— Кис-кис-кис… Иди сюда. Иди сюда, кому говорят… Да чтоб тебя!

Котяра даже ухом не повел. Сидел на козырьке над поленницей — огромный, лоснящийся, с белым пузом — и смотрел сверху, словно какой-нибудь важный чин на просителя, вздумавшего явиться пред начальственные очи без бутылки коньяка за пазухой или в сумке.

Угощение у меня как раз имелось — впрочем, без толку. Конфета уже изрядно подтаяла, липла к пальцам, однако особый гражданин никакого интереса так и не проявил. Я шагнул вперед — и котяра лениво перебрался на подоконник, напоследок махнув хвостом.

Я со вздохом засунул конфету за щеку — не пропадать же добру.

После вчерашнего разговора все казалось яснее некуда: обойти дворы, поговорить с домовыми, расспросить — и к обеду, глядишь, уже и найдется зацепка. Дело привычное, я по сыскным делам раньше все то же самое делал, разве что без конфет и калачей. И подворотни во всей Спасской части знал неплохо — уж сколько раз ходил, и каждый двор хоть как-то да помнил.

Результат, однако, вышел… Да никакого результата не было, если честно. И сложности начались как бы не сразу после того, как мы с Тойво вышли из лавки со сдобой.

Словоохотливый домовой попался только один — кругленький, румяный, с густыми рыжеватыми усами, в широком фартуке, заляпанном сажей. Из углового дома на Гороховой, у Щербакова переулка. Он оказался полной противоположностью Степаныча: суетился, хватал угощение обеими руками и как бы не полчаса рассказывал про свои владения, попутно слопав с десяток леденцов и целый калач.

Я слушал. Правда, без особой пользы — никто из жильцов по описанию на волколака не походил. Люди там, по словам домового, обитали самые разные, однако все чинные, воспитанные и порядочные. Бывало, конечно, и выпивали лишнего, и прокисшие щи выливали из окон прямо во двор, однако никакими темными делами по ночам не промышляли.

А если уж и ходили на четвереньках — то исключительно оттого, что на двух ногах после визита в трактир за углом уже не держались.

Я тогда еще подумал, что если все домовые окажутся такими же болтунами, то в каждой подворотне придется торчать как бы не по часу. Но опасения были излишними — стоило забраться от Садовой поближе к Фонтанке, они будто нарочно попрятались.

Где-то мы с Тойво вообще никого не нашли — только тихий двор, пустую дворницкую, и ни единой живой души. Где-то на чердаке шипели и ругались, где-то хлопали двери, и сквозняк швырял в лицо опилки вперемежку с золой. Пару раз я видел, как из глубины остывшей печки смотрят два зеленых глаза — пристальные и немигающие, как у кошки — однако вылезать домовые даже за угощением почему-то не желали.

Один раз даже горшком с крыши кинули — я еле успел отпрыгнуть.

А теперь еще вот этот котяра. Здоровенный, будто целый день только и делает, что жрет. Сразу видно — хозяин здесь, а не обрезки клянчит.

— Не так, ваше благородие. Покажу.

Тойво отодвинул меня плечом — осторожно, как ребенка — и шагнул к поленнице. Без угощения, без ничего, просто подошел и сказал что-то негромко. Не по-русски, не на чухонском даже — слова перекатывались, как камешки по дну ручья. Котяра замер. Потом спрыгнул с подоконника обратно вниз, ткнулся мордой в огромную ладонь — и полез на руки, мурлыча так, что стекла в окнах затряслись. Терся, топтался лапами по армяку, жмурился. А Тойво стоял и гладил его с таким видом, будто забыл обо всем на свете.

Лошади, теперь еще это… Точно колдун.

— Ловко ты, — усмехнулся я. — Ладно, давай теперь спросим у нашего товарища, не видел ли он кого.

— Не говорить. — Тойво покачал головой. — Кот.

— То есть?.. Погоди-ка!

— Кот. — Огромные пальцы, похожие на сосновые сучья, осторожно поскребли между ушами. — Не домовой, ваше благородие.

Котяра посмотрел на меня — так презрительно и нагло, что я почти увидел на мохнатой морде ехидную улыбку. Вывернулся, спрыгнул с рук Тойво обратно на поленницу, потом в форточку — и был таков.

— Тьфу ты! — Я сплюнул себе под ноги. — Ну и на кой-черт мы его тут караулили?

— Я не знать. Ваше благородие говорит — надо.

