство среди германских корреспондентов и пользовался большим авторитетом также и среди своих зарубежных коллег».[449]
Этим «большим авторитетом среди зарубежных коллег» Рихард Зорге прежде всего был обязан тому факту, что писал правду. Но не все, что выходило из-под его пера, печаталось в фашистской Германии — конечно же не по причине недостаточно высокого уровня публикаций, а потому, что в них слишком явно разоблачался германский и японский империализм и взаимоотношения между его представителями в обеих странах. После войны это вынужден был подтвердить и бывший нацистский посланник, Профессор Кордт, который заявил, что многие из статей доктора Зорге не были напечатаны потому, «что в них содержалось слишком много критики в отношении политики Японии и Германии».[450] И все-таки то, что попадало на страницы «Франкфуртер цайтунг» и других германских газет и журналов, чаще всего заключало в себе больше информации и заслуживало гораздо большего внимания, чем иные из донесений нацистского посла Отта из Токио.
Здесь следует также особо обратить внимание на слова д-ра Лили Абегг, с 1939 года работавшей в Токио в качестве специального корреспондента «Франкфуртер цайтунг». Она сообщила нам, что «своими критическими анализами» доктор Зорге навлек на себя неприязнь правящих кругов Японии. Уместно предположить, что это обстоятельство стало отягчающим при вынесении и утверждении смертного приговора Рихарду Зорге, так как японским монополистам и милитаристам важно было навсегда заставить замолчать этого неподкупного критика их политики.
Журналист, токийский корреспондент Ассошиэйтед Пресс Релмэн (Пат) Морин из Нью-Йорка о Зорге: «Он был обаятельным, привлекательным мужчиной и хорошим товарищем».
Бывший руководитель редакционного совета «Франкфуртер цайтунг» Оскар Штарк ценил в Зорге первоклассного специалиста по Дальнему Востоку, что нашло подтверждение в следующих его словах: «Неоспорим факт, что мы весьма высоко ценили его (Зорге — Ю. М.) работу за аккуратность и основательность, а также за компетентность суждений автора относительно политики».[451]
Читая и оценивая газетные статьи Зорге, написанные во второй период его творческой деятельности, необходимо помнить, что, хотя теперь и невозможно в каждом случае установить, какая рукопись и в каких местах подверглась более или менее интенсивной редакционной обработке в фашистском духе, одно все же несомненно: статьи Зорге печатались с сокращениями и местами в них внесены редакционные изменения. Этот факт подтвердил бывший ответственный сотрудник редакции «Франкфуртер цайтунг» д-р Пауль Зете, впоследствии занимавший руководящую должность в редакции гамбургской газеты «Ди цайт», в своем письме автору.[452]
«Ди цайт 2000 Гамбург Дом печати
Еженедельная газета.
Политика. Экономика. Торговля
Культура 1 декабря 1964 г.
Редакция Д-р Зете
Действительно, все статьи каждого автора, разумеется, проверялись по таким аспектам, которые могли послужить поводом для вмешательства министерства (геббельсовского — Ю. М.) или (нацистской — Ю. М.) партии. Даже в условиях этого режима редакция всегда претендовала, в определенных рамках, на некоторую свободу, в противном случае существование «Франкфуртер цайтунг» потеряло бы всякий смысл… В отношении Зорге мы чувствовали себя обязанными пойти на риск и сохранить меру деловитости и беспристрастности, присущую публикациям… Статьи Зорге я редактировал сам, за исключением тех периодов, когда выезжал из Франкфурта… Не думаю, чтобы Зорге получал от нас высокие гонорары, поскольку сотрудничал с нами лишь по совместительству. Пожалуй, Зорге работал на нас не из материальных соображений. Я склонен думать, что он, во-первых, искал возможность высказать мысли, которые обычно был вынужден держать при себе, а во-вторых, хотел иметь дополнительные полномочия в процессе сбора информации… Зорге я ценил как человека с большим запасом знаний, ценил деловитость, объективность и точность стиля его работы. За эти качества он снискал себе признание многих других специалистов, не имевших к газете отношения…
Зете».
Если проанализировать журналистскую деятельность доктора Зорге, связанную с «Франкфуртер цайтунг», с точки зрения времени опубликования статей и их количества, бросается в глаза, что он максимально активизировал свою публицистическую деятельность — при этом ни на день не прекращая разведывательной работы, стоившей огромных затрат нервной энергии, — именно в периоды назревания политических кризисов и возникновения угрозы открытия военных действий и развязывания агрессий на Дальнем Востоке:
Эта зависимость прослеживается еще отчетливее, если посмотреть, в какие месяцы его статьи были опубликованы «Франкфуртер цайтунг». Например, в 1937 году около 80 процентов их было отдано в печать после нападения японцев на Китай, а в 1941 году ровно 60 процентов статей появилось после совещания у императора 2 июля, на котором в присутствии «небесного государя» были приняты решения, уже позволявшие определить основные стратегические направления японской агрессии. На плечи разведчика и журналиста Зорге, таким образом, ложилась непомерная тяжесть двойной нагрузки.
Для немецких журналов доктор Зорге писал преимущественно в то время, когда интенсивно занимался в Токио изучением Японии и Китая, а именно, в период с 1934 по 1939 годы, причем, на 1937 год приходится наибольшее количество таких его работ. Из найденных рукописей статей Зорге для журналов «Цайтшрифт фюр геополитик» и «Дойчер фольксвирт», а также из справок, полученных от бывших ответственных редакторов данных органов прессы, следует, что эти статьи почти не подвергались редакционной обработке. Так, бывший главный редактор «Цайтшрифт фюр геополитик» Курт Фовинкель писал: «Время от времении Зорге присылал рукописи профессору Хаусхоферу в Мюнхен; оттуда я затем раз в месяц получал все материалы для очередного номера… Хаусхофер никогда не правил рукописи, я изредка лишь слегка подправлял стиль».[453]
Многогранность журналистско-аналитической деятельности Зорге проступает совершенно отчетливо, если расположить все его 21 статью для немецких журналов по их тематике. Из их числа были посвящены:
японской внешней политике и внешней торговле — 30 процентов;
государственному строю Японии и ее государственному бюджету — 20 процентов;
японским вооруженным силам и их стратегии — 20 процентов;
японскому сельскому хозяйству — 20 процентов и
экономическим проблемам Японии и их воздействию на внутриполитическую ситуацию — 10 процентов.
Это сопоставление выявляет сферы, привлекавшие особый интерес доктора Рихарда Зорге, а кроме того, дает возможность сделать определенные выводы и в отношении его разведывательной деятельности.
Вот некоторые замечания, которые мы предпослали помещенной далее подборке из нескольких публицистических работ Рихарда Зорге с целью подготовить читателя к их восприятию и выявить определенные зависимости. При этом речь идет не просто о перепечатке ряда значительных работ и статей доктора Зорге как таковой: широкому кругу читателей предлагается возможность составить собственное представление о творчестве этого выдающегося политического пропагандиста и авторитетного специалиста по проблемам Восточной Азии. Хотя содержание его работ и необходимо рассматривать с учетом временного и пространственного факторов, а также, частично, с учетом необходимости маскировки, все же многие из его политических прогнозов не потеряли своей поучительности и по сей день, их существенные черты имеют большое значение и для современной политики, и для историографии. Каждый читающий страницы работ Рихарда Зорге может убедиться в умении автора давать читателю прекрасную информацию, а также в том, что, даже будучи вынужденным писать для буржуазных органов прессы, он высказывал свое мнение и — разумеется, оставаясь в рамках существовавших для него возможностей, — активно выступал против фашистской идеологии.
Ноябрь 1969 года: открытие мемориальной доски на одном из домов на улице Рихард-Зорге-штрассе в богатом традициями рабочего движения берлинском районе Фридрихсхайн.
Память о Рихарде Зорге жива. На снимке: журналисты ГДР, прибывшие на Токийскую Олимпиаду 1964 года, возлагают венок на его могилу.
Советская почтовая марка специального выпуска 1965 г. и набор почтовых марок ГДР специального выпуска 1976 г.
От редакции:
В настоящем издании сокращен обширный историографический и библиографический материал, содержащийся в немецком издании книги Юлиуса Мадера. Переводы помещенных далее нескольких статей взяты из сборника „Рихард Зорге. Статьи, корреспонденции, рецензии“ под ред. Ю. Орлова, издательство МГУ, 1971 г.; в тексты переводов внесены лишь некоторые исправления и изменения редакционного характера.
«БЕРГИШЕ АРБАЙТЕРШТИММЕ»
Золинген, 7 декабря 1921 г.
ЛОНДОН И ВАШИНГТОН
Золинген, 6 декабря 1921 г.
С точки зрения мировой политики Вашингтонская конференция[454] находится сейчас в центре внимания не только капиталистических стран, но и Советской России, а, значит, и рабочего класса всего мира. Ведь здесь, по-видимому, создается группировка сил, которая, разумеется, не сможет не повлиять на политику России. Но, с другой стороны, основные интересы немецкой буржуазии в данный момент обращены к Лондону. Ведь именно здешние торги и сделки в значительной мере решают судьбу немецкого капитала. Обе конференции, однако, взаимосвязаны.
Не случаен факт, что именно в тот момент, когда переговоры в Вашингтоне внесли некоторую ясность в отношения между капиталистическими государствами, Стиннес и Ратенау отправились в Лондон, чтобы договориться там об отсрочке либо о каких-нибудь других формах облегчения и поддержки для немецкого капитала. Ведь точно так же, как отношения Англии, Америки и Японии между собой и лишь затем, во вторую очередь, с другими странами зашли в тупик, в конце которого вырисовывалась угроза войны между этими тремя мировыми державами, — точно так же, только в более узкой сфере, и отношения между Францией, Англией и Бельгией достигли мертвой точки, которая означала бы либо разрешение, либо дальнейшее обострение тяжелого кризиса, охватившего английскую экономику. А из-за того, что в рамках международной политики Вашингтонская конференция отдалила Англию от Франции, увеличилась и пропасть между этими государствами в их отношениях с Германией и получили большую свободу действий круги, выступающие под лозунгом «отмежевания от Франции». Совершенно естественно, что Англия в результате Вашингтонской конференции стала строить свои отношения с Германией более независимо от Франции.
Ибо в Вашингтоне обнаружились противоречия между двумя этими странами, которые нельзя было без лишних разговоров замять, поскольку на переговорах присутствовали и другие страны и поскольку, далее, речь шла о самых общих принципах, которые нельзя было обойти, которые сами заявляли о себе. Франция не соглашалась участвовать в разоружении флотов, в котором заинтересована Англия, если она хочет укрепить и углубить связи с Америкой; Франция выбрала козырем сухопутное вооружение и пыталась с помощью Италии создать противовес Англии, которую опять-таки не устраивал приоритет французского флота в Средиземном море. Далее, Франция стремилась урегулировать разногласия с Англией во взглядах на германские дела с помощью пышных речей Бриана, в то время как Англия уже давно заинтересована в том, чтобы французы поуняли свою горячность в этом вопросе. Следовательно, и здесь Англии пришлось выступать против Франции. Все это уже позволило некоторым националистическим газетам с триумфом заявить, что Франция полностью изолирована. Дело, конечно, обстоит далеко не так.
Стечение всех этих обстоятельств позволяет голосам английских промышленников, которые и так уже достаточно громки, зазвучать еще громче. И вот как раз за несколько дней до поездки Стиннеса в Лондон крупные английские промышленники, несколько ущемленные французскими претензиями, приняли на одном совещании резолюцию, которая совпала с пожеланиями немецких капиталистов. Хлоп — спустя нисколько дней Стиннес уже был в Лондоне. Чтобы обсудить общие проблемы репарационных платежей, а заодно заняться и своими собственными делами. При этом он, естественно, не хочет оказаться обделенным. Еще через несколько дней в Лондон выехал Ратенау, он и поныне там и стремится добиться на переговорах выгодного для германских капиталистов результата.
Суть его усилий в следующем.
В январе Германии снова предстоит выплатить 500 миллионов золотых марок.[455] Это неизбежно вызовет новое чудовищное падение курса, такое, что государство окажется перед прямым банкротством. Следовательно, либо отсрочка платежа, либо обеспечение займа, который позволил бы потом выплатить эти суммы. А одновременно необходимо пересмотреть всю систему контрибуций, чтобы не сталкиваться через каждые несколько месяцев с одними и теми же трудностями. Прилагаются усилия к тому, чтобы Германия могла покрывать свои долги товарными услугами. Это значит: немецкая промышленность будет поставлять сырье или готовые изделия, возьмет на себя строительство железных дорог за границей, в крупных масштабах будет участвовать в восстановительных работах в России. Все эти работы должны проводиться за счет германского рейха, который получит для этого кредит за границей или же у немецких промышленников.
Естественно, таким образом можно было бы одним выстрелом убить нескольких зайцев. Франция, не получая немецких денег наличными, могла бы оказаться перед большими финансовыми трудностями, она, как надеются, утратила бы свой вес и престиж, была бы на длительный срок немного сильнее прижата к стенке. Англия была бы тем самым избавлена от демпинговой конкуренции, могла бы позволить Германии участвовать в прибыльных делах, а не толкать ее дальше к кризису. Далее, Англия получала бы свою долю от дел во Франции и России, а предоставление займа сделало бы ее более заинтересованной в судьбе Германии. Она была бы вынуждена больше считаться с пожеланиями немецких промышленников. Далее, все это, благодаря стабилизации марки, снова дало бы Англии рынок сбыта в Германии и в России, которую Стиннес должен «восстановить» для Англии. Естественно, это очень заинтересовало бы и Америку, потому что только эта работа может несколько оттеснить на задний план Японию.
Немецкому же капиталу все вышесказанное сулило бы устойчивый источник прибылей, оплачивать которые стало бы государство, ведающее всеми этими заказами. Далее, благодаря этому можно было бы с помощью английского капитала добиться влияния на государство, к которому давно стремится крупная промышленность.
Что же касается рабочего класса, то ему придется при любых условиях работать. Ведь теперь у капитала появляется возможность ссылаться на то, что, дескать, не жажда наживы, а международные обстоятельства заставляют поступать так-то и так-то, выдвигать такие-то и такие-то условия. Рабочий класс попал бы под диктат всего международного крупного капитала, а не только капиталистов Германии, противостоять произволу которых он в известной мере все-таки уже научился, если ему в этом не мешают «сообщество производителей» и министры большинства. Большую опасность представлял бы этот сговор и для России. В случаях попыток нажима на нее она теперь не смогла бы больше полагаться на рабочий класс, на немецкий рабочий класс, и была бы в значительной мере предоставлена вымогательствам какого-нибудь Стиннеса, за которым стоит английский крупный капитал.
Лондон и Вашингтон — это попытки капиталистических государств выбраться из тяжелого положения. Общим для обеих попыток является то, что они должны быть осуществлены за счет рабочего класса и за счет России, которая нуждается в помощи, но которой становится не по себе от той помощи, которую пытался организовать ей в Лондоне Стиннес.
Эти факты требуют от рабочего класса, если он не хочет попасть в еще большую кабалу к буржуазии, бороться за ликвидацию политики «сообщества производителей»[456] в профсоюзах и правительстве и за создание революционного единого фронта. Ибо любое сотрудничество «сторонников большинства» со Стиннесом означает лишь дальнейшее укрепление международного капитала.
