— Вот сюда, ваше благородие.

Голованова указала рукой, и коляска свернула за ворота и покатилась вдоль длинного кирпичного забора. Неторопливо, даже чересчур медленно, пожалуй, но я не подгонял — лихой езды нам всем на сегодня определенно уже хватило. Сюда мы добирались уже без спешки, однако бока каурой до сих пор ходили ходуном. Загнали — еще чуть-чуть, и упала бы прямо в оглоблях.

За Обводным было тихо. И пусто, как обычно на окраине в субботнее утро — ни души, только склады, заборы, рыжая глина под колесами и бестолково-яркое солнце, бьющее прямо в лицо. Полчаса назад туман стоял стеной, а тут небо распахнулось, будто ничего и не было. Ни погони, ни выстрелов, ни волчьих теней в серой дымке за коляской.

— Приехали, полагаю?

Здание стояло чуть в стороне от остальных — кирпичный амбар с просевшей крышей. Ни соседей, ни забора. Только прошлогодний бурьян по стенам да лужа перед воротами. Место, о котором забыли, и забыли давно.

В самый раз для волчьего логова.

Я кивнул Тойво. Он слез с козел, хватаясь за борт обеими руками, и помог выбраться Головановой. Я кое-как спустился сам. Хоть, надо сказать, и не без труда — после суток с лишним без сна ноги еле держали.

— Ключ у вас, надеюсь, при себе, Марья Васильевна?

— Здесь уже давно нет ничего ценного. — Голованова обернулась на ходу, шагая к воротам. — И не стану же я запирать собственного сына.

Ну да, действительно. Запирать надо было раньше.

— Что ж, — за спиной раздался знакомый голос, — я гляжу — ты меня опередил. Шустро, Петр Алексеевич.

Я обернулся — и не сразу понял, на кого смотрю. Видимо, успел уже привыкнуть к обычному серьезному облику, который его высокородие каким-то чудом сохранял даже после драки. Сюртук, фуражка, трость, шинель — все как положено.

Теперь же передо мной стоял голый мужик в тряпке на бедрах — наверняка стащил по пути чью-то простыню. Босой, с ногами по колено в грязи и глине — и хоть бы поежился. Грела Полоцкого то ли волчья кровь, то ли шерсть. Самая натуральная: все его тело ниже шеи было покрыто густым волосом. Где-то поседевшим, как на голове, а где-то просто серым.

Плечи, здоровенные ручищи. Не как у грузчика, конечно, но теперь его высокородие и правда имел вид человека… ладно, не совсем человека, способного намять бока двум молодым волколакам, не запыхавшись. Будто из чиновника генеральского разряда вытащили совсем другого господина — того, что когда-то махал кирасирским палашом или шел в штыки с фузеей прошлого века.

— Сергей Иванович, — Я чуть склонил голову, — вы уж простите великодушно, но встреть я вас в таком виде на улице — непременно задержал бы за бродяжничество.

Полоцкий не ответил — только приподнял бровь, хмыкнул едва слышно и шагнул к воротам.

Голованова проводила его взглядом, потом снова обернулась ко мне, но спрашивать не стала. Да и с чего бы? За одно только сегодняшнее утро она определенно повидала куда более странные вещи, чем статский советник государевой Канцелярии, лишившийся штанов.

— Идемте, Марья Васильевна, — сказал я. — Пора.

Полоцкий приоткрыл ворота, и нас встретили полумрак и пустая гулкая тишина — товаров здесь, видимо, не держали уже какой год. Солнечные лучи лезли через грязные окна под потолком, рисовали на полу косые полосы, и в них лениво плавали пылинки. Света определенно не хватало, но я все же разглядел в дальнем углу лежанку из тряпья на сложенных досках, потухшую керосинку, кружку и недоеденную корку хлеба.

Даже нормального одеяла тут не имелось — из дома явно собирались в спешке.

— Витенька! — негромко позвала Голованова, оглядываясь. — Это я. Выходи, не бойся.

Он шагнул навстречу, когда мы дошли до середины склада.

Мальчишка?.. Да нет, тут не юнец даже — молодой мужчина, я и то ростом пониже буду. В грязной рубахе, с проступившей бурой коркой на ткани под грудью. Две пули, из них одна моя — рана, от которой обычный человек лежал бы пластом, если вообще дожил хотя бы до утра.

А этот шел. И только чуть морщился, когда наступал на правую ногу.

Лицо — как на фотографии, только постарше, ясное дело. Годы изменили мальчишеские черты, однако сходства с родителем, пожалуй, только добавили. На мгновение показалось даже, что в полумраке перед нами стоит сам князь Долгоруков — только помолодевший примерно вдвое.