Я хотел было объяснить нехорошими словами — но не стал. В конце концов, я ничего не спрашивал, а Тойво видел мои мучения и решил помочь, как и чем умел. И слабоумным он уж точно не был — просто понимал все по-своему.

Как особому гражданину, пожалуй, и положено.

— Ладно, пойдем дальше. Чего ж они сегодня злющие, как… — Я на мгновение задумался — и махнул рукой. — Хотя нет, черти и те добрее будут. Домовые всегда такие?

— Нет, ваше благородие. Обычно другие. Сейчас боятся.

— Чего? Меня? — Я вспомнил, как опасливо Степаныч поглядывал, когда я вернулся домой после визита к Ваське на Апрашку. — Или тебя?

Тойво пожал огромными плечами. Объяснения у него не нашлось, а уж у меня его тем более не было.

Зато оно обнаружилось буквально за углом. В соседней подворотне, куда я заглянул уже один. Тойво остался позади — видимо, глазел на проезжающую мимо карету. Или очередного нового друга гладил — коты к великану льнули так, будто он прятал под армяком рыбьи головы.

Двор был тесный — колодец, но как бы не вдвое меньше моего, и примерно во столько же раз темнее, хоть смеркаться еще только-только начинало. У стены, в самом углу, двое мужиков зажали крохотного старичка с длинной седой бородой. Дворника — на груди у него тускло поблескивала латунная бляха, а на земле чуть в стороне сиротливо валялась метла.

Один верзила держал старика за грудки, а второй навис сверху, упираясь рукой в стену над его головой.

— А ну-ка говори, дед. Или я тебе сейчас…

Голос негромкий, с хрипотцой. И я его узнал — как и похожую на лопату светлую бороду. Вчера эта физиономия маячила у двери Павла Яковлевича, когда мы с Полоцким пожаловали в гости. Второй волколак тоже был знакомый — жилистый, черноволосый. Оба в поддевках, в юфтевых спогах офицерского фасона, и оба настолько увлеклись, что меня не заметили.

Я осторожно, не вынимая руки из-под шинели, проверил сначала «кольт» в кобуре, потом рукоять кинжала. Брать такой арсенал на обход околотков было вроде бы и ни к чему, однако я все же прихватил — будто заранее, чуял, что может и понадобиться.

С оружием, а их всего-то двое, не как вчера — чего тут бояться?

— А ну руки убрали! — гаркнул я на весь двор.

Эхо ударилось в стены и покатилось наверх, до самых крыш. Волколаки разом обернулись — быстро, но без суеты. Светлый отпустил дворника и выпрямился, а второй тут же шагнул в сторону и встал так, чтобы видеть и меня, и арку за спиной.

Потом узнали. Ноздри у обоих раздулись, и где-то на самом донышке обычных человеческих глаз мелькнули желтые искорки. Не испугались, нет — но тут же отступили к дальней стене. Помнили, видимо, что я не с пустыми руками хожу.

— А тебе тут чего надо, конторский? — набычился светлый. — Не видишь — разговариваем.

— Знаю я такие разговоры. — Я опустил руку и чуть сдвинул полу шинели — так, чтобы кобуру было видно. — И о чем же, позвольте полюбопытствовать?

— Не твоего ума дело.

Светлый смерил меня взглядом, будто оценивая — и, похоже, решил не связываться. Развернулся к жилистому и дернул подбородком.

— Ладно, пойдем, — проговорил он. И, прищурившись, снова посмотрел в мою сторону. — А то что-то воздух тут какой-то… канцелярский. Дышать тяжело.

— Это персидский порошок. Чтобы блохи не завелись. — Я усмехнулся. — Могу отсыпать — у меня как раз с собой имеется.

Светлый побагровел. На скулах проступили желваки, и в глазах снова мелькнуло желтое. Не искорка уже, а что-то поярче. И оттуда на меня смотрел зверь, которому до смерти хотелось выпрыгнуть — но хозяин пока не пускал.

Только надолго ли? Оба волколака шагнули мне навстречу и как-то сгорбились, будто готоваясь упасть вперед и дальше рвануть уже на четвереньках. Я опустил руку на кобуру.

А потом в подворотне стало темно.

Не потому, что солнце зашло — просто в арке появился Тойво. Взглянул на волколаков и, не сбавляя шага, снял с головы картуз. Молча, не торопясь — и так же осторожно убрал его за пазуху.

И те двое тут же вспомнили, по-видимому, что у них сегодня еще целая уйма дел. Причем все в другом месте, подальше от этой подворотни, в которой вдруг стало тесно и совершенно неуютно. Уходили они боком, не подставляя спин. Мимо меня шагали резво, а уж около Тойво и вовсе засеменили, вжимаясь в стену.

