— Господи Иисусе… — Ершов отступил, хватаясь за сердце. — Нельзя же так человека пугать, ваше высокородие. Мне чуть худо не сделалось. Что за?..

— В училище чужие, Алексей Иванович. — Полоцкий шагнул к двери и вдруг замер, обернувшись. — Сколько лестниц ведет наверх?

Ершов поймал его взгляд — и подобрался, вытягиваясь. Не по-военному, конечно, но все же будто нутром почуял: сейчас лучше не спорить, не мешкать, а на вопросы отвечать без всякого промедления.

— Две, ваше высокородие. Нет — три! — поправил он сам себя. — Парадная, мы по ней поднимались, и еще по одной в каждом флигеле. Только левую уже года три не открывали, нам без надобности.

— Понятно, — кивнул Полоцкий. — Все за мной.

Мы вышли из учительской в коридор. Тот же самый, что и четверть часа назад, однако то ли на улице успело окончательно стемнеть, то ли дело было в тревоге — теперь тени от окон вытягивались по стенам как-то зловеще, и чуть ли не в каждой мне виделся силуэт. Не человеческий — но и не звериный.

Бояться я не боялся, пожалуй — всякого успел повидать за последние дни, однако рука сама нащупала на поясе кобуру с «кольтом».

Полоцкий шел первым — так резво, что мы с Тойво едва поспевали, хоть оба и были ростом повыше. А Ершов и вовсе отстал, едва не затерявшись в темноте позади.

— Тут нет. — Полоцкий остановился у лестницы и шумно втянул носом воздух. — Да и не полезут через парадную, слишком приметно… Алексей Иванович! — Он обернулся. — Давайте вниз, к сторожу — пусть запрет двери. Потом на улицу, за городовыми. Живо!

— Будет сделано, ваше высокородие!

Ершов кивнул и побежал вниз — только ботинки загрохотали по ступеням. Не знаю, что он там успел себе подумать, однако удирал так, будто за ним уже гнались.

И хорошо, пожалуй — не будет мешаться.

На третьем этаже царил полумрак: фонари тут погасили еще перед отбоем, однако откуда-то издалека слышались голоса, возня и скрип кроватей. Старшие воспитанники, если даже и улеглись, спать еще не спешили.

— Тойво. — Полоцкий указал обратно на лестницу. — Остаешься здесь. Никого не впускать и не выпускать. Если чего увидишь — кричи.

У его высокородия даже голос поменялся. Вроде все то же самое, но теперь слова вылетали иначе, будто ружейный замок лязгал. Явно привык командовать, и не в столице, а где-то в совсем другом месте — и не из спокойных. Не зря я тогда подумал, что Полоцкий из военных, совсем не зря — хоть и чин носит статский.

Вот только — давно ли? Повоевать он наверняка успел столько, что мне в Туркестане и не снилось.

Тойво молча шагнул на площадку. Встал — и закрыл собой всю лестницу, от перил до перил. Попробуй обойди. А Полоцкий вдруг замер, будто пытался посчитать, что делать дальше. То ли вдвоем идти, то ли разделиться. А может, еще чего. И судя по лицу, математика у его высокородия никак не сходилась.

Да и с чего бы ей сходиться? Нас без Тойво двое всего, хоть и при оружии. А волколаков… Бог его знает — даже думать не хотелось.

— Если в дортуар пролезут — добром не кончится. Давай туда. — Полоцкий обернулся ко мне и указал налево. — А я второй флигель проверю.

Прикрывает меня, получается — с той стороны лестница заперта. А сам направо пойдет, где открыто. Там наверняка и пролезли.

Спорить я, впрочем, не стал. Некогда, без толку, да и, признаться, не очень-то и хотелось. Револьвер револьвером, а на кулаках его высокородие-то посильнее меня будет. И… кхм, шкура у него покрепче — так сразу и когтями не возьмешь.

А там уж и мы с Тойво прибежим — успеем, куда денемся.

