Анна Кристиансен-Клаузен принадлежала к числу самых прославленных женщин — борцов против фашизма. Она обладала незаурядным умом и всегда стремилась к политической активности. Весь ее облик излучал добросердечие и скромность. Правда, годы, проведенные в японских застенках, не прошли бесследно: её здоровье было подорвано, волосы поседели. И все же глаза ее за стеклами очков часто глядели лукаво. Как личность Анна объединяла в себе совершенную женственность и классовую сознателыюсть, любовь к людям доброй воли и жгучую ненависть к эксплуататорам и поджигателям войны.

Более десяти лет Анна Кристиансен-Клаузен успешно сражалась на «бесшумном фронте» за дело Красной Армии, за советский народ. Выполняя курьерские задания, она проехала по чужим странам десятки тысяч километров — одна среди коварных врагов, имея при себе самые секретные материалы и постоянно глядя в лицо смерти. И всякий раз ей удавалось сбить с толку врага; при этом она часто играла роль светской дамы, владевшей несколькими языками.

Ни палачам из японской охранки, арестовавшей Анну в 1941 году, ни судьям, запятнавшим свои руки кровью, не удалось вырвать у нее ни слова о той деятельности, которую она вела в Китае и Японии. Анна была готова молчать даже если бы это стоило ей жизни. Даже спустя много лет, во время встреч с этой активной коммунисткой в столице ГДР, трудно было выведать что-либо о ее деятельности разведчика и курьера в Японии, так как она считала, что всего лишь сознательно выполняла свой долг, как нечто само собой разумеющееся и что, если потребуется и если позволит состояние здоровья, всегда готова вновь взяться за эту работу. Лишь в результате настойчивых расспросов автору удалось все же услышать рассказ о некоторых эпизодах из ее богатой событиями жизни. «После войны я много читала о советских партизанках, о француженках, участвовавших в движении Сопротивления и о норвежских патриотках, которые с тяжелым сердцем покидали своих детей, чтобы днем и ночью бороться с оружием в руках с фашистами, оккупировавшими их родину. Они внесли свою лепту в общее дело, когда за линией фронта взлетали на воздух гестаповские штабы, рушились стратегически важные мосты и справедливое возмездие настигало кого-либо из гитлеровских генералов и офицеров. Видела я и леденящие душу фотоснимки схваченных и повешенных с целью запугать людей советских партизанок с фанерными табличками на груди, на которых были намалеваны устрашающие надписи. Все они -героини, боровшиеся за счастье своих народов, я восхищаюсь ими и преклоняюсь перед их подвигом. Что касается меня, то я не могу ставить себя вровень с ними. Мое боевое задание имело иной характер. Никогда в жизни я не носила оружия, хотя бывали ситуации, в которых я чувствовала бы себя гораздо спокойнее, будь при мне какой-нибудь пистолет.

Товарищ Анна Кристиансен-Клаузен, кавалер ордена ГДР «За заслуги перед Отечеством» в золоте, ордена Красной Звезды и многих медалей ГДР.

В поездках с курьерским заданием важно было суметь победить наших противников другим оружием — идеями, хитростью, мгновенной реакцией и, если возникала такая необходимость, наигранным кокетством. Каждый из нас знал, как много значили наши донесения для сотен тысяч, а возможно и для миллионов людей. Эта информация оставалась совершенно бесполезной, если не попадала по назначению. Поэтому надо было сделать все, чтобы она попала в нужные руки. Выбор путей и средств достижения этой цели часто предоставлялся нам самим, нашей сообразительности и нашему мужеству. С этой точки зрения, конечно, любая из курьерских поездок — и мои в том числе — была игрой со смертью. Мы это хорошо понимали, но все же делали всё, что требовалось. Лично я восемнадцать раз отправлялась с курьерским заданием в более или менее дальний путь в чужие страны, восемнадцать раз — если говорить откровенно — мысленно прощалась с жизнью, но все же мне удалось выполнить все восемнадцать. Это были самые сложные из моих заданий, о многих других я пока не хочу упоминать.

Прежде чем описать некоторые из курьерских поездок, я хотела бы, оглядываясь на прошлое, сказать, в чем мне видится залог успеха всей моей деятельности на тайном фронте. Каждую поездку мы готовили основательно, прорабатывая все детали. Однако, любое непредвиденное событие курьер должен был мгновенно оценить и, реагируя соответствующим образом, использовать в своих целях. Так тщательное конспиративное планирование и индивидуальная свобода действий дополняли друг друга. Лишь оба эти фактора в их единстве гарантировали успешное завершение курьерских миссий, в любом случае далеко не безопасных.