«ДИ КОММУНИСТИШЕ ИНТЕРНАЦИОНАЛЕ»
Гамбург/Берлин, № 1/1927, с. 197–199
Р. Зонтер
«ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ»{4}
Автор настоящей книги — член Швейцарского Национального Совета, учитель по профессии, старый социал-демократ, вот уже в течение двух лет возглавляющий швейцарскую социал-демократию, внутри которой он примыкает к центру. Но поскольку швейцарская социал-демократия приняла решение вступить во II Интернационал (ранее она принадлежала к 2 1/2 Интернационалу), автор данной книги оказался в нем на левом крыле. Таким образом, мы имеем дело с произведением, которое в целом ряде оценок отдельных событий неизбежно будет отходить от официальной социал-демократической линии II Интернационала, вынужденно критиковать ее в косвенной форме. Но в то же время как раз во всех вопросах, затрагивающих практические выводы, оно будет столь же лживым, бездеятельным и, тем самым, естественно, с точки зрения классовой борьбы столь же предательским, как и весь II Интернационал. Ведь основой единения со II Интернационалом и является почти полное согласие в практических вопросах. И действительно, теоретическая структура данной работы, теоретическая оценка ряда событий в мировой политике оппозиционны линии II Интернационала. Чрезвычайно слабая сторона книги состоит в том, что в ней нет ни единого практического указания относительно деятельности пролетариата и его организаций в поддержку освободительной борьбы, хотя критика империалистической политики настолько остра, что читатель непременно ожидает практических выводов. В посвящении, которое автор предпосылает своей книге, он обращается «ко всем людям, чьи сердца переполняются возмущением, когда они узнают о несправедливости и угнетении… ко всем, кто по неведению позволил сделать себя орудием несправедливости… она (книга) призывает гуманных людей к действию».
Что же представляет собой это действие, явствует из заключительных строк книги. В них автор поясняет:
«Вершится несправедливость, по-прежнему делается несправедливость… Неужели мы должны молчать в годину опасности…? Есть сила более могучая, чем все другие соображения: голос нашей совести! Ему мы подчинялись». (Публикуя, стало быть, эту книгу!!! — Р. 3.).
Но так как книга содержит прекрасный материал и в описании фактов приводит много нового (надо полагать, автор имел в распоряжении архивные материалы Лиги наций), она может быть использована и оценена в двух направлениях: во-первых, путем применения содержащегося в ней материала в борьбе с империализмом, а во-вторых, также и для разоблачения позиции II Интернационала по отношению к империалистическим проблемам на Дальнем Востоке на основании вынужденной критики автора.
В качестве введения в книге приводится краткая, но меткая характеристика все возрастающей зависимости судьбы европейского пролетариата, крестьянства, от судьбы китайского кули, китайского крестьянина. Автор, естественно, не делает абсолютно никаких выводов относительно саботирования именно этих проблем II Интернационалом. Далее он описывает древнюю и высокую культуру Китая, которая гораздо менее, чем в Европе, была привилегией только имущих классов.
Затем начинается ничем не приукрашенное описание вторжения капиталистов с помощью христианских миссионеров, за которыми неизменно тотчас же следовали вооруженные силы стран-интервентов. Фразы о мирном проникновении (кстати, подхваченные и социал-демократами) беспощадно разоблачаются. Ибо даже в те времена, когда чужие военные корабли не расстреливали беззащитные китайские города, когда не оккупировались целые районы страны и т. д., «мирные методы» были по меньшей мере столь же ужасны, сколь и военные. Применявшиеся иностранными капиталистами методы работы вряд ли имели нечто подобное себе даже в эпоху раннего капитализма. Детский и женский труд принял на фабриках такие масштабы, которые превосходят даже описания, данные Марксом в «Капитале».
Далее автор описывает борьбу, которую ведут между собой за господство в Азии различные империалистические силы. С этой целью он приводит отличную таблицу, демонстрирующую соотношение сил отдельных государств начиная с XVI столетия и до наших дней. Из этой таблицы отчетливо видно, как все новые и новые государства сменяют друг друга на господствующих позициях в Азии, вырывают друг и друга гегемонию, и автор показывает, что ныне должен быть разрешен вопрос о гегемонии американского, английского и японского империализма. Этим описанием он наносит одной из важнейших теорий II Интернационала, а именно, теории сверхимпериализма, вполне заслуживаемый ею удар. В то время, как Гильфердинг постоянно подчеркивает, что в послевоенный период все усиливается тенденция к преодолению противоречий между империалистами путем мирных соглашений, и в то время, как в доказательство этому приводятся Вашингтонское соглашение, Лига наций и империалистические планы разоружения, именно Рейнгард опровергает эту теорию с помощью безупречного фактического материала. Он выявляет, что Вашингтонская конференция по разоружению не принесла никакого сокращения вооружений, а наоборот, их наращивание, в особенности тех видов вооружения, которые могут стать решающими в будущей войне в Азии, т. е. самолетов, быстроходных крейсеров, подводных лодок. Далее он доказывает, что соглашения о Китае не были мирными соглашениями, а представляли собой успех американского империализма в борьбе против необычайно интенсивного расширения господства японского империализма, происшедшего во время войны. Как раз на почве взаимоотношений в Азии и обостряются противоречия между тремя крупнейшими империалистическими державами и война становится неизбежной. На странице 218 автор совершенно ясно говорит: «Но настанет день, когда интересы капитала возобладают над всеми остальными, и когда их защита потребует вмешательства вооруженных сил».
Эта необходимость все более усиливается, ибо только теперь развитие военной техники начинает делать возможной войну на Тихом океане между Америкой и Японией или Америкой, Англией и Японией. До сих пор большие расстояния — несмотря на наличие военно-морских баз на Тихом океане — служили решающим препятствием для развязывания войны.
Но этим разрушается краеугольный камень социал-демократической внешней политики. Ведь последняя основывается как раз на том, что внутри империализма якобы все отчетливее развиваются тенденции к исключению любых вооруженных конфликтов.
Однако автор не ограничивается приведением отдельных политических фактов и достоверным их изложением, а ставит вопрос и о причине, по которой капиталистическая эксплуатация должна принимать столь уникальные формы. Он показывает связь между банковским и промышленным капиталом в крупных трестах. Он перечисляет крупных промышленных магнатов в важнейших империалистических государствах, доказывает с помощью цифровых выкладок их неслыханную власть над гигантскими предприятиями в отдельных странах и показывает связь на основе акционерного капитала с банковскими и промышленными предприятиями в Китае, одновременно характеризуя империализм не как случайную политику капиталистических государств, но доказывая, что эта империалистическая эксплуатация в той форме, в какой она проводится в Азии, есть не что иное, как форма проявления капиталистической хозяйственной системы в определенную эпоху. Таким образом, и здесь Рейнгард опять невольно наносит еще один удар по теоретическим построениям II Интернационала.
Роль Советской России в национально-освободительной борьбе в Азии вызывает у этого социал-демократа болезненную реакцию. Он не может не признать, что роль, которую сегодня играет Советская Россия, вызвана тем, что революционные силы Китая действительно рассматривают ее как единственного союзника и объясняет это следующим образом: Советская Россия является единственной антиимпериалистической страной, от которой можно ожидать поддержки. Это признание стоит ему, естественно, немалых мук, и он, описывая взаимоотношения Китая с Советской Россией, вновь и вновь пытается создать впечатление, будто Советская Россия преследует совершенно определенные собственные, эгоистические, великодержавные интересы, которые лишь случайно и временно совпадают с китайскими. Даже договор о Сахалине, который Советская Россия заключила с Японией, он изображает направленным против Китая. Кроме того, он не устает подчеркивать, что эти симпатии революционных китайских сил вовсе не означают симпатий к коммунизму; последний, по его мнению, не имеет в Китае под собой никакой почвы.
Но несмотря на все эти утверждения, подобные взгляды Рейнгарда опять-таки наносят удар по одному из главных опорных пунктов политики социал-демократов. Свое саботирование революционного движения в Азии они во многом обосновывают тем, что, дескать, «не могут поддерживать империалистическую политику Советской России». Эта аргументация играет у социал-демократов очень большую роль. Она всплыла на Гейдельбергском партийном съезде[457], а в «Gesellschaft» она встречается на каждом шагу.
Помимо уже приведенных существенных недостатков книга, разумеется, имеет еще и целый ряд других. Совершенно не затронуты крестьянское движение в Азии, аграрный вопрос в целом. Неверно охарактеризована роль народной армии, которая именно теперь весьма усилилась. Слабо освещены и мало учитываются нарастающий процесс дифференциации внутри революционного движения и по-прежнему остающиеся гигантскими ресурсы сил китайской революции и самого китайского крестьянства, а также национально-освободительного движения на берегах Тихого океана. И все же самым грубым и непростительным промахом книги является беспомощная пацифистская болтовня автора, не имеющая ничего общего с подлинно практическими задачами европейского пролетариата в деле поддержки движения в Китае. Слишком трусливый, чтобы выбраться из социал-демократического болота, он пытается спастись тем, что верит, будто одной голой констатацией действительности можно эту действительность преодолеть. Вся книга пропитана слезливой слащавостью.
Тем не менее, однако, книга представляет собой ценный материал для разоблачения проимпериалистической политики II Интернационала. Написанная социал-демократом, она подтверждает банкротство этой политики. И если II Интернационал во всех своих публикациях вновь и вновь подчеркивает, что движение в Азии, если оно примет не эволюционный, а вулканический характер, само будет представлять угрозу миру во всем мире, то эти воззрения могли бы стать заключительным пунктом в процессе превращения вождей II Интернационала в лейб-гвардию империализма. Социал-демократ Рейнгард помимо своей воли внес чрезвычайно ценный вклад в распространение и освещение этого факта.
«ЦАЙТШРИФТ ФЮР ГЕОПОЛИТИК»
Берлин, № 8/1935, с. 479–493
ЯПОНСКИЕ ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ
Их положение. — Их роль в политике Японии. — Военно-географические следствия.
Вводные замечания
Япония находится сейчас в одной из самых тяжелых стадий своей современной истории. Бедственное положение сельского хозяйства начинает становиться серьезной опасностью для силы и сплоченности японского народа. Оживленная промышленная и экспортная конъюнктура демонстрирует опасные противоречия. Государственные финансы, захваченные водоворотом постоянно увеличивающихся военных расходов, стоят на пороге кризиса. К этому добавляются внешнеполитические трудности в отношениях со значительными мировыми державами, таящие в себе существенные опасности.
В этом столь тяжелом положении Япония практически не имеет политического руководства. Ее правительства уже в течение нескольких лет представляют собой смесь военных, бюрократических, крупнохозяйственных и партийных влияний, они лишены внутренней силы и решимости. Коррупция и внутренняя борьба группировок привели некогда сильные партии к полной политической деградации, большая часть населения их презирает. Государственная бюрократия, с каждым днем играющая все большую роль в руководстве страны, колеблется между политическими партиями и военной прослойкой и не располагает многообещающей сменой. Молодые организации с фашистской или национал-социалистской окраской еще безнадежно разобщены — по крайней мере, на сегодняшний день. А их религиозное всепочитание императора как вознесенного над всеми и вся вождя нации усложняет выдвижение крупных вождей из народа, которые могли бы основательно и надолго решить практические проблемы сегодняшней Японии. Кроме того, эти организации растрачивают свою энергию на романтическое средневековое заговорщичество. Столь своеобразная, ранее всемогущая корпорация «государственных старейшин», то есть ближайших советников императорского дома, находится в стадии вымирания. Князю Сайондзи, последнему ныне здравствующему представителю этих крупных советников, служивших еще императору Мейдзи, почти 90 лет.
Каждый, кто внимательно следит за развитием Японии, знает, что это состояние противоречий и внутренней нерешительности не может продолжаться долго. Во внутренней политике что-то неизбежно должно произойти. И японская армия, являющаяся — по крайней мере, сегодня — единственной значительной силой, которая ищет новые пути, будет играть в этих возможных грядущих внутриполитических изменениях решающую роль. Пора дать этой силе оценку.
I. Роль японских вооруженных сил во внутренней политике
Японские вооруженные силы включают в себя сухопутные войска и флот действительной службы; косвенно сюда же следует отнести миллионы резервистов, которые подлежат организационному контролю и политическому руководству со стороны вооруженных сил. В массе своей они рекрутируются из крестьян, почти на 99 процентов это выходцы из бедных семей. Незначительный процент составляют представители средних слоев населения и служащие. Да и сам офицерский корпус принадлежит в основном к социальной среде, материальное положение которой не блестящее. Потомки старых самураев редко бывают богаты.[458]В заботах о своих более или менее нуждающихся семьях многие офицеры так же не отличаются от солдат, как и в спартанском образе жизни. Денежное довольствие солдат мизерно, но и офицерские оклады тоже. Возникающая на этой основе значительная общность низших и высших чинов подкрепляется традицией, которая осуждает подчеркивание социальных различий и обосновывает необходимость беспрекословного повиновения патриархально. Неприхотливость в жизни, непоколебимая верность, безграничная готовность к самопожертвованию в борьбе — все эти элементы феодального прошлого воспринимаются в Японии серьезней, буквальней, чем в большинстве стран сегодняшнего мира. Лишь в наше время, в соответствии с поздним пробуждением страны, к этому добавилась пламенная любовь к отечеству. Однако угроза со стороны других стран всем успехам, Достигнутым Японией за ее короткую современную историю, внутрихозяйственные трудности и соответствующая этому тяга к экспансии способствовали громадному росту и внутреннему усилению этого молодого национализма.
Ко всем достижениям новой Японии всегда была причастна в качестве ведущей силы армия. Не только благодаря тому, что она добилась побед над Китаем и Россией, принесших Японии военные контрибуции для дальнейшего развития и территориальные приобретения, и не только благодаря ее ведущей роли в овладении современной техникой, которая находит применение в японском хозяйственном аппарате. Она оказывает также воспитательное влияние и сопротивление тенденциям, которые могли бы привести к классовой борьбе.
Несмотря на это, в политическом отношении в мирные времена вооруженные силы Японии всегда стояли в резерве, — правда, в полной боевой готовности. Это состояние вызвано сложным двойственным положением японских вооруженных сил в политической жизни. С одной стороны, император Мейдзи, ставший сегодня высочайшим авторитетом, строжайше запретил солдатам и матросам любую политическую деятельность. В указе этого императора, имеющем и сейчас еще в Японии такое же значение, какое имел для немецких солдат военный устав, которым мы руководствовались в 1914 году, отправляясь на поля сражений, говорится следующее:
«А посему солдат и матрос никогда не должен ни совращаться властвующими в данный момент мнениями, ни вмешиваться в политику…».{5}
С другой стороны, однако, руководство вооруженных сил пользуется именно в парламенте и правительстве таким привилегированным положением, что это не может не влечь за собой неизбежно политических последствий. Например, министр сухопутных и военно-морских сил пользуется широкой независимостью от правительства и совершенно независим от парламентских партий. Это особое положение позволяло вооруженным силам в критические моменты покидать резервные позиции и либо вынуждать принять одно решение, либо препятствовать другому, либо свергать то или иное правительство. Последнее мероприятие вооруженные силы проводили часто. Однако несмотря на то, что премьер-министрами бывали многие адмиралы и генералы резерва или отставники, вооруженным силам почти всегда удавалось свалить ответственность за правительственные дела, а вместе с ней и возникавшее соответственно в народе недовольство, на партии или на бюрократию. Лишь однажды вооруженным силам пришлось на себе испытать такое недовольство, многие годы сопровождавшееся утратой политического влияния, — после неудачной попытки оккупировать Владивосток и другие области Сибири во время тамошней гражданской войны 1919–1921 годов.