Надо же — до чего толковые господа.

— Ты как, любезный? — Я подошел к дворнику. — Целый?

Он привалился к стене и дышал тяжело, со свистом. Старый — пожалуй, даже для домового, а ростом мне по плечо, и то если выпрямится. Лицо с кулачок, как у ребенка, хоть и в морщинах все. Серое от обиды, а глаза на мокром месте. Видимо, стыдно бедняге было, что ни себя, ни двор защитить не сумел.

И на меня домовой поглядывал с опаской, будто это кто-то другой избавил его от весьма сомнительной компании. Прямо как Степаныч третьего дня, только тому отступать из своего двора было некуда, а этот явно примеривался, поглядывая то на дверь, что вела на черную лестницу, то куда-то на второй этаж.

И удрал бы уже — только воспитание, видимо, не позволяло.

Тойво подобрал с земли запыленный картуз, кое-как отряхнул и нахлобучил домовому на голову. Задом наперед. Тот дернулся, Тойво поправил, чуть не свернув ему шею — и отступил, довольный.

— За бороду поймали, ироды. — Домовой пригладил пятерней свое главное богатство посмотрел в арку, куда ушли волколаки. — Иначе я бы им не дался!

Теперь, когда опасность миновала, вид у него него тут же поменялся, и стал до того грозный, что хоть сейчас беги и догоняй вражин. Правда, пальцы дрожали, и метла, которую Тойво поднял и вернул хозяину, в сухоньких ручонках ходила ходуном. Домовой вцепился в черенок покрепче, выпрямился и будто бы даже стал чуть повыше.

— Ну прямо вояка, — усмехнулся я. — Чего от тебя эти блохастые хотели?

Отвечать он явно не спешил. Покосился в сторону подворотни, пискнул что-то едва слышно и замялся. То ли ждал, пока волколаки уберутся подальше, то ли просто никак не мог решиться.

Но решился все-таки — отказывать спасителям ему, видимо, хотелось еще меньше.

— Своего ищут, ваше благородие. Второй день по дворам шляются.

Второй день. Любопытно.

— Говорят, то ли подстрелили кого у них, то ли еще какая беда случилась, и помочь надо. — Домовой прищурился и покачал головой. — Только врут все. Не иначе душегуб какой в околотке прячется — его и ловят.

Я тут же навострил уши.

— Верно мыслишь, дедушка. Душегуб и есть. А ты, случаем, не знаешь, где его искать?

— Откуда ж мне знать? — Домовой развел руками. — У меня тут волколаков уже лет двадцать нету. И по соседям ничего не слышно.

Опять тупик. Впрочем, я особо ни на что и не надеялся. Если уж княжеский щенок — ну, или кто там? — затерялся так, что его не смогла найти собственная стая, нам с Тойво и подавно не светит.

— А не подскажешь, у кого еще из ваших спросить можно? — вздохнул я. — А то мы с утра ходим — и без толку.

Домовой снова насупился. Не привык болтать, да и я ему чужой. Несколько мгновений мы смотрели молча, а потом Тойво крякнул, залез огромной ручищей за пазуху и достал конфету. Мятую, в опилках — и протянул на раскрытой ладони.

— Вот это я понимаю! — Домовой обрадовался, как ребенок. — Давно я такого не ел!

— Кушай, дедушка. — Я развязал мешок. — Тут еще много.

На этот раз угощение сработало. Узловатые пальцы ухватили сразу горсть, и половина конфет тут же исчезла под передником. Вторую домовой сжевал, озираясь — и только потом заговорил.

— Ладно. Так и быть. — Он понизил голос. — Зубастым этим ни за что бы не сказал, а вы, вижу, человек хороший. Вам скажу.

Я протянул еще конфету — осторожно, как кусок хлеба пугливой дворняге.

— Нету на этой стороне душегуба вашего. И за рекой, говорят, тоже не видать. Ни в одном доме. Так что можете не искать, ваше благородие.

Чего-то такого я, пожалуй, и ожидал. Не знал, конечно, знать не мог — но чувствовал, что затея моя, хоть и неглупая, ничем не закончится. И след, который протянулся от Невского и Апрашки к этому околотку, здесь и оборвется.

— Понятно. — Я со вздохом вручил домовому остатки угощения вместе с мешком. — Ладно, бывай, дедушка.

Тот исчез — тихо, по-своему, только картуз мелькнул над крыльцом, и дверь закрылась сама, без руки.

