На Лиговской пахло водой, хоть и до Фонтанки, и до Обводного тут было не так уж близко — видимо, наползло с ночи, а ветер не разогнал. Туман до сих пор стоял, и такой густой, что нижние этажи домов в нем прятались, словно улицу затопило. Копыта стучали по мостовой глухо, как через тряпку. Ни лотошника, ни извозчика, ни даже бродячей собаки — только мы.

Тойво на козлах горбился каменной глыбой. Застыл, как обычно, а вот лошадь наоборот — прядала ушами на каждый звук собственных же подков. Чуяла что-то или просто устала и оттого тревожилась — поди разбери.

Ночка выдалась такая, что я и сам бы прядал ушами, будь они у меня как у Тришки.

Московскую часть я знал. Не свой околоток, конечно — но и здесь походил достаточно. Лиговская, Разъезжая, переулки от Звенигородской до Обводного. Лавки на первых этажах, подворотни, которые вели абы куда. Вон там, за углом — проходной двор к Свечному, а еще через два дома — арка, за ней тупик, и в тупике кабак, в котором по вечерам резали, пожалуй, чаще, чем наливали.

И сейчас все это лежало пустое, серое и чужое, будто город подменили за ночь. Те же стены, те же вывески — но воздух не тот. Слишком тихо для шести утра с четвертью. Даже дворников не видать, хотя они в этом время обычно уже вовсю бродили с метлами вдоль тротуаров.

А сейчас вдруг все подевались куда-то. И не только домовые, но и обычные, человеческого роду, которым и вовсе не полагалось знать, какая дрянь может начаться к полуночи, если мы с Полоцким не успеем отыскать княжеского щенка.

Я сунул руку в карман сюртука и нащупал хронометр. Холодный, гладкий и пока, к счастью, неподвижный.

— Нам восемьдесят третий дом нужен, — проговорил я, вглядываясь в серую пелену. — А это какой?

Три этажа, наверху темно — жильцы по случаю субботнего дня, видимо, еще спали. Ставни внизу закрыты, около двери — вывеска. Тоже лавка, но не бакалейная, как у Головановой — тут, похоже, торговали тканью и пуговицами.

— Вот чего… Встань-ка здесь.

Я приподнялся и легонько тронул Тойво за плечо. Он натянул вожжи, и коляска остановилась. За два дома от нужного, а то и за три — осторожность, пожалуй, лишней не будет. Обжигался уже: в училище вчера вечером мы с Полоцким заявились на виду, и волки тут же срисовали.

Но сейчас, кажется, никого. Пусто, только дальше по улице, почти у самого перекрестка, маячил силуэт городового. Едва видно в тумане, не то что лица — одежды толком не разобрать, узнал по поясу с шашкой. Стоял, не двигался. Может, даже дремал на ногах — эти господа такое умеют.

Я выбрался из коляски, на всякий случай еще раз огляделся по сторонам, но ничего необычного не увидел. И не услышал — туман глушил и шаги, и скрип окна где-то наверху, и далекий стук копыт по мостовой. Звуки доходили будто через одеяло: вроде есть, но попробуй разбери — рядом или далеко, как бы не в соседнем квартале.

— Вот туда нам. — Я засунул руки в карманы и обернулся к Тойво. — Только потише иди — мало ли чего.

Сперва из тумана показались бочки у стены. Наверняка пустые, из-под крупы или муки — целые на ночь вот так не оставят. Потом разглядел вывеску над дверью бакалейной лавки, и уже после — полосатого котяру.

Он сидел на ближайшей бочке и смотрел. Не как уличный кот смотрит — те обычно косятся, готовые дать деру, или тянутся мордой, если почуяли угощение. А этот глядел прямо, не мигая. И на мгновение показалось, что морда у него была человеческая. Ну, то есть, лицо — старое, сморщенное, с глазами-щелочками.

Я шагнул вперед, и наваждение рассеялось. Обычный кот — большущий, серый в полоску, худой и уши торчком. Только взгляд остался тот же. Не звериный, а оценивающий, как у дворника на чужака: ты кто, зачем пришел и не пора ли тебе отсюда.

Понятно. В прошлый раз я еще бы мог, пожалуй, перепутать, но теперь узнал сразу.

Когда мы приблизились, домовой соскочил вниз. Но не драпанул прочь, как я ожидал, а просто обошел бочку и не торопясь забрался за решетку подвального окошка. Только хвост наружу торчал — а потом и его спрятал.