Но после ряда покушений в Токио в мае 1932 года, вступления японских войск в Маньчжурию и создания Маньчжоу-Го политическое влияние сухопутных сил возросло необыкновенно. В Маньчжоу-Го армия, помимо военных функций, взяла на себя также и руководство хозяйственным и политическим развитием нового государства. У вооруженных сил есть большой шанс добиться этого и в самой Японии. Ухватятся ли они за него и с какой целью?
II. Японские вооруженные силы в качестве реформатора
Уже давно молодые и средние по возрасту офицеры действительной службы охвачены вдохновенным патриотизмом, который в целом принял социально-радикальную окраску. Зиждущийся на основе крестьянской общности и на почитании императора, этот радикализм содержит в себе значительные антикапиталистические элементы. Естественно, что эти офицеры всегда были решительными противниками всех парламентских демократических институтов, а также давно презираемых народом партий и классовых организаций. И именно эти офицеры являлись, по крайней мере до сих пор, вдохновителями и даже руководителями многочисленных националистических и фашистских объединений гражданского населения. Эта основная позиция активной части японского офицерского корпуса в последние годы претерпела серьезные изменения. Начав с расплывчатых фашистских идей, пережив период ярко выраженного национал-социалистического образа мыслей, эта часть офицеров теперь, кажется, оформилась в движение за национальные и социальные реформы, которое именует себя «ниппонизмом»,[459] и пытается отмежеваться от германского национал-социализма и итальянского фашизма.
К подобному ходу событий приводит та цель, которую единодушно преследуют все без исключения круги японских вооруженных сил. Цель эта — безоговорочная мобилизация всех сил народа и государства ради неизбежного, как здесь считают, момента, когда придется в бою решать вопрос, быть или не быть современной Японии. «Тотальная мобилизация» любой ценой уже в мирное время — вот руководящий принцип японских вооруженных сил, которому должно быть подчинено все остальное, под который должны быть подогнаны все политические и социальные явления и процессы. При этом вооруженные силы в случае необходимости должны будут заняться также хозяйственными и социальными проблемами сегодняшней Японии. Ибо «тотальная мобилизация» уже в мирное время в качестве первой предпосылки потребовала выделения максимальных средств для обновления и укрепления обороны страны.
За несколько лет официально санкционируемые притязания вооруженных сил на государственный бюджет возросли до 47 процентов этого бюджета, а это почти неслыханное соотношение между военными расходами и общей суммой расходов в мирное время. Из-за этих требований за последние четыре года государственный долг Японии подскочил почти до 10 миллиардов иен, а это сумма, которую многие знатоки рассматривают уже как непосредственно высший допустимый предел. И кажется не вызывающим сомнений то, что дальнейшие требования, а они безусловно последуют, ввергнут страну в экономический или финансовый кризис. Эту непомерную нагрузку вооруженные силы взвалили на экономику страны в то время, когда как раз японское сельское хозяйство, а вместе с ним и крестьянство, являющееся и по сей день самым многочисленным слоем японского народа, попало почти в небывалое бедственное положение. Противоречие между еще почти полностью «феодальным» сельским хозяйством и бурно развивающимися современными промышленностью и финансами, обостряемое стихийными бедствиями, особенно ужасающе проявляется именно в эти годы. На спинах крестьян осуществлялась удивительная индустриализация; крестьяне становились жертвой обогащающихся и набирающих мощь финансовых институтов и торговцев, они несли основную тяжесть налогов, несоразмерно сильнее затрагивающих сельское хозяйство. С другой стороны, часть промышленников и банкиров прикарманивала крупные суммы тех денег, которые ежегодно выделялись на вооружение. Возникла опасность, что какие-нибудь ловкие агитаторы начнут представлять армию виновницей бедствий крестьянства — той части населения, которая поставляет основную массу рекрутов.
Несколько лет назад существовал лишь маленький кружок офицеров вокруг Араки, Коидзо и некоторых других генералов, осознававших связь требования «тотальной мобилизации» со всеми хозяйственными и социальными вопросами и даже с вопросами японской морали, воспитания и проникновения в страну чужого образа мыслей. Идея необходимости социального анализа и широкой программы реформ, основой которой должно стать почти религиозно очищенное представление о японском императорском доме, особенно распространилась в вооруженных силах. Сегодня подобную точку зрения, хотя и с некоторыми оттенками, становящимися очевиднее, разделяет военное министерство во главе с министром Хаяси.
Хотя социальный анализ и разработка программы и реформ сегодня еще не завершены, уже по некоторым опубликованным военным министерством в ноябре 1934 и в марте 1935 годов материалам и прочим недавним публичным заявлениям можно составить ясное представление об основных положениях «ниппонизма». В брошюре военного министерства, опубликованной в ноябре 1934 года, мы находим среди прочих следующие фразы:
«Чрезвычайно важный вопрос для армии — обеспечение материального положения народа. Чтобы солдат был храбрым на войне, он должен знать, что его семья не нуждается и что родина защищает его интересы… Современный хозяйственный организм построен на основе индивидуализма… Вследствие этого он не всегда отвечает общим интересам государства. Богатство, достающееся на долю меньшинства, порождает нищету масс и голод… вносит беспокойство в жизнь нации… Необходимо, чтобы народ отказался от концепции хозяйственного индивидуализма и эгоизма и усвоил концепцию коллективного хозяйствования… Новый хозяйственный организм должен основываться на идеях, положенных в основу нашей империи, и повысить благосостояние всей нации…»{6}.
Эти и подобные мысли повторяются в следующей брошюре, датированной мартом 1935 года, которая в развитии идей «ниппонизма» идет дальше упомянутого документа. Там формулировки звучат отчасти даже еще резче:
«Итак, нашей экономикой распоряжается финансовый капитал. На долю народа, находящегося под тяжким гнетом капиталистических порядков, остаются лишь безработица и голод…».
Итак, здесь имеет место очень далеко идущая критика экономических и социальных условий в Японии.
Однако японские сухопутные силы не ограничиваются критикой экономики. Они идут дальше и предусматривают в качестве необходимой предпосылки «тотальной мобилизации» также и духовное, воспитательное обновление японского народа, мечущегося между восточной и западной культурами. В последней из упомянутых брошюр находим следующую формулировку, касающуюся этого вопроса:
«Наши внутренние неурядицы происходят от того, что японский народ с жадностью хватается за европейскую культуру, что его убеждения клонятся к упадку и народ беднеет до крайности… Пришло время способствовать расцвету подлинной японской культуры, исключив дурные части чужого влияния. Только таким образом Япония с ее 3000-летней историей может породить подобающую ей великую культуру…».
Фантастически высокую оценку собственной японской культуры, основанную на мифических преданиях докитайского культурного периода, японские военные доводят до еще более значительных выводов. Провозглашается всемирная миссия Японии:
«… она (Япония) готова распространить дух японской морали по всему миру… Мы должны стать достойными задачи руководить миром при создании вечного счастья человечества».
Однако все приведенные положения «ниппонизма» следует рассматривать всего лишь как оправу к его основному содержанию — содержанию, которое заключается в японской идее императора. Именно в эти дни ведется особенно яростная борьба за чистоту японской идеи императорского статуса, причем эта борьба направляется сегодня еще в основном против государственно-правовых и философских влияний Запада. Так, в Японии теперь подвергнута осуждению пользовавшаяся на протяжении десятилетий всеобщим признанием теория Минобэ, которому за его заслуги воздавал почести сам император, и который комментировал с помощью западных понятий конституцию императора Мейдзи, отмеченную сильным влиянием Запада; печатные труды Минобэ запрещены. Однако позитивная формулировка «чистой» японской идеи императора, пожалуй, еще заставит себя некоторое время ждать, коль скоро речь идет об установлении понятий, а не о заявлениях, продиктованных чувством. На фоне этой борьбы все остальные хозяйственно-практические и социальные требования вооруженных сил явно отступили с недавних пор на задний план.
Хотя все упомянутые здесь воззрения отстаиваются военным министерством сегодня в качестве официального воззрения японских вооруженных сил, это еще не значит, что они разделяются всеми кругами вооруженных сил. Возьмем, например, группу самых старших по возрасту и по званию офицеров. Среди них еще очень сильно господствует строгое представление о чисто кадровом офицере, которого ничто, кроме служебных вопросов, заботить не должно. У многих из них то и дело дает о себе знать более высокое социальное положение, у них в ходу контакты с влиятельными хозяйственными кругами; личное и политическое честолюбие делает их чуждыми радикальному идеализму более молодых офицеров.
Бросается в глаза то, что лишь немногие представители военно-морского флота разделяют вышеописанные идеи. Видимо, причины, которые в большинстве стран превращают флот в несколько особую часть вооруженных сил, проложили себе дорогу и в Японии. Разумеется, этим не исключается, что и на флоте можно найти некоторых сторонников идей, преобладающих главным образом в сухопутных силах, больше того — что среди молодых флотских офицеров следует даже искать часть еще более радикально настроенных элементов. В качестве примера можно назвать опубликованную в январе 1935 года в журнале «Гакван» одну такую очень радикальную статью капитана третьего ранга Н. Сайто, в которой заметны чрезвычайно левые тенденции. Наряду с этими воззрениями, которые уже представляют даже критику «ниппонизма», другие офицеры проповедуют террористические, путчистские воззрения. Здесь царит дикая сумятица религиозных и примитивных аграрнокоммунистических представлений, смешанных с гражданским авантюризмом.
До сегодняшнего дня вооруженные силы ограничивались чистым анализом и вербовкой сторонников своих мыслей о реформах. Но эта пропаганда, как и анализ осталась весьма теоретической, имея даже склонность стать еще более теоретической, вместо того, чтобы перейти к решению практических актуальных вопросов. Возможно, что японец в отличие от немца вообще не нуждается в ясно и строго разработанной программе с различными аспектами, что он больше, чем люди на Западе, ориентируется лишь на руководящую личность и общеупотребительное направление мыслей. Станут ли вооруженные силы впредь довольствоваться лишь пропагандой теоретических выкладок? Или они концентрируют усилия, чтобы одним махом провести эти внутренние реформы? Это сейчас важнейшие вопросы внутриполитической жизни Японии.
Роль японских вооруженных сил во внешней политике
Японские вооруженные силы всегда вели активную внешнюю политику. Они никогда не были лишь оружием стоящей над ними политической воли. С самого начала современной истории Японии они воплощали единство оружия и воли. В основе активной внешней политики вооруженных сил в период с начала обновления вплоть до мировой войны лежал один и тот же большой генеральный план: обеспечение безопасности японской островной империи путем присоединения новых территорий.
Правда, и остальные влиятельные во внутриполитической жизни Японии группы всегда руководствовались подобным же генеральным планом. Но поскольку интересы насущной сиюминутной политики всегда играли для них более значительную роль, нежели долгосрочные перспективные планы, эти круги при проведении очередных мероприятий зачастую оказывались противниками вооруженных сил. Тем самым очень часто создавалось положение, когда вооруженные силы, видя нерешительность политиков, боязливо взвешивающих все «за» и «против», пользовались своим внутриполитическим весом, чтобы осуществить на них нажим, либо даже поставить их перед лицом свершившихся фактов. Новейшая японская история изобилует подобными моментами. Крупнейшим последним примером такого непосредственного решительного вмешательства армии может служить нападение военных на Мукден 18 сентября 1931 года, приведшее к созданию Маньчжоу-Го и имевшее значительные внешнеполитические последствия. Другие политические силы Японии, как почти всегда, стали задним числом на почву свершившихся фактов, потеряв при этом, конечно, значительную долю уважения со стороны народа.
В ходе выполнения этого генерального плана японские вооруженные силы захватили Формозу[460], Корею и Южный Сахалин, вытеснили русских с Квантунского полуострова и фактически присоединили к японской империи мандатные острова в Тихом океане.[461] Все эти экспансионистские акции до сих пор могли рассматриваться как меры по обеспечению безопасности перед лицом энергично расширяющих свои границы иностранных держав, вооруженные силы могли требовать и характеризовать их как необходимые предпосылки обороны страны. Однако уже вместе с предъявлением 21 условия Китаю во время мировой войны, с неудачной попыткой интервенции в Сибири и особенно вместе с созданием Маньчжоу-Го[462] именно вооруженные силы перешагнули эти рамки «безопасности», сделав окончательный шаг к политическому завоеванию жизненного пространства на азиатском материке.
И даже официальная внешняя политика министра иностранных дел Хироты вполне позволяет заключить, что эта новая политика экспансии, начало которой положила армия, завершает, по крайней мере, расширение экономического и политического влияния Японии на континент. Ведь это он заявил, что Япония «стала единственной опорой мира в Восточной Азии», что она «одна несет весь груз ответственности за мир в Восточной Азии». При Хироте внимание других держав было обращено — причем в мало завуалированной форме — на то, что им лучше не цепляться за Дальний Восток и что отныне к старой формуле «Америка — американцам» добавляется новая — «Азия — азиатам». Было бы ошибкой полагать, что вооруженные силы, которые оказали сильное влияние на этот процесс, стали теперь во внешнеполитических требованиях сдержаннее, чем официальная внешняя политика. Скорее можно предположить обратное. Ибо «ниппонизм», который особенно в японских вооруженных силах нашел своих глашатаев, в своем представлении о миссии Японии не ограничивается лишь формулой «Азия — азиатам», а идет дальше и требует «освобождения цветных рас от аморальной эксплуатации со стороны белых народов». (Из ноябрьской брошюры военного министерства). Именно эта идея «ниппонизма» начинает сказываться на внешней политике Японии.
В последние годы, однако, появился еще один фактор, который сильно влияет на планы японских вооруженных сил. Развитие Советского государства расценивается японскими сухопутными силами как очень серьезная опасность. В мировой революции усматривают рост хозяйственного и военного оружия, становящегося все более мощным. Таким образом, старый географический враг — Россия превратился еще и в вызывающего глубокие чувства врага японской системы. Полное значение этой двойной вражды может понять лишь тот, кто вспомнит, с какой сосредоточенностью японская армия ведет сейчас в Японии борьбу за чистоту и углубление идеи императорской власти. Если большевизм так или иначе является злейшим врагом монархии, то как раз японская императорская идея должна сделать из него в глазах японской армии заклятого врага системы.
Сюда добавляется то, что после создания Маньчжоу-Го каждый образованный в военном отношении японец видит во Владивостоке постоянную угрозу, «обнаженный кинжал, направленный на Японию». Обращать взгляд еще дальше на Север, на Сахалин побуждает и растущая потребность японских вооруженных сил в нефти. Поэтому понятно, почему японская армия каждый раз, когда закончившиеся переговоры порождают более дружественные мысли между Японией и Советской Россией, охлаждает оптимизм ушатом холодной воды. Все это еще далеко не означает войны, хотя столь многие высказывания радикальных офицеров создают впечатление, будто часть сухопутных сил хотела бы лучше поспешить, чем опоздать с ее началом. Но это означает нажим на японскую внешнюю политику, которая как раз сейчас по разным причинам стремится смягчить противоречия, — нажим, который все-таки несколько увеличивает возможность военного столкновения.
