Полоцкий перестал жевать. Смотрел на дом через реку, и лицо у него стало задумчивое и строгое. Такое, что Тойво тоже замер, так и не успев откусить от пирога.

— Сходится. В коммерческом дети купцов учатся. И почетных граждан — кто при капиталах. Гимназического возраста мальчишек хватает, но старшие классы — здоровые лбы уже. — Полоцкий чуть сдвинул брови и подался вперед, будто желая каким-то образом заглянуть сквозь стены здания напротив. — Только с пансионом неясно — есть, нет?..

— Должен быть, — отозвался я. — Там ведь не только из Петербурга студенты — ну, или как их там правильно называют? Со всей страны приезжают — надо же их где-то селить.

— Что, думаешь, у господ купцов на апартаменты денег не найдется? — усмехнулся Полоцкий. — Но я бы на месте папеньки свое чадо все же при училище определил. Там хоть есть кому присмотреть.

Я еще раз смерил глазами фасад — три этажа, по бокам два крыла, размах не хуже иного присутственного места. Классы, комнаты, столовая, гимнастический зал… На полтыщи учеников места хватит с запасом, а стало быть и на сотню-другую коек найдется — не всех же по домам разошлют, кому-то тут и жить положено. И не как в казарме, само собой. Купцы да прочие почетные граждане своих чад в тесноту не отдадут. Деньги у попечителей найдутся, а значит, комнаты там приличные, не нары в ряд.

— Проверим, Сергей Иванович? Тут всего-то мост перейти.

— Проверим, чего не проверить. — Полоцкий достал хронометр, откинул крышку и глянул. — По домам вроде и рано еще, а больше все равно некуда.

Судя по тону, особой надежды у его высокородия, впрочем, не имелось. И согласился он скорее оттого, что предложить больше было нечего. Ни самому Полоцкому, ни его ходокам, которые наверняка уже с ног сбились лазить по лестницам и подвалам, спрашивая у домовых то, чего те знать не могут.

Мы направились к мосту. Фонари уже зажгли, но света от них было немного, и гранитные башни по углам возвышались темными громадинами — остатки от разводного механизма, который тут когда-то стоял. Деревянный пролет стучал под ногами, и эхо разносилось наши шаги вдоль гранита набережной.

Через сотню шагов после моста навстречу попались двое юных господ — видимо, как раз тех, что мы видели на том берегу. Я пригляделся: петлицы зеленые, а на фуражках значок — крылатый жезл. Значит, коммерсанты, из училища, не просто мимо шли.

Я даже прикинул — но нет. Ростом оба не вышли, да и на волколаков не похожи совсем.

Мы прошагали наискосок через мостовую, потом вдоль чугунной ограды с каменными столбами, и Тойво потянул калитку, пропуская нас с Полоцким вперед. Садик при училище оказался совсем крохотный — поменьше иных барских апартаментов, но ухоженный. На ветках набухли тугие почки — вот-вот лопнут, со дня на день. Апрель не торопился, но свое брал.

— Классы закончились. — Полоцкий остановился и окинул фасад взглядом. — Да и начальства, пожалуй, уже никого нет.

Тяжелая дверь со скрипом распахнулась, и навстречу нам через садик протрусил рыжеволосый парень в съехавшей на ухо фуражке. Видимо, нагонял приятелей, и на лице его было написано: все, кончилось, вечер мой. Знакомое выражение — видел сто раз, и у гимназистов, и у юнкеров, и у себя в зеркале после экзаменов.

По домам разбрелись, стало быть, почти все. Кроме тех, кому идти некуда — им ночевать тут же, наверху.

— А зачем нам начальство, Сергей Иванович? Пока так оглядимся, — отозвался я. — А уж ребят местных воспитатель со сторожем всяко лучше старших начальников знают.