— Угостить надо, — тихо сказал Тойво. — Боится.

Я обернулся. Он уже залез огромной ручищей под армяк, вытащил конфету — леденец в бумажке — зачем-то протянул мне. Я не стал спорить — усмехнулся, взял и, присев на корточки, положил угощение на доски перед решеткой.

В полумраке сверкнули два зеленых огонька, а потом между прутьями показалась лапа. Крупная, с пальцами не очень-то похожими на кошачью растопырку. Когти цапнули за обертку, и конфета исчезла.

Вместе с домовым — будто никого там и не было.

— На здоровье, — вздохнул я.

И, поднявшись, направился к двери.

На ней висела табличка — слегка промокший от тумана кусок картонки, на котором то ли углем, то ли толстым карандашом было нацарапано «Закрыто по случаю болезни». Я даже усмехнулся — так оно оказалось кстати, хоть хозяйка наверняка и не подразумевала никаких намеков на состояние своего чада.

Открывать лавку она сегодня явно не собиралась, и я даже успел подумать, что приставленный Полоцким шиш перепутал дома, но потом разглядел между ставнями на окнах тусклый свет. Кто-то внутри все же был.

— Давай-ка к коляске. Обожди пока. — Я повернулся к Тойво. — Незачем госпожу купчиху пугать раньше времени — а ты у нас мужчина видный.

Я толкнул дверь — не заперто, даже не на щеколде. Над притолокой звякнул колокольчик, и в нос тут же ударил запах чая. Крепкий, но не слишком, будто его лишь хранили здесь в мешках или коробках, а не торговали на вес.

Впрочем, так оно наверняка и было — последние день-два, если не больше. Полки вдоль стен стояли полупустые, весы зачем-то спустили с прилавка на пол, а счеты уже успели покрыться пылью и сиротливо поблескивали костяшками в свете керосиновой лампы. Которая горела едва ли вполсилы — явно не для покупателей, а для самой хозяйки.

Когда она обернулась на колокольчик, я не сразу узнал лицо. На карточке в доме за Черной речкой Голованова выглядела на тридцать с небольшим, а сейчас, пожалуй, на вид годилась мне в матери. Будто с дня, когда в ателье сделали снимок, прошло не положенные пять-шесть лет, а как бы не втрое больше.

Когда-то полное лицо похудело и осунулось, под глазами залегли тени, а от красоты, которая однажды пленила, хоть и не ненадолго, сиятельного князя Долгорукова, остались лишь воспоминания.

— Нынче не торгуем, сударь. — Голованова даже не подняла глаз. — Приходите завтра.

— А я не за сахаром к вам, Марья Васильевна.

По имени ее здесь наверняка называли многие. И приказчики, и покупатели — из тех, кто заглядывал не раз в месяц. И какая-нибудь местная голытьба, охочая до милостыни или остатков товара, который не годится на продажу. Но, видимо, я не походил ни на кого из них, и стоило мне подойти поближе к свету, Голованова занервничала. Дернулась, отступила на шаг — и тут же, опомнившись, вернулась и смахнула с прилавка какую-то бумагу. И даже покосилась в дальний угол, где наверняка в полумраке пряталась еще одна дверь.

— Лучше не надо. — Я усмехнулся и покачал головой. — Полагаю, бегаю я куда лучше вас.

После таких слов хозяйка насторожилась еще больше. И принялась меня разглядывать. Впрочем, недолго — шинель и сюртук Полоцкого, хоть и сидели не лучшим образом, оставляли воображению совсем немного простора.

Служивого человека видно сразу.

— По какому вопросу, ваше благородие? — осторожно поинтересовалась Голованова.

— Да мне бы поговорить, Марья Васильевна. — Я шагнул вперед и облокотился на прилавок. — Найдете минутку?

На мгновение показалось, что хозяйка сейчас выставит меня вон — точнее, попытается выставить. Или хотя бы потребует документ. Но нет, не потребовала — видимо, портить настроение государеву человеку ей хотелось еще меньше, чем от него избавиться.

— Да куда ж я денусь, — вздохнула она. — А зовут-то вас как?

— Булатов, Петр Алексеевич. Сыскная полиция.

На слове «полиция» Голованова побледнела. Пальцы, которыми она зачем-то цеплялась за счеты, дрогнули, и костяшка щелкнула на всю лавку.

— У меня, ваше благородие, с бумагами полный порядок. И товар весь хороший, никто не жаловался!