Но наиболее явственным становится различие между официальной внешней политикой и планами сухопутных сил в китайском вопросе. В то время как дипломаты из общей потребности успокоения, а также учитывая уже крайне напряженное состояние японских финансов, стремятся шаг за шагом продвигаться вперед с помощью дипломатических средств, военные, не считаясь с мероприятиями собственных дипломатов, ведут себя по отношению к Северному Китаю довольно резко. Известно, что как раз материковая Квантунская армия выступает за «сильную» политику по отношению к Китаю. Ее план заключается в том, чтобы и де-факто отделить Северный Китай от остальной китайской территории, сделать Южный Китай по возможности самостоятельным и превратить единое правительство в Нанкине в ряд более мелких.
Последняя акция в Северном Китае направлена к этой цели; не случаен тот факт, что Квантунская армия, в рядах которой находится большая часть представителей радикального крыла из числа сторонников Араки, начала осуществление планов вопреки воле министра иностранных дел Хироты. С помощью такой политики сухопутным силам было бы легче удовлетворить желание добиться большего политического влияния на решение всей монгольской проблемы и потребность в строительстве дорог в этих областях. Что касается военной оккупации значительных районов Китая, то, пожалуй, к этому не стремятся и вооруженные силы. Они хотят лишь, как и официальная внешняя политика, располагать главенствующим хозяйственным и политическим влиянием в Китае.
По сравнению с этими континентальными планами японских вооруженных сил проблемы юго-восточной и южной части Тихого океана играют относительно менее значительную роль. Правда, оккупация мандатных островов, прорыв японских товаров на индийские и голландско-индийские рынки, вероятное изменение политической обстановки на Филиппинах заставили Японию резко усилить внимание к этим обширным территориям. Однако эта заинтересованность сегодня еще не связывается с территориальной экспансией в этом направлении. Это скорее заинтересованность в увеличении экспорта, в создании в этих районах экономических и политических опорных пунктов, которые, может быть, очень понадобятся Японии впоследствии. Это скорее создание и расширение районов безопасности против теоретического англо-американского вмешательства в континентальную политику Японии. И не столько вопрос о Гавайских островах, Гуаме и Филиппинах, сколько концентрация на азиатском континенте делает понятным отношение японских вооруженных сил и в особенности японского флота к Америке. Сколько бы внимания японская внешняя политика ни уделяла японо-американским проблемам в целом, Америка является проблемой для японских вооруженных сил почти исключительно лишь настолько, насколько она может помешать осуществлению планов японских вооруженных сил на азиатском континенте. Отсюда и непреклонность японских военно-морских сил в вопросе о вооружении флотов, который свел на нет все прежние попытки прийти к общему политическому урегулированию с Америкой. Этот аспект резко подчеркивает в уже упомянутой нами брошюре даже само военное министерство:
«Америка требует… равноправия в Китае и открытых дверей в Восточную Азию. Поэтому мы должны располагать сильным военно-морским флотом, чтобы обеспечить мир в Восточной Азии. Ибо Америка с помощью своего большого флота хочет помешать нам достигнуть своих внешнеполитических целей».
Это сказано хотя и не очень ясно, но все же достаточно понятно.
Отношение японских вооруженных сил к Англии весьма щекотливо. Им ясно, что при напряженности в отношениях Японии с Америкой и с Советской Россией вопрос о союзнической или благожелательной нейтральной позиции Англии может быть вопросом жизни и смерти. С другой стороны, конкуренция обеих стран на мировом рынке, выдающееся влияние Англии на азиатском материке, включая Китай, вносит некоторую резкость в отношение японских вооруженных сил к Англии. Тем не менее вооруженные силы полностью поддерживали официальную внешнюю политику страны в ее усилиях установить с Англией более тесные отношения.
Среди всех стран Германия — единственная, к которой японские вооруженные силы демонстрируют положительное отношение, заслуживающее название сердечного. Здесь они идут намного дальше, чем официальные политические круги. Как раз японские сухопутные силы обязаны Германии в военном отношении слишком многим, чтобы не чувствовать необходимость выразить это. И военные круги, работающие над социальными и национальными реформами в Японии, уже переняли, а частично еще продолжают изучать важные принципы национального обновления сегодняшней Германии. Иногда можно даже встретить открытое признание этого факта — очень редкое и радостное явление в современном мире.
Военно-географическое положение Японии{7}
Внутриполитическая программа, требование «тотальной мобилизации» и внешнеполитические требования выдвигаются японскими вооруженными силами под тем углом зрения, что существованию Японии серьезнейшим образом угрожает заграница. Со времени маньчжурских событий 1931 года эта мысль снова и снова успешно вдалбливается японскому населению. Напрашивается вопрос: действительно ли военно-географическое положение Японии с точки зрения нуждающихся в обороне государственных границ и защиты жизненно важных источников сырья сегодня ухудшилось по сравнению с 1931 годом? Не было ли создание Маньчжоу-Го продиктовано исключительно соображениями повышения обороноспособности границ и расширения сырьевой базы Японии?
До создания Маньчжоу-Го и до вовлечения Восточной Азии в группу областей, в которых Япония рассматривает себя отныне как «единственную опору мира», задачи обороны страны были сравнительно несложны. Япония была и продолжает оставаться страной, которая полностью гарантирована от возможной высадки вражеских войск на ее главные острова. На тихоокеанском побережье раскинулась густая сеть прибрежных оборонных сооружений и морских баз, которые начинаются на севере около Курил и тянутся на юг вплоть до Формозы. Так же, если не лучше, защищены все подступы со стороны Восточно-Китайского моря и особенно имеющий столь важное значение пролив между Кореей и Симоносеки. К тому же соотношение силы флотов Японии, Америки и Англии, выражающееся соответственно в пропорции 5:5:3, делает позицию Японии неуязвимой, если учесть те расстояния, которые отделяют Японию от ее вероятных противников в лице Америки и Англии. Задача сухопутных сил заключалась до 1931 года в защите корейских границ, включая равнину до района провинции Гуандун или до Мукдена. Но корейская граница уже географически является законченным естественным укреплением. Вероятным противником армии в то время были китайские войска; смотря по обстоятельствам им могла быть и дислоцирующаяся в Сибири Красная Армия, которая до маньчжурских событий не была серьезным противником для японских сухопутных сил. Не вызывает сомнения, что, если бы не маньчжурские события, эта армия еще долгое время не могла бы стать достойным противником, каким она сейчас, конечно, является. А уровень развития авиации был тогда еще недостаточен, чтобы служить единственным обоснованием отодвигания границ.
Эта простая задача обороны имела, однако, два слабых места. Во-первых, вероятный противник мог бы укрепиться на всей территории Китая. Русская армия, по крайней мере теоретически, могла бы, пройдя через Маньчжурию, соединиться с этим вероятным противником. Тем самым значительно возросла бы возможность воздушных налетов на саму Японию. Во-вторых, оказался бы парализованным подвоз сырья из Китая и Маньчжурии, и Япония лишилась бы возможности использовать свои важные промышленные предприятия, расположенные в этих областях.
Создание Маньчжоу-Го и равноправие с Америкой и Англией на морях, которого упорно добивается Япония, являются мерами, которые могут устранить названные слабости. Взяв на себя задачу обороны Маньчжоу-Го, японские вооруженные силы значительно отодвинули театр возможных военных действий от корейской границы (исключая лишь один небольшой участок) и от Японских островов. И с точки зрения опасности воздушных налетов отныне ни Харбин, ни любое другое место в Маньчжурии не может стать авиабазой противника. Тот, кому знакома Маньчжурия и особенно ее территория вдоль границы с Советской Россией, знает, что маньчжурская местность настолько пересечена, а дефиле в ней настолько ограничены, что на успешное нападение русских едва ли можно рассчитывать. Даже проход вдоль реки Сунгари может быть легко перекрыт. Следует еще напомнить только о неблагоприятных транспортных возможностях Сибири и тем самым о трудностях в снабжении русских войск. Таким образом, сырьевые базы и важные промышленные предприятия Маньчжурии можно было бы тоже считать в безопасности, исключая, конечно, возможность воздушного нападения. О наступлении Красной Армии с фланга через Монголию тоже, так или иначе, едва ли может идти речь из-за трудных условий тамошней местности. (?) Зато угроза для Владивостока в связи с возникновением Маньчжоу-Го по сравнению с прошлым возросла. А Северный Китай все больше превращается в буферную зону между Китаем и Маньчжоу-Го, так что китайские войска едва ли могли бы напасть с тыла на японские войска в Маньчжурии.
Однако с этими преимуществами соседствует ряд неудобств, которые нельзя недооценивать. Во-первых, не следует переоценивать доступные уже сегодня сырьевые источники и предприятия Маньчжоу-Го. Однако, что еще важнее, вероятные места военных действий находятся большей частью так же далеко от японского центра, как Москва от Берлина. А пересеченность местности куда более велика, чем в привлеченном для сравнения случае. И даже при самой хорошей организации подвоза трудности в снабжении окажутся очень велики. Ибо сеть путей сообщения и на японской стороне нельзя измерять европейскими масштабами. Не следует забывать, что на всю Маньчжурию вместе с Кореей приходится одна-единственная двухколейная железная дорога Дайрен-Синцин. Все остальные железнодорожные пути, даже стратегически важная дорога, ведущая от Пусана на южной оконечности Кореи до Аньдуна и Мукдена, а также новые дороги на севере от Сейсина и Расина на северной границе Кореи до Гирина и Харбина, — причем все они лишь одноколейные, — проложены по чрезвычайно тяжелой местности и оборудованы многочисленными, построенными зачастую на скорую руку сооружениями, которые, естественно, повышают уязвимость железных дорог. Прибавьте сюда недоброжелательно, а то и враждебно настроенное население, отчасти хорошо вооруженное и строго организованное, которое всеми средствами стало бы мешать продвижению войск. Продвижению, на которое, кстати, понадобились бы недели. Отсюда идут возникающие уже сейчас соображения о содержании в Маньчжоу-Го самостоятельной армии, как это сделали Советы в Сибири. Однако если уже сейчас вооруженные силы ежегодно тратят в Маньчжоу-Го около 150 миллионов иен, то при осуществлении вышеупомянутого плана сумма удвоится.
Картина омрачается сегодня еще, пожалуй, не вызывающим сомнения превосходством русских в воздухе. Кроме того, отодвигание границ нисколько не коснулось роли Владивостока как решительно важной военно-воздушной базы. Уже упомянутая фланговая позиция японцев на восточной границе Маньчжоу-Го без сомнения заставит русских соответственно укрепить крепость Владивосток и его аэродром. При быстром развитии авиации Владивосток становится наиболее опасной точкой для Японских островов.
С тех пор, как господство на всех китайских морях и побережье вплоть до южных границ страны стало стратегической целью, значительно возросли и усложнились также и задачи флота. Существенно расширившееся и здесь оперативное пространство таит в себе большую опасность того, что такое расширение операций значительно и притом неблагоприятно повлияет на позицию Англии. Но Формоза должна была бы из японского форпоста превратиться в один из важнейших плацдармов японского флота.
Но в одном пункте вооруженные силы посредством начинающейся «тотальной мобилизации» уже добились полного успеха. Готовность вооруженных сил как таковая, а также готовность широких слоев народа последовать за вооруженными силами сегодня чрезвычайно высоки. Вопрос лишь в том, как удастся поддерживать это высокое моральное напряжение. Это серьезный вопрос.
Можно с уверенностью предположить, что как Советская Россия, так и Америка совершенно отчетливо сознают невозможность активных действий против Японии в ближайшее время. Однако те же самые трудности мешают и Японии начать активные действия против вышеназванных вероятных противников. Продвижение в Сибирь через Китай или даже через Монголию было бы всего лишь повторением похода Наполеона на Москву. За Монголию придется пока бороться политическими средствами. Нападение же на американское побережье было бы самоубийством; даже Гавайские острова на сегодня являются слишком удаленной целью. Наступая на юг, Япония оказалась бы в опасном соседстве с Гонконгом и Сингапуром. Таким образом, если в Японии будут преобладать хладнокровные, расчетливые соображения, то японская сторона тоже не станет в ближайшее время искать каких-либо военных решений.
Военно-географическое положение Японии, по меньшей мере для армии, улучшилось, хотя объем задач теперь намного возрос. Для флота нынешнее военно-географическое положение страны, в связи с появлением новых задач, стало менее благоприятным, чем раньше. Что же касается военно-воздушных сил, то превосходство вероятного противника в воздухе снова сведено на нет выгодами, достигнутыми благодаря созданию Маньчжоу-Го. Такова, на наш взгляд, несколько противоречивая картина нового военно-географического положения Японии.
Заключительный обзор
Японские вооруженные силы смело и энергично вмешались в царившие уже многие годы застой и косность политической жизни в стране. Другие силы из гражданского населения, к сожалению, еще и сегодня недостаточно развиты, чтобы взять на себя эту задачу.
Несомненно, что идеи японских вооруженных сил могут вызвать критику. Даже с точки зрения японца можно обнаружить противоречие между упомянутым указом императора Мейдзи и большим политическим значением программы вооруженных сил в действительности. Можно поставить под сомнение и оригинальность одновременного признания и отрицания современных западных общественных институтов, которые Япония так жадно перенимала. Спорна и научность исторических представлений о прошлом японского народа, а также возможность разрешения противоречия между ролью императорского дома и необходимостью практической диктатуры. Следует громко усомниться и в том, соответствует ли фактам рисуемая вооруженными силами картина опаснейшей угрозы, нависшей над Японией из-за границы. Можно было бы даже указать на серьезнейшее противоречие, а именно на то, что система предлагаемых японскими вооруженными силами реформ, начинающаяся «тотальная мобилизация» по сей день спокойно уживаются со все более ухудшающимся материальным положением широких кругов населения Японии. Однако эти и многие другие критические соображения не входят в круг наших задач, поскольку мы можем быть лишь дружественными наблюдателями дальнейшего развития Японии. Мы только позволим себе выразить надежду, что Япония, переживающая серьезный внутренний и внешнеполитический кризис, не переоценит своих возможностей в оценке того, что может вынести ее терпящее бедствия население в объеме внешнеполитических целей и в размере задач, подлежащих военному решению.
«ДЕР ДОЙЧЕ ФОЛЬКСВИРТ»
Берлин, № 36/1937, с. 1760
НЕФТЯНЫЕ ЗАБОТЫ ЯПОНИИ
Одно из самых слабых мест в экономической структуре Японии — снабжение нефтью. На заре развития японской индустриализации и моторизации местные нефтяные резервы покрывали, правда, весьма значительную часть нужды в ней, но год от Года они все больше отставали от растущих потребностей. Хотя в 1936 году добыча сырой нефти в стране увеличилась до 370 000 тонн — на 28 процентов по сравнению с 1935 годом и на 80 процентов по сравнению с 1933; она покрывала всего около 6 процентов потребности в ней; после того, как отставание в добыче нефти на протяжении последних двух десятилетий было ценой больших усилий преодолено, возможность дальнейшего роста ее добычи представляется сомнительной. Таким образом, Япония почти целиком зависит от ввоза чужой нефти, прежде всего из Соединенных Штатов, Нидерландской Индии и Советского Союза. В 1936 году ей удалось, правда, ввезти свыше 200 000 тонн со своих собственных нефтяных концессий на Северном Сахалине, но поскольку большие надежды на добычу значительного количества нефти из нефтеносных сланцев в созданном Японией марионеточном государстве Маньчжоу-Го до сих пор не сбылись, основные источники добычи самого важного для нее предмета импорта продолжают оставаться далеко за пределами сферы ее собственного военного и политического влияния.