Тойво открыл дверь, и навстречу нам тут же поднялся сторож. Грузный, в форменном кафтане, с тем выражением на лице, которое я хорошо знал по казенным присутствиям. Не то чтобы заискивал, но и дорогу загораживать не стал. Опытный — похоже, сразу опознал служивых людей, хоть мы и были в штатском, без погон и петлиц.

— Вечер добрый. К директору? — поинтересовался он. — Так ведь ушли уже, ваше бла…

— Обойдемся. — Полоцкий шагнул мимо, не обернувшись. — Кто при воспитанниках?

— Дежурный воспитатель-с. Ершов, Алексей Иваныч. Сейчас при старших, ужинают.

Мы прошли в вестибюль. Сторож потоптался, кинул взгляд на Тойво — снизу вверх — и отступил. Присматривать не перестал, но устроился на расстоянии, чтобы не докучать важному человеку. Полоцкому, конечно же — на великана в армяке он смотрел разве что из чистого любопытства.

В вестибюле было почти темно — газовые рожки пригасили, экономили. Только полуоткрытая дверь в конце коридора светилась, и оттуда доносился звон посуды и голоса. Не мальчишечьи — уже ломаные, с густым баском.

Старшие классы.

Я не торопясь прошагал по коридору, обогнав по пути Полоцкого, и заглянул.

Длинный зал, ряды столов. А за ними — не малышня, это точно. Сотня с гаком воспитанников в одинаковых темно-серых блузах сидели над мисками, и некоторым тут я дал бы и девятнадцать, и все двадцать лет. Плечи широкие, усы имеются, а вон тот у окна — ростом, пожалуй, еще повыше меня будет.

Может, и наш щенок где-нибудь тут же сидит. Ужинает себе спокойно, ковыряет хлебную корку, думает о своем. А то и прикидывает, кого бы из товарищей схарчить после отбоя, если каши мало покажется.

Полоцкий чуть вытянул шею, и его ноздри едва заметно раздулись — видимо, принюхивался.

— Нет тут волколаков, — сказал он негромко.

— А вы, получается, его так и найти сможете? — обрадовался я. — По запаху?

— Я тебе что — ищейка?

Полоцкий посмотрел на меня так, что я тут же пожалел, что вообще рот открыл. Поморщился, но потом все-таки смягчился — видимо, решил, что уж лучше объяснить, чем потом ловить мои взгляды всякий раз, как придется идти по следу.

— В лесу, может, и смог бы. А тут город — чем только не пахнет. И навоз, и керосин, и пироги. Вблизи, пожалуй, почую. А на улице — без толку.

Где-то через четверть часа двери столовой распахнулись во всю ширь, и воспитанники повалили наружу — стайками, по двое, по трое. На лица я не смотрел — все равно не узнал бы- но походку успевал отметить почти у каждого.

Мало ли кто хромает. Или тайком придерживает живот, в который всего пару дней назад угодила пуля в четыре линии.

Последним, как и положено, из столовой вышел воспитатель. Невысокий, сухонький, с огромной блестящей лысиной. Завидев нас, он тут же замедлил шаг и принялся неуклюже застегивать верхнюю пуговицу темно-синего вицмундира.

Полоцкий шагнул навстречу и достал из кармана сафьяновую книжечку с вытертыми углами. На обложке тисненый двуглавый орел, потускневший от времени, внутри — желтоватая бумага с типографскими буквами. Ничего особенного, чиновничий документ. Раньше я его и не видел — нужды не было, Полоцкий при мне ни разу не доставал.

А тут достал — и над чуть расплывшейся по краям гербовой печатью мелькнули пять букв. «С. Е. И. В. К.»

Собственная Его Императорского Величества Канцелярия.

Ничего себе. Я, конечно, и так понимал, что Контора у Полоцкого серьезная, но и подумать не мог, что настолько. Государева Канцелярия — это не столичная полиция, не жандармский корпус и даже не тайный сыск. С таким документом Полоцкий мог зайти к полицмейстеру без доклада — и тот бы еще встал навстречу.