Это было в 1931 году. Японцы вторглись в северокитайскую Маньчжурию. Тогда я Временно жила в Кантоне. Макс — в то время мы еще не состояли в браке — сидел в Шанхае и требовал срочно доставить его рацию. Взять ее с собой он не мог, поскольку должен был везти другой важный груз, а кроме того, в условиях смутного военного времени мужчины подвергались более строгой проверке. Попросту собрать новый аппарат Макс также не мог: продажа определенных радиодеталей в магазинах усиленно контролировалась. Соответствовавшие тогдашнему уровню развития техники радиоприборы были намного крупнее сегодняшних.

Товарищ Макс Кристиансен-Клаузен, кавалер орденов ГДР Карла Маркса и «За заслуги перед Отечеством» в золоте, ордена Красного Знамени и многих медалей ГДР.

Итак, я тут же стала готовиться к тысячедвухсоткилометровому морскому путешествию. Времени было в обрез. Рацию я размонтировала насколько было возможно. Затем я накупила всякой дешевой кухонной утвари и, главным образом, фарфора. Посуду я тщательно переложила соломой и упаковала в ящик. В разных его углах были, кроме того, уложены отдельно завернутые радиодетали. Затем этот ящик — метр в длину, полметра в ширину и в высоту — прочно заколотили гвоздями и обтянули стальной лентой. Я решила сесть на английский пароход. Незадолго до прибытия в Шанхай появилась группа английских таможенников, они приступили к контролю, которого я так опасалась. Теперь все зависело от крепких нервов. Старший группы, симпатичный британский офицер примерно одних со мной лет спросил, что находится в ящике. Одновременно два матроса за его спиной набросились на мой багаж, в мгновение ока сорвали стальную ленту и собирались уже вскрыть ломиками крышку. Надо было срочно что-то предпринимать, но что? Мысли вихрем проносились в моей голове. И тут я в самый последний момент вспомнила, что многие англичане неравнодушны к столовым сервизам.

Поэтому мой ответ на оксфордском английском звучал так: «Сэр, в ящике находится мой сервиз, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ничего из посуды не повредили. Вы же понимаете: если что-нибудь разобьется, этот подарок потеряет для меня всякую ценность!»

По всей видимости, аргумент убедил офицера, ибо он тут же рявкнул на матросов: «Осторожнее! Осторожнее!» В этот момент из-под соломы показались лежавшие сверху тарелки. Офицер перевел испытующий взгляд с моего лица на ящик, потом снова взглянул на меня. Я совершенно непринужденно улыбалась, хотя мне было совсем не до улыбок: я же знала, что совсем неглубоко под тарелками лежали первые радиолампы. Мое сердце перестало биться. Но офицер приказал: «В порядке! Все снова тщательно упаковать, ящик заколотить. И чтоб ничего не было разбито!»

Он тиснул штемпель на таможенную декларацию и произнес, обращаясь ко мне, чуть ли не извиняющимся тоном: «Мадам, я знаю, как женщины берегут хорошую посуду. Знаю по своей матери!» Затем он протянул мне на прощание руку. Столпившиеся вокруг пассажиры взирали на нас с удивлением. На горизонте уже показался шанхайский порт.

Так радист советской военной разведки получил затребованный им радиоаппарат, а британский офицер — возможность проявить свои джентльменские качества. Я же радовалась, что хитрость удалась.

В другой раз мне предстояло отправиться по заданию из Токио в Шанхай. Шел 1938 год. Японская армия вела в Китае наступление.

Перед отъездом Рихард еще раз убедительно попросил меня не подвести: «Анни, на этот раз от тебя зависит очень многое, — и добавил в своей шутливой манере. — Ну, ни пуха, ни пера!»

Самые важные сообщения, занимавшие почти десять машинописных страниц, мне пришлось вызубрить наизусть, слово в слово. Одно это уже было очень трудно: тексты, насыщенные фактами и цифрами, листы плотно исписаны — памяти просто не за что было зацепиться. Эту информацию мне надлежало устно передать нашему связному в Шанхае. В целях соблюдения максимальной осторожности мне не позволялось брать с собой никаких записок. Кроме того, мне поручили транспортировку и других материалов — текстов объемом около тысячи машинописных страниц обычного формата. Чтобы их переснять, Бранко Вукеличу понадобилось без малого тридцать узкоформатных фотопленок, каждая из которых имела в длину более метра. Мне не оставалось ничего другого, как прибинтовать туго скрученные пленки к туловищу и бедрам.