А мы вышли из подворотни обратно на набережную.

Зря. Весь день, получается — зря. Возились с рассвета до самых сумерек — и ни единой зацепки.

Может, и правда — помер щенок? Две пули все-таки, одна от городового, вторая моя. Обычному человеку хватило бы с головой. Мы тут бегаем, ищем, с волколаками ссоримся — которые, кстати, тем же заняты — а он уж и не прячется нигде. Лежит себе где-нибудь в лесу на окраине на радость грачам и воронам, и на охоту больше…

Додумать я не успел — среди прохожих на набережной показалась знакомая фигура. Полоцкий шел от моста. Шинель расстегнута до пояса, фуражка чуть набок, руки в карманах, а на физиономии такое выражение, что я даже спрашивать ничего не стал — и так все ясно.

— Ну как, Петр Алексеевич? — поинтересовался он. Голосом глухим и усталым, будто уже заранее, знал, что услышит в ответ. — Нашли чего?

— Домовой говорит — во всем околотке волколака нет. — Я указал взглядом за Фонтанку. — И на том берегу вроде как тоже.

— Занятно. Это как ты у него выпытал? — Полоцкий прищурился, чуть склонив голову набок. И махнул рукой. — Впрочем, значит, так и есть. Домовой врать не станет.

— Тупик, Сергей Иванович. Что делать будем?

— Чего делать… Обедать будем. — Полоцкий достал из-за пазухи сверток — газетную бумагу, кое-где пропитанную маслом насквозь. — Я пирогов взял.

Запах ударил так, что живот скрутило. Помятуя о своей необычной прожорливости, я пару часов назад на ходу сжевал пару калачей, но сейчас даже засомневался, было ли оно на самом деле — так сильно захотелось есть.

Мы расположились у ограды, на еще чуть теплом от вечернего солнца граните парапета. Место было знакомое. Как раз здесь третьего дня мы с Полоцким ехали по набережной на Апрашку — по Васькину… ну, что там у чертей заместо души? Я даже огляделся, выискивая глазами крохотного старичка, который бродил с тросточкой среди голубей. Но его нигде не было — видимо, ушел по своим делам.

Или вообще улетел, оседлав кого-нибудь из крылатых подопечных.

Фонтанка тихо плескалась внизу, на том берегу кто-то выбивал ковер — хлопки разносились над водой далеко и терялись эхом среди вдалеке. Тойво жевал, задумчиво разглядывая розовую полоску над крышами, и мимо по набережной шагали мальчишки. Лет по пятнадцать, в темно-синих фуражках. Один толкнул другого, тот шлепнул портфелем — и все трое загоготали, как гуси, и побежали через лужу наперегонки. Поздновато уже было, классы давно закончились, но эти, видимо, то ли просто бродили по городу, то ли зачем-то задержались в гимназии.

Я замер с пирогом в руке. Мысль появилась, как тот кот на подоконнике, и я так же боялся ее спугнуть.

— Скажите, Сергей Иванович, — Я повернулся, — а домовые в каждом здании имеются? Или только там, где люди живут?

— Только где люди. — Его высокородие пожал плечами. Они ж помощники человеку, хоть и вредничают. А на складе или на рынке — чего им делать?

— А в казенном доме?

Полоцкий перестал жевать. Посмотрел на меня, прищурился — и проводил взглядом мальчишек с портфелями, шлепавших через лужу.

— Тоже нет, пожалуй. — Сдвинул брови. — Ты что, думаешь, наш щенок в гимназии прячется?

— Не в гимназии. Здоровый он больно для гимназиста. — Я прикинул в уме. — И пансион нужен — ночевать-то ему где-то надо, если не у себя дома.

Мы с Полоцким переглянулись — и оба уставились на тот берег Фонтанки.

Туда, где за чугунной оградой и деревьями поднимался светлый фасад в три этажа с ровными рядами окон — часть еще светились. Петровское училище. Не дом, не казарма, не богадельня. Казенное здание, где домовых наверянка не водилось с самой постройки десять с лишним лет назад.

У ограды набережной на том берегу стояли несколько фигур в шинелях. Молодые парни. Тонкие еще, не добравшие стати, зато ростом уже как бы не с меня. Почти взрослые.

Особенно если смотреть в темноте. И шагов с сорока.

— Вот, значит, как… — Полоцкий потер подбородок. — Так ты думаешь?..

— Думаю, Сергей Иванович. — Я скомкал оставшуюся от пирога газету. — И место сходится!