Голованова подошла, и он шагнул ей навстречу. Обнял — осторожно, одной рукой, будто боялся сломать. Я двинулся было к ним, однако Полоцкий вдруг тронул меня за плечо. Легко, но так, что ноги сами остановились.

— Погоди, Петр Алексеевич, — сказал он — тихо, одними губами. — Не спеши.

И правда, спешить нам, пожалуй, было уже некуда. Тойво заглянул в дверной проем, приблизился, осторожно ступая — и стащил картуз. А потом вдруг захлюпал носом и отвернулся, утираясь рукавом.

— Какая трогательная сцена. Право же, я будто в театре.

Голос прилетел сзади — негромкий, но в пустом складе разнесся так, что эхо подхватило.

Долгоруков стоял в проеме ворот. И когда только успел раскрыть во всю ширь? Впрочем, не сам постарался, конечно — свита. Дюжина плечистых мужиков в одежде, а за ними на улице еще: кто в тряпках, как Полоцкий, кто и вовсе голый — видимо, прямо от Разъезжей за нами сюда, только окольными путями.

Стая. Может, и не весь волчий род целиком, но нами отобедать, пожалуй, хватит.

Позавтракать то есть — еще девяти утра нет.

Виктор осторожно шагнул вперед, но Голованова вцепилась в его руку и потянула за спину, закрывая собой. Разглядывать свое чадо это Долгорукову, впрочем, не мешало нисколько — рост парню достался отцовский.

— Доброе утро, князь. — Полоцкий изобразил поклон. Весьма учтивый, надо сказать — однако при отсутствии штанов это смотрелось скорее издевательством. — Даже не буду спрашивать, зачем вы здесь.

— В таком случае, возьму на себя смелость объяснить, что нам сейчас следует сделать, чтобы… Впрочем, к чему угрозы? Мы ведь все здесь разумные… люди. — Перед последним словом Долгоруков чуть помедлил, но все-таки произнес. — Я увезу Виктора. Вы, Сергей Иванович, подтвердите, что вышла ошибка, и настоящий убийца найден и наказан. И все закончится — здесь же.

— Думаете, в это кто-то поверит? — усмехнулся Полоцкий. — Вампиры…

— Уверяю, это в их же интересах. Будь нужна бойня, кровососы устроили бы ее и без всякого повода. — Долгоруков скривился — будто одно только упоминание о старых врагах вызвало у него приступ зубной боли. — Что же касается вас, Петр Алексеевич, — Он повернулся ко мне, — Позвольте поздравить — дело окончено. А человека с вашими талантами ждет блестящая карьера в Канцелярии. И, разумеется, огромная благодарность рода Долгоруковых и от меня лично. А это, поверьте, стоит куда больше, чем вы можете себе представить.

Полоцкий взглянул на меня, поморщился и едва заметно покачал головой. Будто хотел сказать — не вздумай даже. Не ляпни лишнего. А лучше вообще молчи, покуда цел.

Но я, разумеется, молчать не стал.

— Удивительное дело, ваше сиятельство. Меня уже второй раз за сегодня пытаются купить. Видимо, это у вас с Марьей Васильевной семейное.

Штука вышла весьма оскорбительная — уж это я постарался. Глаза князя блеснули желтым, а лицо вдруг дернулось, будто сквозь породистые черты титулованного господина проступила оскаленная звериная морда.

Впрочем, лишь на мгновение. Если сегодня у стаи и намечалась трапеза — время ее пока еще не настало.

— Как бы то ни было — довольно разговоров, судари. Пойдем, сын. — Долгоруков заложил перчатки за борт пальто и неторопливо двинулся вперед. — Полагаю, нам лучше не задерживаться.

Когда я откинул полу шинели и полез за кобурой, волколаки за спиной князя заворчали в один голос и дернулись, наклоняясь вперед, однако с места все же не сдвинулись. То ли из опаски, то ли оттого, что вожак приказал вести себя прилично.

Во всяком случае — до того, как запахнет порохом.

— Еще шаг, ваше сиятельство, — Я щелкнул курком, поднимая «кольт», — и я выстрелю.

— Бога ради, давайте обойдемся без шума. — Долгоруков поморщился и посмотрел на меня, как смотрят на муху, севшую на рукав. — Думаете, меня остановит эта игрушка?

— Откуда мне знать? Но это же не повод не попробовать, ведь так? — Я пожал плечами. — Я все же полагаю — дырка во лбу доставит вам некоторые неудобства.