Каюту я делила с одной британской корреспонденткой. В то время поездки в Шанхай, в ходе которых использовались, фактически, транспортные коммуникации военного снабжения, ведущие к японо-китайскому фронту, чрезвычайно сильно ограничивались. И каждый, кому удавалось получить билет на пароход, мог в любую минуту подвергнуться проверке, которые японская тайная полиция с ее крайней подозрительностью ко всем и вся проводила без соблюдения даже элементарных норм обращения с людьми. К тому же кругом полно было японских военных. В этих условиях в течение всей поездки я не могла позволить себе даже ослабить повязки на моем теле: нельзя было вызвать ни малейших подозрений ни у кого — даже у англичанки из моей каюты. Неприятные ощущения от сдавливавших тело повязок становились со временем все сильнее. Бедра распухли, при каждом шаге я готова была кричать от боли.

После нескольких дней этого путешествия, наполненных тревогой и страданиями, когда до Шанхая оставалось уже совсем немного, из судовых громкоговорителей вдруг прогремело сообщение, сделанное поочередно на нескольких языках: «Всех пассажиров просят пройти в зеленый салон!», это означало, что вновь пробил час испытаний. Наш багаж японские таможенники незадолго до этого уже тщательно проверили прямо в каютах. Можно было, однако, не сомневаться, что в случае возникновения подозрений проверка проводилась повторно в отсутствие пассажира. Пленки по-прежнему были со мной. Пришлось идти с ними на проверку. Вскоре в салоне собралось около двухсот пассажиров, и все двери его закрыли. Я чувствовала себя как мышь, угодившая в мышеловку. Удары сердца гулко отдавались в висках. Но именно сейчас важно было сохранить хладнокровие. Одна из дверей открылась, за ней виднелся проход, ведущий к леерному ограждению. Перед ней, образовав живой коридор, встали двенадцать полицейских — шесть мужчин и шесть женщин. Еще никогда мне не приходилось видеть такого унизительного досмотра. Мужчины-полицейские проверяли мужчин, женщины — женщин. Со скрупулезной тщательностью досматривалось все: от дамских сумочек и жилетных карманов до обуви, которую заставляли снимать. Японские полицейские ощупывали каждый шов на костюмах и юбках, простукивали подметки обуви и прикладывали подошвы к уху, сгибая их — не раздатся ли подозрительное потрескивание. Женщины в полицейской форме ощупывали груди, бока и бедра пассажирок. Протесты какой-то увешанной драгоценностями англичанки были грубо оборваны ссылкой на законы военного времени. Контроль, естественно, тянулся очень долго. Мне казалось, что меня поджаривают на медленном огне. Оставался единственный выход: в тот момент, когда настанет моя очередь, с разбегу прорваться сквозь заслон полицейских и броситься через леера в море! Попади я в лапы полиции — пыток не миновать; потом либо обезглавят самурайским мечом, либо повесят. Неужели труды Бранко, усилия всей нашей группы пропадут даром? Слова Рихарда не выходили у меня из головы. Не теряя из виду дверь, я изо всех сил прижалась спиной к стене, чтобы как следует оттолкнуться. Один из полицейских ставил один за другим крестики против фамилий в списке пассажиров и проверял паспорта. Моя очередь неотвратимо приближалась, но я не имела права ничем выдать волнения. Думаю, что тот, кому не доводилось пережить подобное, не может прочувствовать все это до конца!

Наконец, в салоне осталось только четверо пассажиров. И вдруг произошло невероятное: японцы внезапно прекратили досмотр. Вероятно, они не рассчитали время, так как пароход уже причаливал. Я чувствовала себя словно родившейся заново, со всей быстротой, на которую были способны подкашивавшиеся ноги, побежала за моим багажом, на всякий случай взяла за руку ребенка, принадлежавшего англичанке с увесистыми чемоданами в руках, и как можно быстрее и незаметнее покинула японское судно, а затем и порт. Материалы я передала связному только на следующий день, поколесив предварительно в нескольких такси по городу, чтобы оторваться от возможного преследования, и убедившись, что за связным тоже нет «хвоста».

Вновь и вновь я спрашивала себя: неужели мне только повезло? Или «помог» мой германский паспорт? Может быть, японцы хотели избежать жалоб со стороны гитлеровских дипломатов? А может, за мной уже следили? А что если японская полиция рассчитывала с моей помощью напасть на след наших связных в Шанхае? Необходимо было соблюдать предельную осторожность. Но времени на размышления не оставалось, так как вскоре предстояло отправиться назад в Токио и опять везти с собой немало сведений, письменные материалы из Центра, а также пачки денег, необходимых для финансирования нашей деятельности; последние, правда, были вне подозрений.