— Торговыми делами акцизные чины занимаются, Марья Васильевна, — улыбнулся я. — Вам ли не знать.

В лавке воцарилась тишина. Я не торопил — в таких случаях молчание работает куда лучше любых вопросов. Голованова чуть ли не минуту сверлила меня взглядом, но потом все же сдалась. Опустила плечи, выдохнула — и едва слышно спросила:

— Вы… Виктора ищете, ваше благородие?

— Именно так, — кивнул я. — В училище, как выяснилось, его нет уже несколько дней. Как и в доме на Черной речке. Могу я полюбопытствовать — куда подевался ваш сын?

— Как это — нет в училище? Почему?

Актриса из Головановой была так себе — удивление вышло совсем неубедительно.

— Полагаю, потому, что вы лично забрали его из пансиона еще в среду. — Я пожал плечами. — Во всяком случае, мне именно так и сообщили.

— Я не знаю, где сейчас Виктор. Ему уже почти двадцать лет. Полагаю, вы в этом возрасте тоже не всегда сообщали матери, куда отправляетесь.

А вот это было, пожалуй, неплохо. Недостаток одних талантов госпожа купчиха с лихвой восполняла другими. Соображала быстро, и в руках себя держать умела — сразу видно, за прилавком с младых ногтей. И выдавала ее разве что дрожь в пальцах, которую не всякий бы заметил.

Вот только я и есть — не всякий.

— С этим сложно поспорить. Юношам порой свойственно развлекаться так, что матерям лучше не знать. Вино, женщины, карты… Может, даже дуэли — случается всякое. — Я облокотился на прилавок и подался вперед. — Но вы же понимаете, что сыскную полицию едва ли заинтересовала бы такая ерунда.

— Он ничего не делал!

На этот раз нервы сдали. Может, и не окончательно, но даже в тусклом свете керосиновой лампы я заметил в глазах Головановой влажный блеск.

— А с чего вы взяли, что я намерен обвинить Виктора хоть в чем-то?.. Впрочем, не уверен, что вам следует знать подробности. — Я махнул рукой. — В конце концов, как вы верно заметили — он уже взрослый. И сам ответит на все вопросы. Но для этого мне нужно с ним встретиться. И чем скорее, тем лучше.

— Оставьте записку. — Голованова попыталась изобразить безразличие, но голос предал — задрожал вслед за пальцами. Я… я непременно передам, что вы заходили.

— Увы, у меня нет времени дожидаться, пока ваш сын соизволит со мной связаться. И, что куда хуже, времени нет и у Виктора. Его ищут.

В сущности, я даже не соврал — просто не сказал правду целиком. Ведь тогда пришлось бы, пожалуй, объяснять куда больше, чем несчастная мать уже слышала от Лушки.

— Кто ищет? Мой сын — хороший мальчик. Он за всю жизнь не сделал ничего дурного!

Последние рубежи обороны рухнули, и Голованова заплакала. Всхлипнула, вытерла нос кончиками пальцев, будто бы невзначай — но остановиться уже не смогла. Понимала, что сдает себя с потрохами — и от этого переживала еще сильнее. Через несколько мгновений слезы уже катились градом.

— Предложил бы вам платок, Марья Васильевна. Но его, как назло, не имеется.

Грубовато вышло. И некрасиво. Плач на допросах я наблюдал не раз и не два, и особого сочувствия к родне душегубов никогда не испытывал — но тут другое. Мать искренне верила, что ее сын болен. А о том, что его болезнь отправила на тот свет четырех человек, если не больше — могла и не знать.

Догадывалась, пожалуй. Но знать — не знала.

— Отчасти я склонен вам верить, Марья Васильевна, — вздохнул я. — Так уж вышло, что мне пришлось осмотреть комнату вашего сына — и она совсем не похожа на место, где живет преступник.

— Вы… что⁈

— Вломился в ваш дом на Черной речке по долгу службы. За что, конечно же, приношу свои извинения.

Я на всякий случай чуть выждал. Но нет — нападать Голованова не стала, хоть и имела на то полное право. Видимо, уже не осталось сил.

— Полагаю, вы уже понимаете, насколько все серьезно, — продолжил я. — И все же считаю своим долгом предупредить: те люди, что ищут Виктора, едва ли будут так же обходительны, как я.

— Кто? Кто его ищет⁈

— Те, кого интересует не сам Виктор, а его болезнь.

