— Господи, что это у вас за штука?.. — Голованова проводила взглядом исчезнувший в моем кармане хронометр. — И что все это зна?..

— Уже неважно. Но молю вас — тише!

Я метнулся к двери и задвинул засов. На мое счастье, он даже не скрипнул — за лавкой следили не хуже, чем за домом на Черной речке. Голованова так и стояла за прилавком с приоткрытым ртом. Мгновение назад она сражалась за судьбу сына и наверняка думала, что страшнее беды быть не может.

А теперь беда повстречала в двери. В самом что ни на есть прямом смысле — крепким мужицким кулаком, от которого по лавке прокатился грохот, а жестяные банки с кофе, чаем и прочими товарами дружно подпрыгнули на полках.

— Марья Васильевна. — Я шагнул обратно к прилавку, на ходу проверяя «кольт» под шинелью. — Я непременно все объясню, но сейчас вы должны мне верить.

На раздумья уже не осталось ни единой секунды, и в голове, как обычно и бывает в таких случаях, вдруг сделалось пусто и ясно. Не думать — действовать: выбраться из лавки, вывести хозяйку, удрать подальше — и только тогда уже говорить.

Наверное, оттого мои слова прозвучали не предложением, а как приказ, сопротивляться которому Голованова не смогла. Она чуть запоздало кивнула и зачем-то приложила палец ко рту — хотя уж кто-кто, а я шуметь точно не собирался.

— Задняя дверь — куда выходит? — спросил я одними губами.

— Во двор. Там крыльцо…

— Идемте. Сейчас же!

Голованова дернулась к прилавку — за саквояжем. Я перехватил ее руку и потянул к себе.

— Бросьте! — Я достал из кобуры «кольт». — Уверен, этим господам не до ваших пожитков.

Последние мои слова утонули в грохоте. То ли мы все же говорили слишком громко, то ли господам волколакам просто надоело ждать. И они навалилась с таким рвением, что, судя по звукам, ломали не только дверь, но и половину стены в придачу.

Керосинка осталась на прилавке, и через подсобку мы шли почти вслепую. Полки нависали со всех сторон, нос забивало так, будто кто-то нарочно рассыпал муку и пыль от крупы, и я лишь чудом сумел обойти ящики на полу, не свернув что-нибудь.

До выхода на улицу оставалось всего ничего, когда позади зашумело. Кто-то мчался из лавки в подсобку. В проеме мелькнула широкая тень — и дверь вдруг захлопнулась ей навстречу. Сама, и с такой силой, что волколак не успел отскочить. Раздался грохот, хруст, а за ним — забористая ругань разом на несколько голосов. Кто-то схлопотал по носу и, похоже, еще и рухнул под ноги товарищам.

На мгновение показалось, что у самого пола в темноте блеснули два зеленых огонька — но рука уже нащупала засов, так что думать о причине неожиданного везения было некогда.

Я толкнул дверь плечом и вывалился наружу. Серый свет после темноты показался чуть ли не полуденным, хотя на дворе стоял все тот же туман — густой и мокрый. В него-то мы и скатились с деревянного крыльца в три ступени, и Голованову пришлось тащить за руку — она не упиралась, но и сама не шла, будто ноги сделались ватными.

Двор за лавкой оказался тесным, будто карцер — стены, темные окна, бельевые веревки над головой и поленница слева, сложенная так давно, что нижние чурбаки уже вросли в грязь.

Тупик… Нет не тупик! — вон калитка в дощатом заборе, за ней соседний двор, а там арка обратно на Лиговскую. Я никогда здесь не бывал, но отчего-то знал это так же твердо, как знал дорогу от Казначейской до Гороховой. Ноги вели сами, а мне оставалось только шагать.

Мы были уже у калитки, когда за спиной хлопнуло и затрещало. Кто-то вылетел из подсобки на крыльцо и тут же провалился — ступень хрустнула, переломилась посередине, и грузное тело с воплями устремилось вниз, хватаясь за ушибленную ногу.

Уж не знаю, чем волколаки успели насолить этому домовому — свой леденец он отработал с лихвой.

Калитка оказалась заперта с той стороны. Я без раздумий ударил плечом, и засов с лязгом вылетел вместе с петлей, а доски треснули так, будто были толщиной в спичку — и откуда только сила взялась?

— Поднажмите, Марья Васильевна!