— Давай, Петр Алексеевич. Только не пали без надобности. — Полоцкий указал взглядом на «кольт», который я достал еще на лестнице. — Сотня с лишним мальчишек тут, не зацепить бы кого.

Полутемная зала у лестницы вывела меня в коридор — узкий, как тротуар в переулке, прямой и вытянутый. Пожалуй, подлиннее, чем можно было подумать снаружи, однако прошел я его быстро, и через несколько мгновений уже шагал по боковому флигелю — тому, что со стороны Невского.

Здесь фонари тоже не горели, но из-под дверей по сторонам свет еще сочился. И его, пожалуй, хватало — темнота не отступала, однако дорогу я видел, и даже портреты на стенах читались без труда. Генералы и министры взирали на меня из золоченых рам, будто желая подбодрить. Помочь, правда, ничем не могли, и защищать мальчишек, которые негромко возились у себя в дортуарах, мне, случись что, предстояло одному.

Хронометр под шинелью бился все злее. Уже не толчками — ровной мелкой дрожью, словно я тащил в кармане сюртука осиное гнездо.

Я увидел его шагов за двадцать — широкую, чуть согнувшуюся фигуру у двери справа. Незваный гость то ли взялся за ручку, то ли просто заглядывал в щель. Темнота прятала черты, однако одежду я разглядел — ботинки, брюки и длиннополую шинель военного кроя.

Не сторож, не воспитатель — эти бы без керосинки по коридорам бродить не стали. Я сделал еще пару шагов. Медленно, осторожно, чтобы не спугнуть. Но половица под ногой предательски скрипнула, фигура шевельнулась, разворачиваясь — и в полумраке сверкнули глаза.

Желтые, конечно. Каким им еще быть?

— Стой на месте, голубчик. — Я щелкнул курком. — У меня в барабане серебро. Дернешься — тут и ляжешь.

Не помогло.

Зря говорят, что от пули не убежишь — этот успел. «Кольт» громыхнул на весь этаж, в ушах зазвенело, однако силуэт впереди будто перетек в сторону черной кляксой, и выстрел ушел мимо, расколотив стекло в дальнем конце коридора. За дверью кто-то вскрикнул.

А дальше думать стало некогда.

Волколак вдруг оказался рядом — одним махом, словно и не было между нами почти двух десятков шагов. Револьвер вылетел из руки, упал, крутанулся по полу куда-то в темноту — я даже не услышал, куда лег.

Хорошо хоть плечо успел подставить, иначе бы половину физиономии сразу снесло — силища у волколака оказалась в натуральном смысле звериная. Да и сам он пострашнее того, с которым я сцепился во дворе на Большой Московской. Тяжелее, злее, и дрался с умом. По человечески пока, без когтей — только легче от этого не стало нисколько.

Я ударил коленом и тут же отступил, не давая сгрести себя в охапку. Меня еще на Гороховой учили, как драться в тесноте, если придется, так что отбиться вышло неплохо. А там я и вовсе полез вперед, выцеливая кулаком чужую голову. Висок, челюсть — тут главное в нужное место попасть, а там, глядишь, и волколак ляжет.

Вот только он ложиться не спешил. Отошел на пару шагов, встряхнулся — и зарычал так, что пол под ногами дрогнул. Одежда затрещала по швам, плечи раздались вширь, и под расползающейся тканью мелькнуло что-то изрядно похожее на шерсть. Лицо вытянулось вперед, а зубы блеснули уже длинные и белые, волчьи.

Вот ведь страхолюдина! Я бы испугался даже, пожалуй, только не до того оказалось.

Ладно бы только зубы. В волколаке и весу вдруг сделалось вдвое против прежнего — все десять пудов, если не больше. Навалился, прижал к стене так, что даже дышать выходило через раз — и махнул когтями по ребрам. До самого тела продрал, разом, будто никакой одежды на нем и вовсе не было.