И снова — точно в цель. Голованова уже даже не пыталась изображать неведение.

— Он… он просто нездоров, ваше благородие! Ничего такого, — пролепетала она. — В этом возрасте мальчишки часто болеют.

— Увы, Марья Васильевна. Беда не в том, что ваш сын болен. А как раз в том, что он здоров как бык. — Я поднял голову и прищурился. — Или мне следовало сказать — как волк?

На этот раз молчание затянулось так, что я даже успел подумать, что Голованова и вовсе лишилась дара речи. Она будто постарела разом еще лет на десять — сгорбилась, закрыла лицо руками и зарыдала уже в голос. Всего одного слова оказалось достаточно.

— Ну же, Марья Васильевна, возьмите себя в руки. — Я осторожно коснулся подрагивающего плеча. — Не все можно исправить, однако еще не поздно…

— Нет! — Голованова отпрянула, будто я тронул ее не пальцами, а каленым железом. — Нет, ваше благородие.

Она подобралась, вытерла с лица слезы — рукавом, безо всякого изящества — и подняла взгляд. Расправила плечи и на мгновение будто даже стала чуточку выше, а в покрасневших от рыданий глазах вдруг вспыхнула такая решимость, что впору было испугаться.

За четыре с лишним года в сыске я повидал всякое — и, пожалуй, нисколько не удивился бы, вздумай сейчас Голованова схватиться за дамский пистолетик, спрятанный где-нибудь под прилавком. Или проломить мне голову счетами.

Мать, готовая сражаться за ребенка, едва ли сильнее волколака — но уж точно куда страшнее.

— Вижу, вы человек порядочный. И надеюсь, что Господь наделил вас не только умом, но и сердцем. — Голованова накрыла мою руку мокрыми от слез ладонями. — Одно ваше слово — и все решится иначе!

— Только не говорите, что собираетесь предложить мне деньги, — поморщился я. — Это не сработает.

— Вас мне сам бог послал, Петр Алексеевич. — Голованова будто вовсе не услышала, что я сказал. — Вы ведь сыщик? Молю вас, найдите… одного человека. У моей семьи есть покровитель, очень высокий!

— Знаете, сколько раз я уже это слышал?

Я осторожно попытался высвободить руку, но не вышло — Голованова вцепилась в нее, будто клещами.

— Князь Долгоруков, Александр Владимирович! — выдохнула она мне в лицо. — Уверена, вам не составит труда свести нас с ним.

Я едва сдержал усмешку. Лушка еще две недели назад советовала Головановой найти отца. И та, похоже, знала, кого искать — за двадцать лет не забыла блестящего молодого офицера. В отличие от его сиятельства, у которого таких скоротечных романов наверняка случались десятки, если не больше.

Тогда Голованова промолчала. Решила, видимо, что наследник древнего княжеского рода не признает ребенка и уж тем более не станет связывать себя браком с женщиной из купеческого сословия. А может, просто гордость взяла свое — и брала все эти годы, даже когда сын заболел странной болезнью. Мать надеялась на врачей, на молитвы, на травы.

Но сейчас, когда на пороге появился полицейский сыскарь — готова была ухватиться за соломинку.

— Я готова заплатить. — продолжила она. Уже куда спокойнее — видимо, оттого, что разговор стремительно сворачивал в привычное торговому человеку русло. — Вы получите больше своего жалованья за год. Не думайте, что я желаю вас купить, но если уж вас и правда так заботит судьба Виктора — помогите! Князь не забудет услуги, которую вы окажете…

— Его побочному сыну? — усмехнулся я. — Не удивляйтесь, Марья Васильевна. Мне известно куда больше, чем вы можете себе представить.

— Тогда вы достаточно умны, чтобы сообразить, как следует поступить. — Голованова наконец отпустила мою руку. — Найдите князя — сегодня же. Молю вас!

В лавке снова воцарилась тишина. Такая густая, что я услышал шаги на улице. Прямо за стеной лавки кто-то неторопливо громыхал по тротуару подошвами сапог. Несколько человек шагали вразнобой.

Или… не совсем человек?

Я сунул руку в карман сюртука и достал хронометр. И он тут же задергался на ладони, как припадочный — так, что сам раскрылся, и римские цифры заблестели в тусклом свете керосинки золотистыми искрами.

— Увы, Марья Васильевна. Искать никого не нужно. — Я захлопнул крышку — щелчок разнесся по лавке, как выстрел. — Князь нашел нас сам.