А уж воспитателя и вовсе будто ледяной водой окатили.

— Титулярный советник Ершов Алексей… то есть дежурный… к вашим услугам, ваше высокородие! — выпалил он. Сбивчиво, едва не перепутав все на свете. — Чем могу?..

— Нам бы побеседовать с вами. — Полоцкий чуть склонил голову. — Недолго.

— Это мы сейчас вмиг организуем! Может, в учительскую пройдемте? — Ершов засеменил в сторону лестницы, оборачиваясь на ходу. — Там сейчас как раз никого. Пожалуйте за мной, судари.

Видимо, чины генеральского разряда в Петровском училище появлялись нечасто — раз уж его благородие воспитатель тут же забыл про сотню с лишним юных господ, которых наверняка следовало сопроводить наверх. Меня он удостоил разве что взгляда, а на Тойво и вовсе даже не посмотрел, хоть тот и загораживал половину коридора.

На втором этаже было куда тише, чем внизу, и наши шаги по паркету отдавались в коридорах протяжным эхом. Ершов придержал дверь, пропуская меня с Полоцким. Потом посторонился — Тойво в проеме помещался примерно так же, как медведь в собачьей конуре.

Зайдя внутрь, я на всякий случай огляделся по сторонам, хоть смотреть здесь было, в общем, и не на что: стол под зеленым сукном, портрет государя на стене, шкаф с классными журналами. Два стула с потертыми сиденьями, кресло и самовар в углу.

Ершов метнулся к самовару, потом обратно, потом снова к самовару — и всем видом показывал, что готов служить верой и правдой, только бы ему объяснили, в чем именно служба будет заключаться.

— Благодарю, обойдемся без чаю. — Полоцкий опустился в кресло у окна, не дожидаясь приглашения. Трость поставил рядом, к подлокотнику. — Мы с Петром Алексеевичем спешим.

Ершов так и замер с чашкой в руке. Потом аккуратно поставил ее на место и повернулся к нам, сцепив руки на животе. Нервничает — но держится. Значит, привык к начальству, хоть и не к такому.

— Так по какому вопросу, ваше высокородие? К нам, признаться, такие гости в последний раз заглядывали… Я уж и не вспомню — когда.

— Может, и зря, — усмехнулся Полоцкий. — Молодые ума — главное богатство отечества, не так ли?

— Верно. Верно, ваше высокородие!

Ершов закивал так, что еще немного — и голова бы отвалилась. И тут же принялся лепетать что-то невразумительное о том, как много значит образование для… видимо, для всех — я, признаться, его вовсе не слушал. Полоцкий тоже. Осмотрелся — неторопливо, будто прикидывая что-то — и сделал мне едва заметный знак.

Дескать — работай.

— А скажите, Алексей Иванович, — Я осторожно встрял, выждав, когда поток слов, что изливался из его благородия воспитателя, хоть немного иссякнет, — не случалось ли у вас за последние полгода чего странного?

Ершов запнулся. Поглядел на меня, потом на Полоцкого. И снова на меня — будто прикидывая, с кем из нас безопаснее разговаривать.

— Ну вы скажете тоже, Петр Алексеевич. Странное…

То ли он никак не мог понять, чего ради в училище, да еще и на ночь глядя пожаловал целый статский советник с документом Канцелярии, то ли у почтенного Алексея Ивановича рыльце было в пуху. Удивляться, впрочем, нечему: заведение казенное, полторы-две сотни мальчишек на пансионе — при таком раскладе всегда есть, где копеечку в карман положить. А то и целый рубль.

— Как воспитанники себя ведут? — На всякий случай уточнил я — чтобы бедняга совсем уж не распереживался. — Не отлучаются ли по ночам?

— За этим мы следим. — Ершов выпрямился и расправил плечи — тут ему переживать, похоже, не за что. — Всякое, конечно, случается, но чтобы юноши по кабакам бегали после отбоя — такого быть не может. Утром, вечером обход, а порой чир и ночью в дортуар заглядываем. — Он помялся и улыбнулся — чуть виновато. — Старшие курят, конечно, где не положено. И с картами ловил пару раз, ну так кто ж в эти годы не балуется?