Странно, но боли я, можно сказать, и не почувствовал. По боку тут же потекло, однако ноги держали, голова соображала, и руки ей подчинялись, как положено. Правой я уперся волколаку в грудь, а левой нащупал рукоять кинжала под полой. Рванул из ножен и резанул — без особой силы, наотмашь, сразу в брюхо попасть острием не вышло.

Но и того хватило. Волколак отшатнулся, вцепился лапой в бок, где ударил клинок, и из-под когтей проступило темное. И уж не знаю, как бы оно случилось дальше, но со стороны центрального корпуса вдруг послышались шаги. Тяжелые, быстрые, и много разом, будто не пара человек, а целая рота бежала.

Волколак тоже услышал. И, видимо, рассудил, что делать ему тут больше нечего. Развернулся, упал на четвереньки — и рванул к дальнему концу коридора, на ходу сбрасывая с нечеловеческого уже тела остатки одежды. К тому самому окну, где я высадил стекло пулей. Добежал в три прыжка, вышиб раму целиком и сиганул.

Прямо с третьего этажа. Нормальный человек от такого бы и насмерть мог разбиться — но этому разве чего сделается?

И не успел стихнуть звон стекла, как шаги раздались уже совсем рядом, и из-за угла появились две фигуры — одна огромная и угловатая, вторая поменьше. Полоцкий успел первым: махнул ко мне через половину коридора, одним прыжком, только шинель хлестнула за спиной, будто крылья.

Люди так не прыгают — видимо, и правда за мое здоровье беспокоился.

— Ты как, Петр Алексеевич⁈ Живой?

— Да вроде бы. Сюртук порвали только.

Я кое-как отлип от стены, засунул кинжал обратно в ножны и провел ладонью по боку. Пальцы тут же стали мокрые, однако боли почти не было, и до ноги не текло, хотя и должно бы — глубоко когти продрали. Не как на Сенатской, конечно, но сильно.

Шинель жалко. Всего за несколько дней — уже какая по счету.

— Хорошо, что вообще живой остался. — Полоцкий с шумом втянул носом воздух. — Знаешь, кто это был? Сам князь Долгоруков!

Ну вот теперь понятно. Откуда такая силища, и откуда весу в нем, как в ломовой лошади. Старший рода, не шушера подворотная. Я и с молодым волколаком еле справлялся, а тут князь пожаловал лично.

Только вот — зачем? Полез в казенное здание через запертую лестницу, еще и ночи не дождался. А ведь не княжеское это дело — шкурой рисковать. Для такого у него целая стая, десятки волков, любого отправь… Так нет ведь — сам пошел.

Додумать я не успел. Снова раздались шаги, и из темноты появились Ершов со сторожем — один с керосинкой, другой со связкой ключей. Остановились, огляделись по сторонам, но, судя по лицам, так и не сумели сообразить, что же такое здесь случилось и куда подевался тот, кто пустил мне кровь.

— Тебе бы в лазарет надо, Петр Алексеевич, — поморщился Полоцкий.

— Подождет лазарет.

Я шагнул вперед и на мгновение замер, пытаясь сообразить, что к чему. В глазах не потемнело — значит, жить буду. Сюртук прилип к ребрам, но кровь уже не текла. Видимо, повезло: рана оказалась не такой уж и глубокой, и ни до чего важного волчьи когти все-таки не достали.

— Скажите, Алексей Иванович, — Я подошел к двери, у которой увидел волколака, и обернулся, — Виктор Голованов тут жил? В этом дортуаре?

— Верно… — Ершов моргнул. — А вы-то откуда узнали, Петр Алексеевич?

Действительно — откуда? Всякая логика тут спотыкалась на обе ноги — слишком уж много в этом деле оказалось странностей и несостыковок. Сначала волки в подворотне, которые сами вроде как искали своего, теперь князь — подставляется, рискует. Наверняка ведь знал, что в училище конторские — у него нюх острый.

Но уж сюда он точно полез не случайно.

Я толкнул дверь и вошел.