С чисто экономической точки зрения зависимость Японии от иностранных поставок нефти стала несколько менее ощутимой благодаря успешному развитию ее собственной крупной нефтеперерабатывающей промышленности. Из общего количества ввезенных нефтепродуктов, которые в 1936 году обошлись Японии в 181 миллион иен (против 124 миллионов иен в 1934 году и 60 миллионов иен в 1926 году), продуктов нефтепереработки, которые раньше составляли большую часть всего импорта, было ввезено лишь на 51 миллион иен.
Чтобы на худой конец как-то уменьшить свою зависимость от заграницы на случай войны, японское правительство издало недавно закон, на основании которого отечественные, а также иностранные импортеры нефти обязаны иметь, кроме необходимых торговых запасов, резервы в объеме полугодовой потребности ввоза. Военно-морские силы, потребляющие нефти значительно больше, чем сухопутные войска, располагают помимо этого собственными значительными резервами нефти; поэтому военно-морской министр заявил недавно, что в случае войны флот будет иметь в своем распоряжении запас нефти, достаточный для ведения длительных боевых действий, военный же министр подобного заявления не сделал.
Министр промышленности и торговли заявил недавно, что потребность в бензине, которая в 1936 году составляла 13,5 миллиона гектолитров, причем только 0,8 миллиона гектолитров могли быть покрыты переработкой собственной нефти, к 1943 году возрастет примерно до 24,7 миллиона гектолитров, в то время как потребность в тяжелом масле, которая в 1936 году составляла 16 миллионов гектолитров (причем из местного сырья производилось 1,6 миллиона гектолитров), возрастет до 28,6 миллиона гектолитров. Одновременно он предложил план, по которому не зависящее от заграницы производство бензина в Японии должно к 1943 году увеличиться до 15,2 миллиона гектолитров, а производство тяжелого масла — до 12,8 миллиона гектолитров. В этом плане, который хотя и очень оптимистичен в своем подсчете возможностей, но все же далек от надежд на полную независимость от заграницы, главную роль играет сжижение угля. Путем прямого сжижения угля через шесть лет должно производиться в год 6 миллионов гектолитров бензина и 4,2 миллиона гектолитров тяжелого масла. Синтетическим методом ожидается получить 3,9 миллиона гектолитров бензина и 2,1 миллиона гектолитров тяжелого масла, а дистиллизацией угля — 0,4 миллиона гектолитров бензина и 5,1 миллиона гектолитров тяжелого масла. 4 миллиона гектолитров бензина должно быть заменено спиртом, который в обязательном порядке примешивается к горючему, в то время как от местных нефтеносных залежей надеются получить один миллион гектолитров бензина и полтора миллиона гектолитров тяжелого масла.
Однако чтобы покрыть таким образом на базе местного сырья 45 процентов потребности в бензине и 44 процента потребности в масле, как предусматривает план, необходимы капиталовложения в размере примерно 700 миллионов иен; это значительная сумма для ограниченного японского рынка капитала, который и без того столь интенсивно используется для постоянно растущих государственных займов. Для осуществления этих планов необходимо ориентировочно 9 миллионов тонн угля ежегодно, причем Япония может добыть у себя только половину этого количества, в то время как еще две четверти должны быть ввезены из японских колоний и из Маньчжоу-Го. Еще 95 миллионов иен потребуется на поддержку государством производителей искусственной нефти, чтобы в течение ближайших семи лет покрыть разницу в ценах между природными и синтетическими нефтепродуктами.
Учитывая опыт, накопленный за последние годы Южно-Маньчжурской железнодорожной компанией и концернами Мицуи и Мицубиси в создании промышленности синтетических нефтепродуктов, полагаться только на частные компании не собираются. Наоборот, решено создать полугосударственное промышленное объединение — компанию по разработке горючего Тэйкоку, которая должна энергично стимулировать и поддерживать частную промышленность. Эта компания, которая должна действовать главным образом как посредница при государственных капиталовложениях в частные предприятия, помогать в решении технических проблем и осуществлять контроль за всем развитием новой индустрии, не занимаясь сама производством синтетической нефти, должна быть конституирована в ближайшее время на основе имперского закона, с основным капиталом в 100 миллионов иен. Сумму эту внесут поровну шестью годовыми платежами государство с одной стороны и частные кредиторы — с другой. В дальнейшем компания выпустит облигации на сумму 300 миллионов иен, процентное начисление по которым и пятипроцентные дивиденды от акций, находящихся в частных руках, должны быть гарантированы государством. Рассчитывают на то, что предприятия, в которые намерена вложить свои капиталы эта компания, должны будут со своей стороны инвестировать 350 миллионов иен.
Токио, май 1937 г. Рихард Зорге.
«ЦАЙТШРИФТ ФЮР ГЕОПОЛИТИК»
Берлин, № 7/1938,
с. 524–532, и № 8/1938, с. 638–644
Р.3.
ГОНКОНГ И ЮГО-ЗАПАДНЫЙ КИТАЙ В ЯПОНО-КИТАЙСКОМ КОНФЛИКТЕ[463]
Впечатления от одного путешествия
Токио, апрель 1938 г.
Введение.
I. Роль Гонконга в японо-китайском конфликте. — Политико-географическое положение британской колонии. — Практическая помощь Гонконга. — Гонконг как военный фактор.
II. Кантон и Юго-Западный Китай в японо-китайском конфликте. — Кантон. — Новая роль юго-западных провинций.
Заключение.
Введение
Тому, кто едет сегодня из Японии через Шанхай в Южный Китай мимо все еще безлюдных, растерзанных Усуна и Чапэя, трудно удержаться от глубоких размышлений. Великая китайская стена опять оказалась недостаточной защитой от чужеземных захватчиков. Весь Северный Китай, то есть пять северокитайских провинций, контролируется японской армией. Даже Желтая река, дугой опоясывающая плато Ордос во Внутренней Монголии, преломляющаяся у города Туньгуань на стыке провинций Шаньси, Шэньси и Хэнань коленом, которое сыграло такую важную роль в истории, и пересекающая на пути к морю всю провинцию Шаньдун, перестала быть непреодолимым препятствием для японских войск. Центрально-китайская область в устье реки Янцзы, между Шанхаем, Нанкином и Ханчжоу, также находится в руках японцев.
Приходишь к мысли, что у японской стороны может возникнуть желание или даже чувство необходимости оккупировать также, по крайней мере, важнейшие области Южного Китая в провинциях Фуцзянь и Гуандун и поставить их под контроль Японии, учредив власть сомнительных «временных или иных правительств».
Подобная попытка военного захвата Китая с юга исторически явилась бы совершенно новым событием, ибо даже роль Гонконга в открытии Китая для мировой торговли не могла бы быть использована здесь в качестве параллели. Однако Япония в своей экспансии никогда не ориентировалась только на северное и северо-западное направления. Формоза, первый плод этого продвижения, а позднее захват островов в Тихом океане породили у Японии столько интересов к Южному Китаю, что вторжение в Южный Китай и даже военные операции оттуда против Северного Китая отнюдь не являются чем-то невообразимым. Возможность такого развития событий становится даже все более… вероятной, благодаря полностью изменившемуся отношению Японии к Англии. Для японских притязаний на ведущую роль в дальневосточном регионе, притязаний, о которых Япония заявляла неоднократно, Гонконг, непосредственно прилегающий к Южному Китаю, представляется большой помехой. И чем ближе пароход, за которым ведется настороженное наблюдение с голубовато-серых японских военных кораблей, приближается к колонии британской короны Гонконг, тем сомнительнее, в связи с предполагаемым наступлением японцев, кажется дальнейшая судьба Южного Китая и… так тесно связанного с ним Гонконга.
Внимательное исследование положения в Гонконге и Южном Китае подтверждает эти теоретические размышления. Довольно быстро убеждаешься в том, что роль британской королевской колонии и ее… связи с Южным Китаем могли бы дать довольно действенный толчок японской экспансии.
I. Роль Гонконга в японо-китайском конфликте
Географическое и политическое положение британской колонии
Гонконг расположен на восточной стороне большой бухты при входе в Кантонскую дельту Жемчужной реки. На западной стороне этой бухты лежит португальская колония Макао. Пароходом до Кантона можно добраться всего за шесть-семь часов. Железной дорогой при нормальных условиях ехать менее трех часов. Гавань Гонконга, расположенная в бухте между главным островом колонии и материком, считается лучшим естественным портом во всей Восточной Азии. Обилие питьевой воды, отличная защита от ветров, созданная горами различных островов, придают гонконгской гавани особую притягательную силу во время больших тайфунов. К этому следует добавить, что Кантон, единственный крупный китайский торговый город на южнокитайском побережье, благодаря водной системе Северной и Западной{8} рек, отнюдь не незначительной, является естественным партнером Гонконга. Ни одна из южнокитайских гаваней не в состоянии принимать большие океанские суда; в гонконгскую же, напротив, они могут заходить и становиться под разгрузку без всяких трудностей. Таким образом, Гонконг в симбиозе с Кантоном как нельзя лучше подходит для того, чтобы служить перевалочным пунктом во всей южнокитайской торговле.
Британская королевская колония включает в себя собственно остров Гонконг со столицей Виктория, расположенные к юго-западу от него острова Ламма и далее на запад остров Лантао, наибольший из всех островов. Южная граница королевской колонии проходит южнее вышеназванных островов по южному побережью маленьких островов Соко и Путайцюн-дао. Севернее острова Гонконг королевская колония занимает область «новой территории», то есть южной оконечности китайского континента между бухтами Дип Бэй и Мэрс Бэй{9}. Северная граница этой континентальной части проходит на западе вдоль устья реки Кэн-Кан,{10} затем сворачивает на восток и в районе города Шацзинтоу снова упирается в бухту Мэрс Бэй. Мэрс Бэй и Дип Бэй считаются еще территориальными водами британской королевской колонии.
Благодаря такому великолепному географическому положению и тому, что ее территория охватывает и острова, и материк, колония британской короны является сегодня важнейшим заграничным опорным пунктом китайского центрального правительства в его борьбе против Японии. Это утверждение остается справедливым даже при учете возрастающего значения Французского Индокитая и северных связей центрального правительства с Советской Россией.
Сегодняшнее значение Гонконга тем более впечатляет, что королевской колонии во время ее основания приблизительно сто лет назад отводилась прямо противоположная роль. Гонконг был ключевой позицией англичан, откуда можно было совершать набеги на самоизолировавшийся Китай. Только после успешной борьбы англичан против Кантона стало возможным преодоление замкнутости и быстрое политическое и экономическое проникновение в Китай «западных варваров». Из Гонконга китайцам сначала был навязан опиум, потом военная и политическая воля западных держав. Эту его роль китайцы все еще не могли забыть даже в 1925 году, когда тогдашнее гоминьдановское правительство Кантона, по своему составу все еще частично равнозначное сегодняшнему центральному правительству, довольно успешно боролось путем бойкотов и стачечного движения с самым крупным «империалистическим врагом» Китая.
Однако тесная… связь Гонконга с Южным Китаем характеризуется отнюдь не только противоречиями. Позиция Японии, от которой должны защищать свои интересы не только Китай, но теперь также Англия и другие западные державы, вынуждает Гонконг и Китай к самому тесному сотрудничеству. Нынешнее значение королевской колонии для китайского сопротивления базируется не только на географическом положении, усиливается не только из-за потери Тяньцзина и Шанхая как перевалочных пунктов в снабжении Китая заграничными товарами, но имеет предпосылкой весьма однозначное политическое отношение гонконгских англичан и Британской империи к разразившемуся японо-китайскому конфликту. Без ясного политического решения Англии в пользу центрального правительства Китая или вообще в пользу китайской стороны в этом конфликте Гонконг, несмотря на свое благоприятное географическое положение, никогда не приобрел бы своего нынешнего значения.
Эта британская позиция, судя по многочисленным высказываниям англичан в Гонконге, может быть сформулирована следующим образом.
Экономические, политические и военные интересы Англии в Китае, а также в южной части Тихого океана требуют ограничить японскую экспансию областями севернее Желтой реки. Так как Англия (ни сегодня, ни в ближайшем будущем) не в состоянии с помощью собственных средств ограничить японскую экспансию названной территорией и так как сил одного Китая для этого же недостаточно. Англия оказывает Китаю через свою королевскую колонию Гонконг совершенно легальную транспортно-техническую, экономическую и политическую помощь для усиления сопротивления китайского центрального правительства.
При этом интерес англичан вовсе не ограничивается только тем, чтобы воспрепятствовать вооруженному продвижению Японии за пределы упомянутой границы. Для Англии важнее, поддерживая сопротивление Китая, в такой мере ослабить Японию, чтобы она была вынуждена после ликвидации конфликта признать такие границы своей экспансии, какие желательны Англии, как, впрочем, и некоторым другим государствам. При этом Англия очень ясно дает понять, что она при определенных обстоятельствах охотно сохранила бы благожелательный нейтралитет по отношению к любой японской экспансии севернее Желтой реки, и что она не считает противоречащими вышеизложенной точке зрения определенные уступки Японии в районе Шанхая.
Один из пределов помощи центральному правительству, оказываемой Англией, ставит опасность военного столкновения с Японией. Высший принцип состоит в том, чтобы всеми средствами избежать этой опасности. Англичане в один голос настойчиво заявляют, что в случае объявления Японией войны Китаю они запретят торговлю и транспортировку военного снаряжения через Гонконг, чтобы не подвергать себя опасности быть втянутыми в войну. При этом они вполне ясно сознают, что такое решение очень тяжело отразилось бы на экономике Гонконга.
Но так как этот предел, эта опасность вовлечения в войну с Японией являются зыбкими, зависящими не только от силы или слабости Японии или от одного международного положения, но также и от степени военной готовности Англии на Дальнем Востоке, это порождает для Англии новую необходимость ускоренно провести работы по дальнейшему укреплению Гонконга и Сингапура; эта работа ведется с удивительной энергией.
Таковы, пожалуй, основные соображения всех англичан, проживающих в Гонконге. Их целиком разделяют прочие иностранные торговцы, американцы и европейцы, в том числе и немцы. Они удивительно единодушны с англичанами и с точки зрения симпатий в конфликте, и с точки зрения желанной цели. Одинаковая экономическая заинтересованность в китайском рынке — лучшее тому объяснение.
Практическая помощь Гонконга как перевалочного пункта
В Гонконге нет собственной промышленности или сельского хозяйства, продукция которых имела бы значение для экспорта в Китай. Он играет роль исключительно торгового и перевалочного пункта в международной торговле, и особенно в торговле с Китаем. Сейчас в условиях военных действий это его значение особенно возрастает потому, что в противоположность Шанхаю, Тяньцзиню и другим крупным торговым центрам Китая Гонконг не находится на китайской земле; он является суверенной британской территорией, а тем самым — «нейтральной заграницей».
Значение Гонконга как международного торгового центра, возросшее в результате японокитайского конфликта, видно из следующих показателей торгового оборота. По совокупному объему товарный экспорт и импорт Гонконга составлял: 1935 — 636 миллионов гонконгских долларов, 1936 — 803 миллиона гонконгских долларов, 1937–1084 миллиона гонконгских долларов. (Английский фунт стерлингов равен 14 гонконгским долларам).