Так практически в каждой поездке приходилось сталкиваться с непредвиденными ситуациями: Для курьера существовала только одна заповедь: доставить материал, который не должен ни потеряться, ни попасть в руки классового врага. От каждого кусочка, фотопленки, от каждого листка бумаги могла зависеть судьба множества людей, которые ничего не знали о нашей деятельности и об опасной работе курьеров.

Я очень хорошо помню одну из последних курьерских поездок в военном 1941 году, поскольку она проходила в экстраординарных обстоятельствах. С помощью одного высокопоставленного японца Максу удалось достать мне билет на самолет, летевший из Токио в Шанхай. С Рихардом я простилась как всегда сердечно. На этот раз он доверил мне около двадцати пяти фотопленок.

Макс, в целях конспирации выдававший себя за коммерсанта, на нашей машине, как и полагалось солидному «бизнесмену», привез меня на аэродром. Последний поцелуй на прощание. Пора было расставаться: самолет уже стоял на рулежной дорожке. И тут махавший мне вслед рукой Макс испугался, наверное, не меньше, чем я: к военному транспортному самолету, выкрашенному в маскировочный цвет, готовому к старту, вместе со мной приближалась целая группа высших чинов японской армии, самым младшим из них по званию был один полковник. Каждый из этих воителей императора был опоясан неудобным в обращении, но острым как бритва самурайским мечом. Какой-то вице-адмирал выделялся среди них своей синей формой. Ростом я была чуть ли не на голову выше любого из этих высокопоставленных военных. Таким образом, незаметно повернуть назад я уже не могла. Из всех пассажиров я оказалась единственной женщиной, к тому же еще и иностранкой, а к последним в Японии всегда относились с недоверием. Вероятно, генералы не могли взять в толк, как мне удалось получить билет на этот самолет, так как вели себя по отношению ко мне безупречно, я бы даже сказала, не без уважения и почтительности. Едва самолет оторвался от земли, они стали наперебой со мной заговаривать. Мы непринужденно болтали о том о сем, причем, на нескольких языках. Несмотря на внутреннее волнение, мне нельзя было теряться. Офицеры шутили, чокались со мной и поочередно садились на свободное место подле меня. Я боялась даже подумать о том, как близко находились секретные документы из канцелярии японского премьер-министра от затянутых в мундиры японских милитаристов-человеконенавистников.

Самолет приближался к шанхайскому аэродрому. Для меня это означало необходимость собраться перед очередной проверкой. Машина пробежала по полосе и остановилась. Подали трап, устланный ковровой дорожкой. Дверь открылась, и я, с чемоданчиком в руке, в окружении генералов вышла из самолета, приготовившись к худшему. Стоявшие на летном поле солдаты, полицейские и офицеры вытянулись в струнку, приветствуя начальство. Словно на встрече государственного деятеля, я, как какая-нибудь кинозвезда, вместе с генералами прошла вдоль строя почетного караула. Никому, разумеется, не могло и прийти в голову подвергнуть унизительному досмотру европейскую женщину, прибывшую среди такого сонма увешанных орденами генералов. Наконец, после бесчисленных рукопожатий и поклонов, на которые не скупились мои изысканно вежливые попутчики, я распрощалась с ними.

Но вскоре моя радость по поводу относительно удачно сложившейся курьерской поездки была омрачена. Путь к месту встречи со связным лежал через один из жилых кварталов Шанхая, начисто разрушенный японскими бомбами. Обгорелые остовы домов словно в немом крике вздымались к небу. Вдоль заграждения из колючей проволоки я прошла к месту условленной встречи. Открывшаяся передо мной ужасающая картина неистовства войны заставила меня еще глубже осознать смысл моего путешествия.

В моей памяти никогда не изгладятся полные неописуемой тревоги дни, проведенные в Японии, которая большинству немцев представляется лишь далекой страной цветущих вишен, и дни в Китае, народ которого после нападения японцев разучился смеяться. Мы немножко можем гордиться тем, что всегда старались без лишнего шума и внешних эффектов выполнять задания, куда бы они нас ни забрасывали. Как коммунисты, мы всегда стояли на стороне народа, над которым нависла империалистическая угроза, и целеустремленно отдавали все наши силы доброму — да, пожалуй, самому доброму делу на свете».