Справа шевельнулся Тойво. Убрал картуз за пазуху, засучил рукава и шагнул вперед — как всегда молча. Полоцкий чуть помедлил, будто считая в уме что-то, но тоже встал рядом. Без оружия, без трости, без одежды даже — и все же ничуть не менее убедительный.

— Не стоит, ваше сиятельство. — Он покачал головой. — Мои люди уже все знают. И будут здесь с минуты на минуту.

— Может, и так. — Долгоруков без спешки оглядел нашу троицу. — Но я все же готов рискнуть. Причина, сами понимаете, стоящая.

С места он, впрочем, пока не сдвинулся. То ли надеялся еще решить дело словами, то ли не хотел, чтобы я попортил ему шинель. Да и остальные — те, что за воротами — определенно еще не успели забыть, чего стоит в умелых руках шестизарядный револьвер, заряженный серебром.

Тишина. Такая, что даже воздух звенел, как перетянутая струна на гитаре. И в этой тишине вдруг заговорил тот, кого я и вовсе не ожидал услышать.

Да и остальные, пожалуй, тоже — не ожидали.

— Довольно. Слышите — довольно! Полагаю, мне самому следует решить, как поступить.

Виктор шагнул вперед. Хмурый, бледный, тяжело припадая на раненый бок, будто вот-вот упадет — и все-таки удержался. Голованова дернулась за ним, попыталась схватить за рукав — и он осторожно, но твердо убрал ее руку, даже не оглянувшись.

— Если уж на то пошло — я выбираю суд. — Голос звучал устало, но ровно, и нисколько не дрожал. — И готов ответить за то, что сделал. — Виктор взглянул на нас с Полоцким и усмехнулся. — Только потрудитесь рассказать, милостивые судари. Я ничего не помню.

— Нет! — Голованова рванулась вперед. — Молчи! Не слушайте его — бедный мальчик не в себе!

— Хватит, маменька. — Виктор обернулся, и его голос стал мягче — на одно только слово. — Вы уже достаточно меня прятали. Тюрьма, каторга… Даже виселица, пожалуй, будет лучше, чем жить… вот этим.

Виктор поднял руки. Те самые пальцы, что несколько дней назад превратились в когти и едва не выпустили мне кишки на Сенатской площади у памятника императору. Я взглянул на него, потом на Долгорукова — и снова увидел одно лицо.

Копия. Точная, до скул, до линии челюсти. Только князь был зверем, а его сын, даже попробовав крови и отправив на тот свет четверых, все же сумел каким-то чудом остаться человеком. Тем самым, что вырос из мальчишки, который годами до дыр зачитывал романы Жюля Верна.

И чему-то книжки про отважных капитанов его все-таки научили.

— Мать права — ты и верно не в себе, — поморщился Долгоруков. — Впрочем, неважно. Собирайся и пойдем. Нечего тут стоять.

И Виктор пошел. Только не к отцу, а ко мне. Прохромал несколько шагов, пошатнулся, задев плечом, и встал рядом.

— Вы уж извините, ваше благородие, — сказал он тихо. — Но если начнется драка, толку от меня будет немного.

Я кивнул. И оглянулся на Полоцкого. Тот в нашу сторону даже не посмотрел — только и где-то в глубине глаз под усталостью мелькнуло что-то похожее на веселье. Старый вояка за свои годы наверняка повидал кое-что пострашнее пары десятков зубастых душегубов.

И, кажется, уже успел соскучиться по хорошей драке.

— Вы проиграли, князь, — сказал я. — Признайте это наконец. Сами же поставили себя вне закона. Убили людей. Потеряли сына. Неужели вам обязательно нужно терять вообще все? — Я чуть опустил «кольт». — Сдавайтесь — и у вас, пожалуй, еще будет надежда на снисхождение государя.

И в первый раз Долгоруков ответил не сразу. Стая за его спиной притихла, но я видел взгляды. И теперь они были устремлены не на князя, а на Виктора. Наследника, ради которого они нарушили все мыслимые правила, бежали через полгорода в зверином облике, лезли под пули.

И этот наследник только что встал рядом с чужим сыскарем.

— Что ж… как пожелаете, судари, — медленно проговорил Долгоруков. И уже во весь голос рявкнул, повторяя: — Как пожелаете!

Весь господский лоск слетел с него в одно мгновение. Глаза вспыхнули желтым, пальто затрещало по швам — зверь рвался наружу, и на этот раз никто его уже не держал. За спиной князя несколько волколаков тоже подался вперед — но те, что стояли на улице, остались стоять.