Китайско-японский конфликт, который начался во второй половине 1937 года и превратил обширные районы Китая в театр военных действий, не смог задержать рост гонконгского товарооборота, наметившийся несколько лет назад. По сравнению с 1936 годом в 1937 году торговый оборот возрос на 35 процентов. Правда, следует заметить, что в 1937 году импорт в Гонконг увеличивался быстрее, чем его экспорт. Первый вырос на 36,4 процента, второй — на 33,2 процента. Это связано с ростом собственного потребления Гонконга, который очень интенсивно вооружается, а также расширяет и улучшает свой технический перевалочный аппарат.
Для настоящего исследования, однако, важнее вопрос о том, какую роль играет Гонконг в торговле с Китаем и особенно в снабжении Китая иностранными товарами. Экспорт из Гонконга в Китай (учитывая весь Китай) увеличился довольно значительно, хотя и не в таком объеме, как общий экспорт Гонконга. В 1937 году он вырос по сравнению с 1936 годом на 30 процентов (общий экспорт Гонконга — на 33,2 процента), а по сравнению с 1935 годом — на 45 процентов (общий экспорт за соответствующее время — на 72,4 процента).
Доля китайского экспорта в общем экспорте Гонконга составляла в 1937 году примерно 41 процент, то есть намного превосходила экспорт в любую другую страну. Следующим партнером по объему отправляемых через Гонконг товаров являются США, однако их доля в экспорте Гонконга составляет только 8,8 процента. В рамках экспорта в Китай, составившего в 1937 году почти 200 миллионов гонконгских долларов, главную роль играет экспорт в Южный Китай. В 1937 году, то есть включая и первые пять месяцев конфликта, экспорт в Южный Китай составил 66 процентов от всего экспорта в Китай, а в конце года, в декабре, он вырос почти до 70 процентов. Удивительно, что экспорт из Гонконга в Северный и Центральный Китай в цифровом отношении отнюдь не уменьшился, хотя стоимость экспорта в Южный Китай — особенно в последние месяцы 1937 года — росла быстрее и в декабре превысила 14 миллионов.
В нынешней торговле Гонконга с Китаем можно отметить два существенных качественных изменения. Если по сумме своей соотношение между экспортом в Южный Китай и экспортом в другие области этой страны, оккупированные в настоящее время Японией, изменилось мало, то ассортимент товаров решительно преобразился. Те товары, которые идут сегодня в Северный и Центральный Китай, то есть в Тяньцзин и Шанхай, не могут иметь никакого отношения к войне. Об этом позаботятся японцы. Бойкая торговля важными в военном отношении материалами, которая шла преимущественно через Шанхай, теперь в одностороннем порядке переместилась в Южный Китай. Можно безошибочно утверждать, что экспорт, идущий из Гонконга в Южный Китай, имеет почти исключительно военно-хозяйственное значение, чего вовсе не было перед конфликтом. Под экспортом, имеющим военно-хозяйственное значение, мы понимаем военные товары в широком смысле, то есть включаем сюда грузовые автомобили, которые занимают важное место в южнокитайском торговом балансе, а также материалы для строительства дорог, представляющие сегодня один из важнейших элементов продления боеспособности центрального правительства, почти столь же важный, как поставки собственно боеприпасов и оружия, идущие исключительно через Гонконг.
Второе значительное смещение в значении Гонконга заключено в том, что он взял на себя решение такой чрезвычайно трудной задачи, как переброска большинства важных в военном отношении товаров со своей нейтральной территории в Южный Китай, находящийся в условиях войны, то есть переброска сквозь кольцо японских военных кораблей и через области, подвергающиеся налетам японской авиации.
Оба этих новых момента: изменение характера экспортируемых товаров и необходимость доставки этих товаров с нейтральной территории на военную — делают Гонконг чрезвычайно важным для сопротивляемости центрального правительства. Следует указать на то, что ежемесячный объем ввоза в Южный Китай на сумму 12–14 миллионов гонконгских долларов слишком невелик, чтобы решительно повлиять на ведение войны Китаем.{11} Уже не останавливаясь подробно на примитивном характере ведения военных действий китайцами здесь можно только выдвинуть утверждение, что, хотя заграничные военные поставки не очень велики количественно, они по своему качеству включают материалы, без которых невозможно продолжение войны. Массовые товары, такие, как патроны, ручные гранаты, винтовки, китайцы изготовляют в достаточном количестве в собственных мастерских и на предприятиях фабричного типа. Важнейшими статьями экспорта являются химикаты для производства боеприпасов, автомобили, самолеты, специальные марки стали для изготовления пулеметов, зенитные орудия.
Разумеется, не должно создаваться впечатления, что Гонконг является единственным местом на земле, откуда подобные военные материалы идут Южный Китай и дальше, в Центральный Китай. Несомненно, что самолеты, танки, автомобили, материалы для строительства шоссейных и железных дорог находят свой путь в Китай и через Индокитай. Наверняка и Советы каждый месяц поставляют некоторые важные виды вооружения по железной дороге из Сибири в Центральный Китай, объем этих поставок трудно определить; во всяком случае сегодня они еще не играют столь большой роли, как поставки из Гонконга, организуемые кратчайшим путем из наилучшего и наиудобнейшего перевалочного пункта.
Можно было бы подумать, что англичане монополизировали выгодные военные поставки. Это не так. Они поставляют только часть самолетов, противотанковых орудий, материалов для строительства шоссейных и железных дорог. Гонконгские англичане зарабатывают, кроме того, на перегрузочных операциях и на финансовых трансакциях, связанных с военными поставками из других стран. И, наконец, у них, вероятно, полно забот с поставками для вооружения Гонконга. В коммерческих делах, связанных с войной, участвуют торговцы всех без исключения стран.
Транспортно-техническая помощь
Задачу доставки предназначенных для Южного Китая товаров в Кантон можно решить только при активнейшей помощи Гонконга. Китайским торговым судам всех типов, будь то пароходы или джонки, только до тех пор не угрожает опасность нападения японских военных кораблей или самолетов, пока они находятся в территориальных британских водах. За их пределами они в любой момент на пути в Кантон могут подвергнуться нападению. Поэтому пароходное сообщение с Кантоном возможно только под иностранным флагом. Наиболее часто такие рейсы осуществляются под английским флагом. Но можно также видеть корабли под португальскими и американскими флагами. Корреспондент, плывя в Кантон на пароходе, видел два шедших встречным курсом американских грузовых судна, принадлежавших, по-видимому, американским нефтяным компаниям, в то время как два больших английских грузовых парохода плыли вверх по течению. Пассажирские пароходы, регулярно совершающие по одному рейсу в день, не перевозят собственно военных материалов. Китайские же пароходы и джонки часто отваживаются на подобные рейсы; однако многочисленные обломки судов на Жемчужной реке свидетельствуют о том, что подобные рейсы для китайских кораблей далеко не безопасны. Количество товаров, доставляемых в Кантон водным путем, не поддается учету. Возникает впечатление, что в процентном отношении оно не превышает количества товаров, перевозимых по железной дороге и по новому шоссе Коулун-Кантон.
Железная дорога, ведущая в Кантон прямо из коулунского порта, — это китайская дорога, построенная на английские деньги, на основе английских организационных принципов и обслуживаемая на наиболее важных участках англичанами. Значительнейшей фигурой среди них является английский майор Уокер, в руках которого сосредоточено все организационное руководство.
До самой границы владений королевской колонии, то есть до реки Кэн-Кан, движение поездов абсолютно безопасно. Однако тотчас же по выходе за эти пределы транспорт подвергается постоянным воздушным налетам японцев. Поэтому поезда начинают ходить только с наступлением темноты — даже пассажирские, которые, как постепенно выяснилось, японцы не бомбят, когда могут разобрать, что они пассажирские. После значительных пробок, вызывавшихся на первых порах воздушными налетами, в настоящее время полностью обеспечено регулярное ночное движение. Возможности средств противовоздушной обороны при этом весьма ограничены. Имеется только несколько зенитных орудий на важнейших железнодорожных мостах и станциях. Обычные станции лишены какой бы то ни было защиты. Так как японцы очень редко предпринимают налеты на железную дорогу ночью, а поезда в таких исключительных случаях, заблаговременно получив предупреждение, укрываются, соблюдая затемнение, в туннелях, либо на станциях, всего лишь однажды японским летчикам удалось успешно атаковать выступавшую из туннеля часть состава одного из поездов. Как правило, японцы ограничиваются бомбежками железнодорожного полотна в дневное время.
Сейчас все организовано так, что даже при прямом попадании в мост восстановительные работы, благодаря умелому ведению ремонтных операций, длятся не более двух-четырех часов. Перебои в движении на линии Кантон-Ханькоу продолжительнее, потому что среди руководящего персонала там нет ни англичан, ни других иностранцев.
Аналогичным образом поддерживается сообщение на новом коулунском шоссе. Здесь, как и на железной дороге, автомобили загружаются в полной безопасности в пределах территории королевской колонии. И здесь перевозки осуществляются главным образом ночью.
Однако поскольку трасса большей частью не имеет твердого покрытия и колея врезается в глинистую землю, машины часто ломаются и застревают. Обусловленные этим попытки поддерживать-таки движение днем побудили японцев атаковать движущиеся грузовики с бреющего полета, что, по описаниям китайцев, ведет к очень большим помехам. Сообщение по этой дороге осуществляет компания, автопарк которой до февраля насчитывал приблизительно сто грузовиков.
Растет и значение воздушного сообщения, которым располагает Гонконг. «Евразия» сделала Гонконг центром регулярных воздушных перевозок. Перелет в Ханькоу занимает семь часов; этой линией в значительной мере пользуются члены центрального правительства. В Гонконге можно пересесть на самолеты таких авиакомпаний, как Пан-Пасифик, Империал Эр Лайнз, а также на самолеты индокитайской и европейской линий французских авиакомпаний. Таким образом, это идеальное средство связи во всех международных экономических и политических переговорах центрального правительства. Однако Гонконг предоставляет свой аэродром также частным самолетам членов центрального правительства. Редкая неделя не обходится без подобного визита «высокопоставленной персоны».
Финансово-политическая поддержка
Известно, что примерно два года назад англичане, в какой-то мере вопреки сопротивлению различных китайских и особенно японских банковских кругов, стабилизировали китайскую денежную единицу. Известно и то, что нынешняя китайская валюта может существовать только благодаря английской помощи. Последний визит в Гонконг китайского министра финансов Куня и постоянные переговоры Суня с английскими банковскими кругами в феврале, во время пребывания там корреспондента, связывались англичанами с вопросом дальнейшей поддержки курса китайской валюты.
Финансово-политическое значение Гонконга достаточно ясно характеризуется импортом и экспортом серебра. В 1936 году, то есть перед конфликтом, Гонконг импортировал из Китая 72 миллиона долларов серебром, а экспортировал в Америку и Лондон 143 миллиона для выравнивания торгового баланса и для стабилизации своей валюты. Но в 1937 году, в связи с конфликтом, Гонконг ввез 386 миллионов долларов и вывез 395 — это означает, что Китай финансировал свою борьбу ценой своих больших запасов серебра, которые создали в Лондоне основу для иностранных заказов и стабилизации валюты. Стало также известно, что наряду с этими суммами в Лондоне уже депонировано китайского серебра более чем на 300 миллионов долларов. Вопрос, сколько времени Китай сможет нести финансовые расходы на войну, зависит от количества серебряных запасов в стране и от готовности Англии признать их как основу китайской платежеспособности. Только Гонконг и Лондон могут ответить на этот вопрос.
Немаловажное значение для финансового положения китайского правительства имеет увеличение экспорта из Южного Китая. Несмотря на трудности военного времени, китайцам удалось значительно поднять этот вывоз, почти удвоив его по сравнению с 1936 годом. Тем самым пассивный торговый баланс снизился до нескольких миллионов. Кроме того, часть импорта была оплачена на основе прямого товарообмена посредством таких важных материалов, как вольфрам, олово, свинец, растительные масла. Помощь, организованная в Гонконге, особенно способствовала этому.
Англичане постоянно подчеркивают безупречную международно-правовую основу всех исходящих из Гонконга мероприятий. Однако они знают лучше многих других народов, что вопросы международного права в большинстве случаев являются вопросами могущества. Поэтому-то они и пытаются наверстать то, что было упущено прежде в отношении обороноспособности Гонконга.
Гонконг как военный фактор
Сегодня Гонконг вновь начинает приобретать военное значение. Приблизительно сто лет назад, во время основания королевской колонии, голый, почти безлюдный остров имел значение лишь как база британского морского флота и крепость против Кантона. Лишь постепенно он стал торговым центром, превзойдя Макао, традиционный торговый центр, где все нации вели торговлю с Китаем. После заключения Вашингтонских соглашений о флотах Гонконг как крепость утратил последнее значение. Уже сами по себе устаревшие крепостные сооружения быстро превратились в развалины. Кроме того, система оборонительных сооружений Гонконга в соответствии со старой идеей противостояния Кантону была направлена почти исключительно на север. Таким образом, королевская колония встретила последние события в Китае, то есть японо-китайскую войну, располагая укреплениями, состоявшими всего лишь из нескольких устаревших сооружений на северной границе «новой территории» и пары тяжелых орудий на горе Дэвис, стволы которых смотрели на север.
Неожиданное расширение японо-китайского конфликта, активная поддержка Китая Гонконгом, усиливающиеся антибританские настроения в Японии и в особенности передвижения японского военного флота возбудили сильное опасение, что Япония нападет на Гонконг. Ведущиеся теперь с поразительной энергией работы по укреплению Гонконга обусловлены ежедневной констатацией того факта, что японский военно-морской флот запер Гонконг с трех сторон и, далее, тем, что в случае военных действий придется считаться с возможностью высадки японцев на материке вблизи «новой территории», а также ожидать нападения на сухопутную границу колонии на континенте. Таким образом, новые оборонительные сооружения должны учитывать возможность нападения неприятеля со всех сторон.
Из разговоров с многочисленными заинтересованными лицами из числа англичан выяснилось, что по меньшей мере на двух направлениях оборонительные сооружения удалось довести до определенной степени совершенства. Это северная граница на материке и вход в бухту Гонконга с юга. Сооружение северной укрепленной полосы облегчается рекой Семчун, которая представляет собой естественный защитный рубеж для половины границы. Оборонительные сооружения возводились с учетом опыта «точика»{12} и «филлбокс»{13}. Рисовые поля также затрудняют приближение неприятеля. Общая протяженность этого «фронта» составляет приблизительно 20 км. Западная часть этой оборонительной линии холмиста и создает значительные выгоды для обороны.
Оборону южного входа в бухту Гонконга (через пролив Датон) образуют огневые позиции, размещенные на обращенных к входу в порт склонах гор самого острова Гонконг. Речь идет о береговой линии длиной в 7 км. Чтобы усилить оборонительные сооружения этого участка, надежно укреплены материковые полуострова, сужающие вход в бухту.
Краткость сроков, очевидная нехватка дальнобойных тяжелых крепостных орудий, учет возможности нападения с воздуха привели к решению дополнить стационарную оборонительную систему подвижными моторизованными соединениями. Может быть, наибольшее впечатление производит сооружение дорог, которые пересекают сегодня все части Гонконга.