Я перешел на бег, и подворотня встретила нас кирпичным эхом — тесная, узкая, шагов пять от стены до стены. Позади затопали уже совсем близко. Я прижал Голованову к стене за собой, развернулся и выхватил «кольт». В проеме показался силуэт, и грохот ударил по ушам. Может, калибром игрушка Игната Карловича была и поскромнее «смита», голос у нее оказался вполне взрослый. И пуля тоже — волколак сложился пополам и, выругавшись, рухнул. Но за ним в подворотню уже шагнул второй, третий…

Ждать было некогда. Я снова схватил Голованову за руку и потащил к выходу — серому прямоугольнику, в котором маячила улица.

Чутье не подвело — вышли мы как раз в нужное место. Коляска стояла у тротуара в десяти шагах справа, и Тойво уже бежал навстречу. Услышал выстрел в арке, сообразил — и помчался выручать.

— Давай назад! — скомандовал я, не сбавляя шага. — И поехали отсюда. Много их — не отобьемся!

Когда надо, Тойво соображал весьма проворно — а двигался и того быстрее. Голованову он подхватил одной рукой и забросил на сиденье, как мешок с мукой — она только ахнула. Потом взлетел на козлы в один прыжок, и я едва успел ступить на подножку, как каурая рванула сама, не дожидаясь ни кнута, ни команды — да так, что перед коляски подпрыгнул.

Но разгонялась она тяжело. Двое людей все-таки, и сам кучер — пожалуй, один как мы с Головановой весом, если не больше. И бедная лошадь тянула так натужно, будто за нами волокли якорь. Я вцепился свободной рукой в борт и оглянулся, снова поднимая «кольт».

Позади бежали. Три фигуры или четыре — а может и все десять, в тумане не разобрать. И двигались они так, как обычные люди двигаться не должны: размашисто, широко, не сбиваясь с шага, и расстояние между нами таяло с каждым мгновеньем. «Кольт» дважды ударил отдачей в локоть — первая пуля высекла крошку из стены, однако после второй один из волколаков споткнулся и отстал.

Я даже не сразу сообразил, что творится, когда в вершке от моего локтя вдруг брызнула щепа — так глухо в тумане хлопнул ответный выстрел. Когти когтями, однако и человеческими изобретениями господа волколаки, очевидно, не гнушались. Хорошо хоть стрелять как положено не научились.

Да и непросто — попробуй попади на бегу, пусть даже и по целой коляске.

— Пожалуйте сюда, сударыня. — Я кое-как перевалился через борт, без особых церемоний схватил Голованову за ворот платья и затолкал вниз, между сиденьями. — И ради бога не высовывайтесь — стреляют.

К счастью, противиться она не стала. Да и в целом вела себя на удивление прилично — не кричала, не вырывалась. И даже если и надумала упасть в обморок от пережитых в столь короткое время приключений — благоразумно решила с этим обождать.

— Давай на Свечной! — Я завалился на сиденье боком и вывернул шею, высматривая мелькавшие в тумане дома. — Направо, сейчас же!

Тойво рванул вожжи, и коляску занесло так, что колесо ударило в чугунную тумбу на углу, а Голованову швырнуло к борту. Переулок был куда уже Лиговской — дома обступали с двух сторон, и туман здесь стоял гуще. Так что дальше десяти саженей я не видел ничего. Зато каурая наконец набрала ход, и копыта застучали дробью.

Крики и грохот сапог позади сначала стали тише, а потом и вовсе будто исчезли. Я даже высунулся наружу. Осторожно, не спеша, сначала «кольт», потом голова, чтобы не поймать пулю. Но обошлось — за коляской уже никого не было, и только мокрые стены домов тянулись прочь, все быстрее и быстрее.

И я даже успел подумать, что погоня закончилась, а несколько распиленных крест-накрест пуль из серебра оказались достаточно убедительным аргументом, чтобы блохастая гвардия Долгорукова вспомнила о каких-нибудь неотложных делах у себя на Петербургской стороне.

Не вспомнила. Где-то на соседней улице раздался протяжный хриплый вой, и из тумана позади снова выплыли силуэты. Уже не человеческие — низкие и вытянутые, неправильные. Они не бежали, а стелились над мостовой, и в серой мути казалось, будто сама улица порождает их из ничего.

В тумане исчезли люди. А вышли из него… Вот они самые и вышли — зубастые, злобные и распоясавшиеся в край — раз уж посмели прямо по городу бежать в зверином виде, а не как положено порядочным гражданам, хоть и особым.