— Я заберу мальчишку. А вас никто не найдет! — Голос был не человеческий — глотка уже менялась, превращаясь в пасть. — Даже костей не останется. И никто не узнает.

— Ошибаетесь, ваше сиятельство.

Не знаю как меня вообще услышали сквозь рычание стаи — говорил я не так уж громко. Но, видимо, убедительно. Долгоруков замер. Волколаки, уже готовые отрастить зубы с когтями, застыли сгорбленными фигурами. Даже Полоцкий, кажется, удивился — хотя до этого на его лице читалось разве что желание оторвать кому-нибудь хвост.

— Может, вам и хватит сил нас убить — это не так уж сложно. — Я опустил «кольт». Медленно, чтобы каждый в стае успел увидеть. И поверил, что силой здесь ничего не решишь. — Но уже вечером об этом станет известно всему городу. Конторе, двум другим волчьим родам, чертям на Апрашке, домовым — всем. И вампирам. Им, разумеется, в первую очередь.

Похоже, сработало. Так что оставалось только играть свою роль до конца.

Я усмехнулся, разворачиваясь к самому дальнему углу склада. Туда, где не доставал свет из окон, пыль висела неподвижно, и даже солнце, бившее в грязные стекла, отступало, будто не решаясь коснуться темноты.

— Ведь так, Александр Людвигович?

Вокруг стало так тихо, что я услышал, как в огромной груди Тойво бьется сердце — тяжело, гулко, на весь склад, все быстрее и быстрее с каждым мгновением.

А потом в темноте что-то шевельнулось. Воздух сгустился, как летом в жару, и в нем проступили едва заметные очертания. Не старика в пальто, не человека вообще — чего-то огромного и древнего, занявшего весь угол целиком, от пола до стропил.

Лишь на мгновение. Но этого мгновения хватило.

Желтые глаза Долгорукова потухли. Пальто перестало трещать, лапы, уже готовые выпустить когти из пальцев, снова стали руками. И я почти услышал, как в голове князя жужжат крохотные шестеренки.

Он считал. Лихорадочно, как игрок, который только что увидел на столе карту, которой там быть не могло. Прикидывал цену, и по всему явно выходило, что с таким раскладом она оказывалась уже не просто дорогой, а вовсе невозможной.

Остальные волколаки не утруждали себя подобной работой. Они наверняка все поняли еще раньше — когда Виктор подошел и встал между мной и Полоцким, плечом к плечу.

И Долгорукову осталось только принять исход — потому как изменить он ничего уж не мог.

По нашу душу пришел вожак стаи. Статный господин при власти, полковник гвардии, могучий хищник — а покидал склад побитый пес. Уходил сгорбившись, будто разом прибавив двадцать лет и шаркая ногами так, что пыль поднималась. Его зубастая гвардия потянулась следом, но на расстоянии.

А те кто ждал снаружи, расступались от князя, будто от прокаженного.

— Сергей Иванович, — Я развернулся к Полоцкому — осторожно, чтобы не терять из виду волколаков, — не следует ли нам?..

— Нет, — усмехнулся тот. — Теперь спешить уже некуда.

Ворота остались распахнутыми, и солнце так и светило через проем. Ярко, во всю мощь — и прямо по глазам.

Голованова снова обняла Виктора. Тот осторожно опустил ладони ей на плечи, и они замерли, будто ничего на свете их больше не волновало. Тойво тихо шмыгнул носом, потом посмотрел на меня, на Полоцкого, улыбнулся… И так и остался стоять, комкая картуз в огромных пальцах.

Полоцкий похлопал себя по груди, по бокам — и только потом, видимо, сообразил, что искать папиросы на голом теле затея безнадежная.

— Круто вышло, Петр Алексеевич, — сказал он едва слышно. — Круто, ничего не скажешь.

Где-то за Обводным протяжно пел колокол — звонили к обедне.

— Я только вот чего не пойму, — Полоцкий поправил краденую простыню на поясе. — Откуда ты знал, что барон уже здесь? Я его и то не почуял.

Вот тут-то я и не выдержал. И расхохотался — по-настоящему, в голос. Так громко, что по складу пошло эхо, а Тойво принялся озираться, забеспокоившись. Полоцкий уставился на меня, как на сумасшедшего. А я стоял и смеялся, потому что больше ничего не оставалось. Что угодно, только не думать, что случилось бы, не окажись померший почти десять лет назад барон на самом деле там, где он никак не мог оказаться.

— В том-то все и дело, Сергей Иванович. — Я вытер рукавом выступившие слезы. — Я не знал.