Еще в прошлом корреспондент находил строительство дорог в Гонконге удивительно развитым. Сегодня едва ли найдешь группу холмов или косу, сколь бы пустынны они ни были, которые великолепное шоссе не связывало бы с главными автомагистралями Гонконга. Англичане прямо заявляют, что развитие сети путей сообщения этой, конечно, сравнительно небольшой королевской колонии является одной из важнейших задач оборонного характера. Уже сегодня подвижные воинские соединения в очень короткое время могут быть переброшены в любую часть главного острова и в важнейшие пункты гораздо большей «новой территории». Правда, утверждается, что численность гарнизона королевской колонии не превышает нескольких тысяч человек, помимо небольшого количества добровольцев из числа жителей Гонконга. Однако в случае критической ситуации рассчитывают на подкрепление из Индии, выделяющей резерв и для военно-воздушных сил, которые при необходимости могут быть усилены несколькими эскадрильями из Сингапура. О применении против японцев в случае войны крупных военно-морских соединений едва ли думают. На подкрепление флотом из Сингапура не рассчитывают, ибо его было бы далеко не достаточно для того, чтобы противостоять всему японскому флоту. Находящиеся в Гонконге корабли по их боевым качествам совершенно ничего не значат.
Конечно, еще нельзя судить о достигнутой на сегодняшний день обороноспособности Гонконга. И все же беседа корреспондента с одним ответственным английским военным дает некоторые основания для выводов. Этот офицер признал без обиняков, что еще осенью прошлого года ни о каком оказании сопротивления Японии не могло быть и речи. Англия могла лишь пытаться с помощью политических средств уменьшить катастрофическое впечатление такого падения престижа в глазах остального мира. Сегодня же даже общее внешнеполитическое положение Англии лучше; подозрительность американцев относительно японских намерений снова-таки создала-де атмосферу «англо-саксонской солидарности». И, наконец, обороноспособность Гонконга сейчас-де такова, что за него пришлось бы вести упорную борьбу. Каким бы ни был исход этой борьбы, она в любом случае означала бы возникновение большой англо-японской войны. Есть надежда, заявил упомянутый офицер, что японцы отдают себе отчет в том, что означает война с Британской империей.
Рост уверенности королевской колонии отчетливо выражается во всем поведении не только англичан, но и жителей других национальностей, которые все больше верят в обороноспособность Гонконга и считают, что каждый месяц оборонительных работ значительно увеличивает его военную силу. Можно даже снова слышать голоса, предостерегающие Японию от каких-либо намерений высадить десант в Южном Китае, то есть за пределами английской колонии. Если еще несколько месяцев назад высадка японцев была бы воспринята как должное, сегодня многие иностранцы считают, что пришло время заявить об ущемлении крупных интересов иностранных государств в Южном Китае; они все чаще намекают, что высадка японцев очень легко могла бы привести к увеличению числа неприятных инцидентов, последствия которых могли бы быть не меньшими, чем последствия инцидента на Янцзы. И в этой позиции выражается вновь ожившее самосознание англичан. В этом отношении удивительное моральное воздействие возымел ввод в эксплуатацию сингапурской базы, воздействие, которое несомненно превосходит сегодняшнюю ценность Сингапура для королевской колонии Гонконг.
II. Кантон и Юго-Западный Китай в японо-китайском конфликте Кантон
Тот, кто собирается сегодня ехать из колонии британской короны Гонконг в Кантон, должен — чего не случалось в былые времена — приготовиться ко всякого рода неожиданностям и неудобствам. О тех и других заботится японский военно-морской флот. Наиприятнейшим и сулящим меньше всего помех является путешествие вверх по Жемчужной реке до Кантона. Однако даже эти речные пароходы под английским флагом вынуждены иногда, не достигнув цели, поворачивать назад в Гонконг. Дело в том, что китайские власти из страха перед продвижением к Кантону японских канонерок перекрывают иногда самое узкое место Жемчужной реки специальными заграждениями. Нередко поездка затягивается из-за того, что пароходу приходится на почтительном удалении дожидаться окончания оживленной дуэли между японскими военными кораблями и китайскими речными фортами Бокка-Тигрис. По опыту известно, что перестрелки длятся не очень долго и протекают почти всегда без ущерба для обеих сторон. Время от времени можно становиться и ошарашенным свидетелем авиационных налетов на китайские джонки, заподозренные японцами в том, что они везут в Кантон военные материалы. Множество торчащих из воды обломков свидетельствует о том, что во время налетов используются отнюдь не холостые заряды.
Уже сама по себе неудобная езда по железной дороге из Коулуна (материкового района колонии британской короны) в Кантон сегодня стала еще менее приятной. Пассажирский поезд из Кантона или в Кантон идет только раз в сутки, причем лишь после наступления темноты. И в то время как раньше на этот отрезок не требовалось полных трех часов, теперь приходится настраиваться на четырех-шестичасовую поездку. Все зависит от того, не придется ли поезду в связи с воздушной тревогой стоять в каком-нибудь тоннеле или на какой-нибудь станции, или от того, не окажется ли железнодорожная колея поврежденной редким прямым попаданием бомбы. Даже столь мастерски организуемые (с британской помощью) ремонтно-восстановительные работы все-таки задерживают прибытие в конечный пункт на несколько часов. Так уже до прибытия в Кантон не остается никаких сомнений в том, что столица Южного Китая тоже втянута в японо-китайские распри. Интерес японцев к Кантону, конечно, очень легко понять. Кантон сегодня — это значительно больше, чем просто столица Южного Китая. Это важнейший партнер Гонконга, играющего роль самого значительного иностранного опорного пункта Китая в его борьбе против Японии.
На южнокитайском побережье нет другого портового города, который хотя бы с мало-мальски подобным успехом мог взять на себя выполнение этой задачи. Еще только строящиеся дороги через Индокитай и Бирму, вероятно, никогда не окажутся в состоянии взять на себя роль Кантона в снабжении Китая после того, как Северный Китай и район Шанхая попали в руки японцев.
И житель Кантона полностью сознает свое новое значение. Не говоря уже об удовлетворении его ярко выраженной потребности показать себя, о его традиционной враждебности к иностранцам, и сегодня особенно к японцам, он сознает материальные выгоды своего положения как решающего звена в связях Китая с внешним миром. Уже более ста лет назад он умел отлично использовать монополию исключительной связи с «западными варварами». Почти вдвое увеличившийся товарооборот как ввозимых, так и вывозимых товаров дает значительно большую возможность заработать всем — от кули до правительственного чиновника. Это точно так же относится и к ускоренно ведущимся работам по расширению всей сети путей сообщения с соседними юго-западными провинциями, с севером в направлении Ханькоу, со ставкой Чан Кайши и с югом, с прибрежными районами провинции Гуандун. Здесь возникает становящаяся все более густой сеть дорог, которая является необходимым условием успешной обороны в случае возможной высадки японцев. Снова возрастает и значение кантонских банков, которые в течение многих лет были обречены на роль второстепенных по сравнению с банками «чжэцзянской клики», господствовавшей в банковском деле Шанхая и Нанкина.
Целью Японии в Южном Китае является отторжение провинции Гуандун от центрального правительства. Чуть ли не ежедневные воздушные налеты на Южный Китай, особенно на Кантон, должны вызвать, кроме транспортных затруднений, усталость от войны и разложение. Одновременно из Гонконга в Кантон для подготовки «государственных переворотов» протянулись нити тайных связей с различными политическими и гангстерскими элементами. В качестве последнего средства может быть применена высадка крупных сил в Южном Китае, живая угроза которой постоянно маячит перед глазами кантонцев и иностранцев-гонконгцев.
Первые воздушные налеты на Кантон (в конце лета 1937 года), казалось, привели к ожидаемым результатам. Бомбы, безжалостно сбрасывавшиеся на перенаселенные кварталы города, производили ужасающее психическое и моральное действие. Многие кантонцы уверяли корреспондента, что решительное продолжение этих налетов на незащищенный город неизбежно привело бы к величайшей панике и тем самым к капитуляции Кантона. Страстная кампания протеста, особенно со стороны английских телеграфных агентств и газет, принесла свои плоды. Японцы отказались от такого способа ведения войны, ограничившись намного более безобидными целями для воздушных налетов. Насколько эти ежедневные бомбардировки, воздушные тревоги в городе и ограничение движения затрудняют жизнь каждого жителя, настолько невелико значение налетов японских эскадрилий, насчитывающих до 40 бомбардировщиков. С не совсем понятной регулярностью они сбрасывают 500-килограммовые бомбы на давно покинутые аэродромы, снова и снова перепахивая уже развороченную землю; не менее безрезультатны и бомбардировки давно бездействующего военного завода, оборудование которого большей частью уже вывезено и установлено на других заводах в глубоком тылу. Иностранцы и богатые китайцы, живущие в несколько более современных пригородах Кантона, уже давно оборудовали бомбоубежища на случай, если японские летчики вдруг изберут в качестве мишеней частные дома высокопоставленных китайских чиновников. Помехи движению транспорта и тем самым военным перевозкам тоже невелики.
Попытки вызвать «стихийные государственные перевороты» пока не принесли успеха. Об одной из таких попыток стало известно корреспонденту. В феврале был раскрыт подготовленный до мелочей заговор, который, по крайней мере, по словам губернатора провинции У Дэчжэня, был организован японской стороной. Да было бы и странно, если бы японцы не пытались достигнуть своей цели путем столь часто применявшегося до сих пор «внутреннего государственного переворота» и заполучить в свои руки Кантон и юг страны. При этом японцы рассчитывают не только на силу денежного подкупа. Они надеются использовать старые противоречия между южными и северными китайцами, между руководящими деятелями в Кантоне, которые отнюдь не образуют единую, абсолютно доверяющую друг другу группу. Первую попытку переворота должен был осуществить один старый генерал, оставленный без внимания сегодняшним руководством. Однако в Китае очень многое переменилось, и сколь бы ни были велики противоречия между этим генералом и сегодняшними правителями, их оказалось недостаточно, как оказалось недостаточно и крупных денежных сумм, чтобы преодолеть противоречие между китайцами и японцами. Старый генерал обстоятельно сообщил правительству о всех подробностях заговора. Когда в день запланированного переворота армада японских самолетов беспрерывно кружила над Кантоном и ждала условленного сигнала об успехе задуманного предприятия, участники заговора уже давно сидели за решеткой.
Японцы, кажется, и здесь не видят изменений в отношении к японской политике, которые произошли с 1931–1932 годов в сознании даже простого китайца. Однако можно впасть в противоположную ошибку, если при оценке внутриполитического положения оставлять без внимания имеющиеся противоречия и трения между правящими группировками Китая.
Сегодня слабейший пункт в единстве Кантона нужно усматривать, пожалуй, в том недоверии, которое существует между верховным главнокомандующим провинциальной армии и политическими руководителями провинции Гуандун и Кантона. Это недоверие приводит не только к частым интригам, но и к очень опасным экспериментам. Так, например, очень широко осуществленное в провинции Гуандун вооружение крестьян, создание из них локальной гражданской милиции было ускоренно проведено большей частью с прицелом на то, чтобы суметь предотвратить последствия ненадежности военного руководства, которая может принять опасные размеры с помощью независимых вооруженных сил. Однако в истории Китая крестьяне часто применяли оружие ради целей, которые не всегда целиком соответствовали намерениям сиюминутных владык.
Страх кантонцев перед высадкой японцев на юге в последние месяцы уменьшился, хотя и не прошел полностью. Частые обстрелы китайского побережья, попытки высадить морскую пехоту на многочисленные прибрежные острова держат Кантон в постоянном напряжении. Ибо не первый месяц опасаются, что все эти японские акции следует рассматривать только как подготовительные мероприятия к широко организованной высадке на юге, целью которой будет уничтожение единственной коммуникации, связывающей Кантон с заграницей, то есть с Гонконгом, и оккупацию самого Гонконга. По поводу пунктов, в которых могут высадиться японцы, в общем и целом существует известная ясность. В качестве особо подходящих для этого мест рассматриваются бухта Байэс и район к северо-западу от Гонконга. Успешная высадка тотчас поставила бы под угрозу с двух сторон железную дорогу Коулун-Кантон, причем для этого не понадобилось бы вторгаться на британскую территорию.
Естественно, китайцы предприняли обширные контрмеры; различные пункты сосредоточения войск связаны с прибрежными районами, находящимися под угрозой вторжения, автомобильными дорогами. В Кантоне приведены в готовность особые колонны грузовиков, дабы в случае нужды на предельной скорости перебросить в пункты, которым угрожает опасность, дополнительные войска. Уверенность китайцев в том, что они смогут защитить свое побережье, постепенно растет. Во всяком случае, пожалуй, правильно считать, что с каждой неделей промедления должно возрастать число дивизий, которые необходимы японцам для успешного проведения десантного маневра.
Дать какую-либо оценку кантонским войскам трудно. Многие иностранцы считают, что они лучше, чем солдаты центральной армии, и ссылаются на пример 1932 года, когда китайцы с юга сумели одни на протяжении недель сдерживать атаки японцев на Шанхай. Говорят также о том, что южнокитайские дивизии неплохо показали себя в последнее время в Центральном Китае. Внешнее впечатление от солдат на улицах Кантона хорошее; о южнокитайских военно-воздушных силах не удалось узнать ничего. Видимо, они были уничтожены еще в первые недели конфликта.
Новая роль юго-западных провинций
Новая роль Кантона не стала бы такой большой, если бы не произошли значительные изменения во всех провинциях Юго-Западного Китая. К таковым, кроме провинции Гуандун, относятся провинции Гуанси, Юньнань и Гуйчжоу. Становится заметным широкое перемещение хозяйственных и особенно военно-хозяйственных предприятий из провинций, которым угрожает война, или которые уже оккупированы. Многие арсеналы переведены из зоны военных действий в провинцию Гуанси, труднодоступную для японской авиации. Новые аэродромы, построенные в провинциях Гуанси, Юньнань, Гуйчжоу взамен кантонских, разрушенных в результате бомбежек, могут быть использованы в любое время и для воздушного сообщения с Гонконгом. Оборудованы даже заводы по сборке самолетов и ремонтные мастерские для переправляемых через Гонконг иностранных машин, сборка которых не производится на английской территории, и которые тоже не имеют права перелетать оттуда в Китай в качестве боевых самолетов, предназначенных для формирования центральной армии. Кроме того, в этих провинциях идет оживленная разработка источников сырья на экспорт. Эта эвакуация и развертывание новых предприятий, важных в военном отношении, требует в качестве предпосылки создания в этих провинциях густой сети транспортных коммуникаций. И одним из значительнейших достижений центрального правительства вкупе с администрацией провинций остается пример удивительного размаха, которым ознаменовалось строительство шоссейных и железных дорог национального значения в особо тяжелых условиях военного времени. Большая автомагистраль Гонконг-Кантон-Ханькоу не единственная крупная коммуникация, связывающая юг страны с Центральным Китаем. Юньнаньфу, столица одноименной провинции, уже давно соединена с Ханькоу автомагистралью, которая имеет выход к индокитайской железнодорожной сети французских владений. В качестве третьего и новейшего достижения к этому добавилось шоссе, которое ведет от бирманско-индийской границы — с подключением к британско-индийской железнодорожной сети — в провинцию Сычуань, обеспечивая на заключительном отрезке связь с Ханькоу на Янцзы. Несомненно, здесь говорится не об автодорогах в нашем смысле. Они большей частью не имеют твердого основания, и сообщение едва ли может поддерживаться при всех погодных условиях. И все же значение этих дорог вряд ли стоит недооценивать при трудновообразимо огромных расстояниях и былой обособленности всех этих областей от международных коммуникаций и транспортной сети на Янцзы в Центральном Китае.