Улыбнулся и я — обычная картина. Что в казарме, что в училище, что в любом другом месте, где собираются судари неполных двадцати лет от роду. Курят, режутся в карты, врут воспитателям. Скорее уж я бы удивился, будь тут что-то иначе.

— А со здоровьем у воспитанников как? Не болеют?

— Всякое случается, Петр Алексеевич. Весна, холодно еще — тут и взрослому простудиться немудрено. А их тут, — Ершов указал взглядом наверх — жилые помещения, видимо, располагались на третьем этаже, — как бы не двести человек под одной крышей. Младшие вечно носами шмыгают. Особенно кто без фуражки бегает.

— А старшие?

— Ну эти-то вроде ребята крепкие. Чего им сделается? — Ершов задумался. — Хотя есть один… Хороший юноша, толковый, но случается, что по нескольку дней как не в себе.

Я подался вперед.

— С зимы примерно, Алексей Иванович?

Ершов моргнул.

— Да. А вы откуда знаете? — Он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то новое — не страх, а настороженность. Видимо, начал понимать, что разговор идет не о карточных играх и не о куреве за углом. — Уж не знаю, чем мается, но раз в месяц вижу — бледный, сонный, будто ночами вообще глаз не сомкнул…

Мы с Полоцким переглянулись. Всякое бывает, но для совпадения, пожалуй, многовато.

— Вот третьего дня как раз нездоровилось, помнится… — Ершов посмотрел на меня, потом на Полоцкого. — А какое, собственно, отношение?..

— Как зовут этого юношу? — Я не дал ему опомниться. — Он в пансионе у вас тут проживает, полагаю?

— Верно. — Ершов снова прищурился — видимо, не ожидал, что мы и это знаем. — Виктором зовут, Головановой Марьи Васильевны сын. У нее дом далеко отсюда, за Черной речкой — не с руки каждый день извозчика гонять.

Марья Васильевна, значит. Имя воспитатель явно назвал скорее для себя, вспоминая, но я зацепился. Его благородию по должности полагалось знать обоих родителей, однако вспомнил он только мать.

— Скажите — а отец у него имеется?

— Отец?.. — Ершов замялся. — Тут, Петр Алексеевич, такое дело…

Понятно. Не овдовела Марья Васильевна — растила Виктора без мужа, а обсуждать такое приличному человеку вроде как не положено. Особенно если госпожа Голованова раз в месяц жертвует на нужды училища.

А жертвовала она, надо думать, немало — иначе незаконнорожденного сына в училище могли и не принять.

Я снова поймал взгляд Полоцкого — хмурый и сосредоточенный. Ершов еще не ответил, но молчание говорило красноречивее любых слов.

Виктор Голованов. Болеет с зимы, раз в месяц, отца нет и, похоже, не было. Живет в пансионе на Фонтанке. Троицкая, Апраксин двор — все в пешей дальности, а угол Невского, считай, из окна видать.

— Алексей Иванович. — Я поднялся и одернул сюртук. — Нам бы с этим Виктором побеседовать. Найдется такая возможность?

— Так нет его здесь. — Ершов развел руками. — Марья Васильевна сына и в прошлый месяц забирала, и вот сейчас. Как раз третьего дня — говорит, пусть лучше дома…

Договорить он не успел. Полоцкий вдруг вскочил, рывком подхватив трость. Так резко, что тяжеленное кресло подпрыгнуло и со скрежетом проехало по полу до самой стены. Тойво дернулся, его благородие воспитатель от неожиданности и вовсе чуть не уселся мимо стула, а я…

Я, похоже, и без лишних разговоров уже сообразил, в чем дело.

Казенный хронометр в кармане отплясывал так, будто кто-то дергал его снаружи за цепочку.