Полдюжины четырехлапых теней, и каждая размером как бы не с теленка. Не считая тех, что наверняка уже стягивались с соседних улиц на звон подков по мостовой — и бежали они, надо заметить, куда быстрее лошади.

— Влево! — Я махнул «кольтом». — Давай сюда, через дворы на Разъезжую!

Откуда я знал, что арка выведет на ту сторону квартала — бог весть. Но знал, как знал про калитку во дворе: нутром, чем-то таким, чему названия у меня пока не нашлось — да и искать, пожалуй, не хотелось.

Тойво послушно бросил коляску в подворотню, и стены сомкнулись так, что до ближайшей я мог бы дотянуться рукой. На наше счастье, волкам тут тоже было тесно. Стаей не развернешься, и они ломанулись кучей, толкаясь и мешая друг другу. Один метнулся откуда-то сбоку, наперерез — видимо, пробрался из соседнего двора. Оскаленная морда с рычанием высунулась над бортом, и я выстрелил почти в упор.

Попал наверняка — тут и слепой не промажет. Волк отлетел и покатился по мостовой, загребая лапами мокрую солому.

Еще один патрон ушел. До этого два, и первый — в арке, когда удирали еще на ногах. Итого четыре, пара остались в барабане не стреляных. Я считал не задумываясь, и математика выходила прискорбная. По карманам добра от Игната Карловича лежало еще порядочно, однако даже американское чудо с откидным барабаном заряжать — целое дело. Быстро не управишься, а сунется в коляску еще такая морда, только на кинжал с серебром и надеяться.

А если две сунутся — уже и он не поможет.

— Гони! — рявкнул я, выцеливая мелькавшие в тумане тени. — Что хочешь делай, только быстрее давай!

И Тойво дал. Уж не знаю как, но подворотня выпустила нас раньше, чем я успел выстрелить, коляска вылетела на широкую улицу, и каурая наконец дала настоящего галопа. По ровному булыжнику, по прямой — как бы не вдвое быстрее, чем мчала прежде.

Даже туман будто чуть разошелся, и впереди забрезжил просвет. Набережная, чугунная ограда, каменные громадины башенок по сторонам от дороги. И деревья на том берегу.

Фонтанка.

Мост загрохотал под копытами. Доски настила тянулись вдоль — старые, разъезженные, и каждая отдавалась гулом под колесами, будто коляска ехала по рельсам. Каурая уже хрипела, пена летела с удил клочьями, но Тойво даже сейчас не хлестал — просто держал вожжи, не давая лошади сбиться с прямой.

И тут ударило солнце.

Пробилось, разом выпрыгнуло над крышами, будто кто-то отдернул занавеску, и по воде рассыпалось такой слепящей рябью, что я не выдержал и зажмурился. Гранит набережной, чугун решеток, даже мостовая на площади вперед — все вспыхнуло, засветилось, и туман, державший нас все утро, вдруг сделался тонким и прозрачным, как папиросная бумага.

Я обернулся.

Волки остановились на той стороне. На мост не ступили — замерли у самого въезда, раздувая бока после долгого бега. Из пастей с хрипом вырывался пар, и все шесть пар желтых глаз провожали нас с холодной, нечеловеческой злобой.

Но провожали туда, куда сами волколаки сунуться не посмели.

В полусотне шагов справа на набережной — там, где туман еще держался над водой — прямо у ограды застыла темная фигура. Небольшая, даже приземистая, пожалуй, но то ли из-за поднятого воротника, то ли из-за того, как причудливо лежали тени домов у реки, на мгновение показалось — силуэт вытянулся так, что макушкой почти сравнялся с подоконниками на втором этаже, а за спиной его будто раскрылись огромные черные крылья.

Лица я увидеть не мог, дымка размывала даже очертания, но я узнал его еще прежде, чем разглядел. Сам воздух вокруг скончавшегося почти десять лет назад барона был другой и словно чуть сгущался, прихватывая остатки белесых клочьев. Я моргнул — и наваждение исчезло, а вместе с ним и сама фигура. Видимо, его благородию нисколько не хотелось оставаться там, куда доставали яркие лучи.

Старая немецкая книжка не соврала — солнце ночным созданиям было не по нраву.