Дортуар старших — длинный зал в два ряда кроватей. Тумбочки, табуреты, на стене — керосинка, единственная на всех. Горела она вполсилы, видимо, приглушили уже перед сном, но поначалу показалась чуть ли не люстрой — глаза успели привыкнуть к темноте коридора.

Воспитанники — человек двадцать, от гимназических лет до совсем взрослых — сбились в дальнем конце. Младшие испуганно выглядывали из-за спин старших, а те выстроились плечом к плечу, сжимая в руках зонты и трости — а кто и табуретки. Услышали выстрел, шум, звон стекла — и приготовились обороняться.

Надо же — не кадеты, не юнкера, а толковые. Не пропадут.

— Вольно, судари! — скомандовал Полоцкий, переступая порог. — Все в порядке.

Начальственный голос сработал — воспитанники опустили табуреты и зонтики. Но к своим койкам не пошли. Все так же жались к стене, перешептывались и смотрели во все глаза. Впрочем, чему удивляться: из коридора порохом несет, чужие люди, а один еще и выглядит так, будто только-только из штыковой атаки вернулся. Тут и взрослый бы осторожничал.

— Вот его койка, Петр Алексеевич, — сказал Ершов, осторожно взяв меня за локоть. — Виктора Голованова, в смысле. И тумбочка рядом.

Я подошел опустился на корточки. Тумбочка как тумбочка — казенная, некрашеная, с дверцей на железных петлях. И содержимое самое обыкновенное: перочинный ножик с костяной ручкой, пара тетрадок, золоченая пуговица от шинели. Старое сморщенное яблоко в самом углу у стенки — видимо, укатилось, вот и забыл. Огрызок карандаша и мелочь — три копейки медью.

В выдвижном ящике сверху обнаружилась книжка. «Князь Серебряный». Хорошая — я и сам, помнится, зачитывался.

И ничего необычного. Я бы поставил свое жалование за полгода и еще грузинский кинжал в придачу, что у половины воспитанников в тумбочке скрывалось примерно то же самое. Разве что роман Толстого сменился бы на какой-нибудь учебник математики — в коммерческих науках без нее никуда.

— Господи… — Ершов приблизился и осторожно заглянул мне через плечо. — Да что ж тут такое, кто-нибудь объяснит?

— Никак нет, Алексей Иванович. Не положено.

Когда я обернулся, его благородие воспитатель и сторож дружно попятились — обратно в сторону двери. Так поспешно, будто их тянул за ворот кто-то вроде Тойво. Полоцкий проводил их взглядом и едва заметно усмехнулся. Видимо, его изрядно позабавило, как лихо и весомо у меня вышла фраза, которую он сам говорил как бы не каждый день.

Не положено.

— Ерунда какая-то получается, Петр Алексеевич. Ну как щенка могли тут, среди мальчишек оставить? — проговорил он, подходя чуть ближе — совсем тихо, чтобы никто не услышал. — Ладно бы раз сорвался, зимой. Но каждый месяц? Особенно если совсем дурной — давно отправили бы куда подальше. Хоть в Псковскую губернию, хоть в Тифлис. У Долгоруковых по всей стране имения. Кого хочешь спрятать можно, и так, что с собаками не отыщешь.

Я молча кивнул. И правда — не сходится. Князь бы вывез сразу, после первого же… случая. Или просто запер, приставил бы людей… ну, или нелюдей. С волколаками приходилось считаться даже Конторе, но даже Долгоруковы не могли позволить бестолковому щенку, пусть и старшего рода, рвать людей прямо в городе раз в месяц, как по расписанию.

— И если мать щенка забрала еще третьего дня, ты мне объясни — зачем князь вообще сюда полез? — Полоцкий тряхнул головой, оглянулся на воспитанников у дальней стены и закончил почти шепотом. — Глупость какая-то! Не может такого быть.

Я почти услышал, как в голове последний кусочек мозаики с щелчком встал на место.

— Может, Сергей Иванович. — Я задвинул ящик тумбочки и поднялся. — Еще как может — если он сам не знает, кто его сын.