Однако дело не ограничивается строительством шоссейных дорог на скорую руку. Параллельно шоссе Гонконг — Ханькоу идет уже вступившая в строй действующих железная дорога. А перечисленные новые магистрали рассматриваются лишь как предшественники уже строящихся железнодорожных линий, которые должны обеспечить лучшую и более быструю связь Индокитая и Британской Индии с Центральным Китаем. Отдельные участки этих железных дорог даже уже действуют. Важные поперечные связи между этими тремя названными главными транспортными артериями, каждая из которых выходит к иностранным линиям сообщения, имеются в большом количестве и делают возможным быстрое сообщение между важнейшими городами юго-западных провинций и с Кантоном. Этим объясняется и удивительный факт, что экспорт вольфрама, свинца и олова вовсе не пострадал из-за войны и даже осуществляется китайской Стороной в увеличенном объеме. Естественно, было бы трудно получить ясный ответ на вопрос, откуда поступают материалы для сооружения этих новых железных дорог. Напрашивается мысль, что английские и французские заинтересованные круги предоставили для этого в распоряжение центрального правительства товарные кредиты большого объема.
Таким образом, пока в Северном и Центральном Китае бушует японо-китайская борьба, внутри Китая имеют место весьма заметные преобразования в транспортной стратегии и экономике. Юго-Запад Китая успешно осуществляет попытку заменить коммуникации, попавшие в руки японцев, и важные международные торговые центры. Эти считавшиеся обычно столь отдаленными провинции, которыми и нанкинское правительство сильно пренебрегало, предпочитая им провинции Чжэцзян и Цзянсу, стали отныне важными ключевыми провинциями, с помощью которых вообще только и можно организовать дальнейшее сопротивление Японии. И можно с достаточной уверенностью предполагать, что это новое значение Юго-Запада сохранится большей частью и на период после окончания военных действий и возобновления сообщения по Янцзы.
Такое развитие событий, естественно, было бы невозможным, если бы Англия с помощью своей колонии Гонконг и Франция с ее индокитайской колонией не осознали тотчас хо-, зяйственное и транспортно-стратегическое значение Юго-Запада и не взяли его под энергичнейшую опеку. Их готовность в этом направлении, которая уже гарантирует значительные коммерческие прибыли, а в будущем и политические выгоды, является предпосылкой роста значения юго-западных провинций в пределах китайской территории, еще не оккупированной японскими войсками. Соответственно превосходят пределы уже достигнутого объема финансовые связи Гонконга — Англии с Юго-Западом и тем самым с китайским центральным правительством. И без того существовавшее желание Франции и Англии увидеть Японию ослабленной в результате борьбы с Китаем приобретает благодаря увеличению финансовых и торговых интересов более сильное материальное основание. Сегодня Франция, а в особенности Англия больше, чем когда-либо заинтересованы в сохранении Центрального и Южного Китая, не входящего в сферу японского господства, и ищут здесь достаточную замену Северному Китаю, считаемому потерянным, и району Шанхая, международное значение которого уменьшилось. И для немецких торговых интересов, которым в Шанхае нанесен ущерб, здесь, на юге, открывается широкое поле деятельности.
В связи с описанными выше процессами можно констатировать усиление военной мощи Юго-Запада. Сегодня это военное усиление отдельных провинций осуществляется не столько вопреки воле центрального правительства, сколько даже при его согласии и помощи. Правда, в этом кроется известный опасный момент для Чан Кайши, однако в настоящее время перевес на стороне выгод, связанных с продолжением борьбы против Японии. Старые военные соперники проявили себя особенно искусными в борьбе и представляют собой значительную помощь центральному правительству. В этом отношении следует особо выделить армию провинции Гуанси. Она приняла выдающееся участие в боях за Шанхай, а позднее также в обороне Центрального Китая. Увеличение численности гуансийской армии, несмотря на известные сомнения в надежности ее командующего Юй Ханьмо, тоже расценивается как усиление центрального правительства, ибо она во все возрастающих размерах обретает способность защитить Южный Китай от высадки японцев. Опасность такой высадки и связанного с ней прекращения ввоза материалов из-за границы представляется центральному правительству намного большей, нежели ненадежность высшего командования этой провинциальной армии.
С другой стороны, центральное правительство способствует новому единению Юго-Запада с центральными областями путем денежных субсидий, материальных поставок, усиленного привлечения руководящих провинциальных деятелей к решению важных политических вопросов. И ряд этих «провинциальных милитаристов» в ходе войны с Японией перерос размеры мелких провинциальных генералов. И здесь выделяются оба руководителя бывшей «гуансийской клики» Бао Чжунши и Ли Цзужэнь, которым Чан Кайши с успехом доверил большие участки фронта. Губернатор провинции Гуандун в противоположность многим своим предшественникам, хорошо зарабатывавшим на сепаратизме, слывет безусловным сторонником центрального правительства.
В этом бегло очерченном, охватывающем почти все области провинциальной жизни изменившемся положении Юго-Запада в общих рамках сопротивляющегося Китая содержится в значительной мере ответ на так часто задаваемый вопрос о том, как долго просуществуют сплоченность и единство китайских провинций, еще остающихся под контролем центрального правительства. Можно, пожалуй, считать, что не все противоречия, раздиравшие ранее по преимуществу формально объединенный под контролем нанкинского правительства Китай, исчезли. И Юго-Запад еще будет преследовать некоторые собственные цели и намерения, которые нельзя полностью согласовать с политикой центрального правительства. Поэтому было бы рискованно уже сегодня объявлять новый откол или самостоятельное конституирование южной провинции полностью невозможным.
Однако следует подчеркнуть, что именно Юго-Запад Китая, поддерживая связь с центральным правительством, твердо сохраняя курс на оказание сопротивления Японии, добился быстрейшего и значительнейшего прогресса в своем развитии и может продвинуться еще дальше. Под эгидой центрального правительства он смог отстоять и провести в жизнь намерения и планы, каких отдельная провинция никогда не смогла бы выполнить обособленно от центрального правительства или наперекор ему, а уж под японским владычеством и подавно. Кроме того, отделение от центрального правительства и ограничение узкими провинциальными рамками очень скоро привело бы к резкому оживлению старых противоречий между юго-западными провинциями. Корреспонденту кажется, что самое серьезное испытание выковываемого в борьбе практического единства Юго-Запада с остальным Китаем наступит только после окончания борьбы с Японией. Центральное правительство, придавленное во многих отношениях грузом той политики, которую оно проводило до конфликта, окажется тогда перед лицом двух больших группировок, и ему придется иметь дело с их руководящими деятелями, новыми путями экономического развития и политическими течениями. Это, с одной стороны, Северо-Запад Китая, находящийся под влиянием коммунистов, а с другой — антикоммунистический, приобретающий все большее значение Юго-Запад.
Заключение
Хотя Гонконг и Юго-Запад имеют большое значение для оказания центральным правительством сопротивления Японии, последняя ограничилась применением на Юге незначительных и не очень действенных мер. Судя по всему, требование решительных действий против Гонконга, то есть против Англии, выдвигавшееся в Японии различными кругами, окончательно снято. В нынешней стадии японо-китайского конфликта Япония, по-видимому, решила ни в коем случае не разрывать развертыванием военных действий против колонии британской короны и без того неудовлетворительные отношения с Англией. Япония считает, что не может позволить себе враждебных отношений с Советским Союзом и Англией одновременно с ведением боевых действий в Северном и Центральном Китае. Намного труднее сделать прогноз о вероятности проведения японцами крупных военных операций на юге Китая. Очевидно одно: ни сегодняшнее правительство, ни командование вооруженных сил не имеют какой-либо склонности к такому обострению китайского конфликта. Однако нельзя и полностью упускать из виду двух возможностей, которые включают в себя подобное расширение фронта боевых действий. Первая заключается в таком неудовлетворительном развитии японских намерений решительно сломить сопротивление центрального правительства, когда только большое наступление с юга может принести желаемый успех. Стало быть, если бои в Северном и Центральном Китае не приведут к конечному успеху, возникнет необходимость (с военной точки зрения — явная) применения последней меры — операции против Юга. Вторая возможность состоит во внутриполитических изменениях в японском правительстве, которые могут быть предприняты в пользу радикально-национальных групп{14}. Усиление влияния этих течений могло бы легко привести к более резким военным мерам, необходимость выступления против Юга была бы признана созревшей скорее, чем при сегодняшнем руководстве.
«ФРАНКФУРТЕР ЦАЙТУНГ»
Франкфурт-на-Майне 13 ноября 1940 г. БОЛЬШОЙ ПОВОРОТ
«Ревизия» японской внешней политики в связи с Тройственным пактом{15}
Токио, начало ноября
Правительство Коноэ в течение первых двух месяцев пребывания у власти приняло важное решение, перед которым уже стояли три предшествовавших японских правительства. После этого решения, которое нашло свое выражение в Тройственном пакте, Япония на сегодняшний день прошла уже значительное расстояние по своему новому внешнеполитическому пути. С падением кабинета Ионаи-Ариты в июле этого года рухнула последняя попытка удовлетворить растущие притязания Японии на «жизненное пространство» под знаменем «традиционной внешней политики Японии», то есть в духе взаимопонимания с англо-американскими державами. Считают, что уже конфликт с Китаем лишил реальной почвы складывавшуюся на протяжении десятилетий внешнеполитическую традицию Японии; ибо напряженность между Японией и ее двумя «традиционными друзьями», которая прежде проявлялась лишь изредка, вылилась в ходе китайской войны в неразрешимые противоречия. А европейская война и большие политические и военные успехи Германии и Италии сделали из этой внешнеполитической традиции ошибку, которая поставила под угрозу саму реальность японской экспансии. Однако сила воздействия старой внешнеполитической ориентации, чрезвычайная важность поворота в политике, нацеленного на союз с Германией и Италией, вызвали на короткое время среди японских руководящих кругов определенные колебания и страх перед последним решительным шагом. Некоторые влиятельные слои, особенно те, которые неохотно признавали конец традиционной внешней политики страны, сочли себя обязанными рекомендовать новую ориентацию, которая была призвана дать возможность Японии в гордом одиночестве, не вступая в союз ни с одним из двух больших противоборствующих лагерей, пожать плоды великой борьбы в Европе. Эта концепция опиралась на то, что Германия после заключения пакта о ненападении с Советским Союзом слишком сосредоточилась, дескать, на борьбе в Европе, чтобы у нее вообще остались время и интерес заниматься Восточной Азией и поддержанием тесных отношений с Японией. Однако эти утверждения в середине сентября были опровергнуты ясными доказательствами немецкой готовности к сотрудничеству. Тем самым прошло и время колебаний для Японии. За какие-то две недели был подписан Тройственный пакт. Курс на новую внешнюю политику был взят при помощи новых методов и при активном содействии руководства японской армии и флота.
Поворот в японской внешней политике следует охарактеризовать как чрезвычайно радикальный — во-первых, в отношении главного направления или территориально-целевой установки активной внешней политики, затем и в отношении потенциального противника и, наконец, в отношении роли Японии как договорного партнера Германии и Италии. Основное направление японской экспансии с древних времен (с 364 г. н. э.) до сегодняшних дней всегда оставалось неизменным: через Корею как мост в Китай, а точнее в Северный Китай с Маньчжурией и провинцией Шаньдун. Аннексия принадлежавшего некогда Китаю острова Формоза ничего не меняет в принципиальных установках этой прослеживаемой через века основной цели японской внешней политики. Современная японская территориальная политика подчеркнула свою заинтересованность в северных областях Китая еще путем того, что она уже во время первой китайской войны 1894/95 годов видела единственного потенциального военного противника в России, так как уже тогда Китай рассматривался лишь как цель, а не как противник, которого следует принимать всерьез. Так возникло почти общепринятое мнение, что Россия, дескать, была, есть и будет заклятым врагом Японии. Даже сегодняшняя война в Китае началась с намерением расширить и обезопасить районы развертывания войск фронтом на север путем покорения Северного Китая и Монголии. Только воздействие «китайского пространства» как оружия в борьбе, а затем потрясение англо-французских позиций на Востоке в связи с победами Германии в Европе, позволили возникнуть «Великой Восточной Азии» как истинному жизненному пространству Японии с центром тяжести в Среднем и Южном Китае и юго-западной части Тихого океана. В то время как англо-японский союз 1902 года признавал только господствующие позиции Японии в Корее и ее особые интересы в Китае, Тройственный пакт признает за Японией в обязательном порядке это новое жизненное пространство «Великой Восточной Азии». Тем самым старое предвидение великого Хидэёси, который мечтал о зоне господства Японии от Китая до южных окраин Тихого океана, стало современной целью Японии и договорно признано победоносными великими державами Европы. Это, действительно, радикальный поворот в японской экспансионистской политике, какой она оставалась на протяжении минувших шестнадцати столетий. В кратчайший срок центр тяжести, почти минуя переходную стадию, переместился с северной части азиатского континента на южные районы Тихого океана, включая омывающие Китай моря.
Тем самым одним махом сменились и «потенциальные» военные противники. Интерес к русскому «заклятому врагу» утрачен; на русских даже начинают взирать по-новому, как на возможных дружелюбных соседей. Но тем острее становится теперь столкновение с Англией и Соединенными Штатами; ибо они были властителями «великоазиатского пространства» и, пожалуй, продолжают ощущать себя в этой роли и сегодня. Именно эти две державы главным образом на протяжении десятилетий пытались ради сохранения своих тихоокеанских владений подтолкнуть Японию к экспансии на север континента. Сегодня вполне возможно, что Владивосток, который еще недавно называли «кинжалом, направленным на Японию», утратит свое острие. Сингапур же, напротив, уже сегодня является символом англо-американской враждебности по отношению к японской политике большого пространства на Тихом океане. Однако речь здесь идет не только о новоявленной политической вражде из-за территорий между Японией и англо-американскими державами. Япония с некоторых пор знает, что острота экономических угроз Англии и Америки в ее адрес объясняется тем, что она очень поздно осознала хозяйственное значение тихоокеанских областей, в основном Индокитая и Голландской Индии. Япония сегодня сознает, что традиционная дружба с Англией и Америкой в значительной мере выполняла роль функции экономического подчинения ее англо-американскому хозяйственному блоку. Длившиеся десятилетиями дружеские отношения заставляли японскую экономику идти по пути наименьшего сопротивления. Нефть, железо, хлопок доставались крупным японским концернам от американских и английских друзей с меньшими трудностями и большими прибылями, чем это было бы возможным при экономической и политической борьбе за отчасти еще не развитые области в южной части Тихого океана.
Сила, с которой Япония открывает новую страницу на своем внешнеполитическом пути, зависит, стало быть, не только от содержащегося в Тройственном пакте условия всеми средствами оказывать поддержку при создании больших жизненных пространств в Восточной Азии и в Европе и отвечать войной новым державам, которые захотели бы вмешаться в европейскую или китайскую войну. Еще сильнее этих обязательств на японцев действует сознание политической враждебности США и Англии к ее «великоазиатской» политике и совершенно особое сознание необходимости посредством заново сформулированной политики как можно скорее освободиться от старой экономической зависимости. Тем самым можно предвидеть применение Японией значительных сил в качестве союзницы Германии и Италии. Так отчетливей стала решительная позиция Японии по отношению к первым мероприятиям Америки и Англии, вызванным новой японской внешней политикой. Ни введение эмбарго на железо и сталь, ни открытие бирманской дороги, ни тем более мобилизация американского тихоокеанского флота и отзыв американцев из Восточной Азии не смогли поколебать Японию в ее движении вперед по новому внешнеполитическому пути.