Но даже мелькнувшего у ограды темного силуэта оказалось достаточно, чтобы остановить стаю, уже готовую кинуться и разорвать нас на части. Волки развернулись назад, к Разъезжей, и через несколько мгновений туман на том берегу поглотил их без следа.

Тойво натянул вожжи, и каурая перешла на шаг.

А Голованова все так же сидела внизу между сиденьями и, кажется, даже не дышала. Белая, как мел, с мокрыми щеками — но уже не от слез, а от тумана, сквозь который мы удирали от стаи волколаков.

Где-то далеко ударил колокол. Суббота, утро — город, который только что казался декорацией к жутковатому святочному представлению, возвращался к нормальному виду, и по набережной уже шагали невыспавшиеся прохожие, которым не было никакого дела до коляски с взмыленной лошадью.

— Господи, спаси и сохрани… — Голованова перекрестилась и поднесла пальцы к губам. — Кто это такие, ваше благородие? Кто это был?

— К чему этот вопрос, Марья Васильевна? — Я устало опустился на сиденье — сил уже не было даже на то, чтобы помочь ей сесть как следует. — Вы и так знаете.

— Они… Эти чудовища хотят забрать Виктора?

Кажется, она наконец поняла, что означает слово, которое чуть ли не полгода старательно пряталось за «болезнью». В конце концов, одно дело найти человека, пусть даже собственного сына, в грязных лохмотьях, перепачканных чужой кровью, и совсем другое — своими глазами видеть, как человек опускается на четвереньки и отращивает огромную зубастую морду.

— Да. И заберут, если мы им не помешаем. Я должен добраться до него первым.

— Но если так… Мой сын… — Голованова подняла на меня глаза, и во взгляде ее не было уже ни слез, ни мольбы — только страх человека, у которого больше ничего другого не осталось. — Что его ждет? Суд? Каторга?

Значит, знала все-таки… Или сообразила по дороге — когда воочию увидела, во что превратилось ее чадо.

— Знаю, едва ли мать захочет для единственного сына такой судьбы, но иного пути нет. — Я покачал головой. — Двадцать лет каторги… Может быть, десять. Это немало, но Виктор молод. И куда крепче обычного человека.

— Двадцать лет… — эхом повторила Голованова. — Больше, чем ему сейчас.

— Не так уж и много. Едва ли это вас утешит, — Я мрачно усмехнулся, — но у меня есть все основания полагать, что такие, как Виктор, живут подольше нас с вами.

На этот раз молчание затянулось. Голованова ухватила меня за руку, кое-как поднялась и уселась напротив. Зачем-то поправила одежду — и только потом заговорила снова.

— Но я могу больше его никогда не увидеть.

— Будь это обычное дело, я бы с вами согласился. — Я на мгновение задумался. — Но Виктор — сын князя, пусть и побочный. Если род Долгоруковых признает наследника — полагаю, вопрос будет решать сам государь — лично. Едва ли его величество подпишет полное помилование, однако…

— С чего вы все это взяли, Петр Алексеевич? Откуда вам знать?

В голосе Головановой вдруг прорезались нотки, от которых я, пожалуй, уже успел отвыкнуть. Всего несколько минут назад, когда в дверь лавки постучали, она готова была довериться мне полностью — а теперь разве что не требовала гарантий, что ее чадо не проведет ближайшие пару десятков лет в кандалах.

— Это я знать не могу. Но точно знаю, что если мы доберемся до Виктора раньше, его ждет справедливый суд. А если нет… Мальчика, которого вы растили двадцать лет, не станет. Его сделают зверем. — Я указал стволом «кольта» назад — туда, где за рекой таяли последние клочья тумана. — Таким же, как отец. Да, он останется на свободе. Может, на год или на два. Может, больше. Но однажды я все же отыщу его. — Я посмотрел Головановой прямо в глаза. — И для кого-то из нас этой встречей, пожалуй, все и закончится.

Последние слова я произнес чуть не вдвое тише. Но Голованова все равно съежилась на сиденье, будто разом сделавшись вдвое меньше. Испугалась. Меня — немногим меньше, чем зубастых тварей, которые только что следовали за нами по пятам.

А может, чего-то другого. Той участи, что для порядочного юноши купеческого сословия, пожалуй, пострашнее и каторги, и серебряной пули в сердце.

— Хорошо. Хорошо, Петр Алексеевич. — Она со вздохом опустила голову. — Я отведу вас к Виктору. Но знайте — теперь его судьба в ваших руках, и только в ваших.