— Так. — Я потянулся за чайником. — Давайте-ка еще раз, Сергей Иванович. Только помедленнее, а то у меня уже голова пухнет.

Дорога от Павла Яковлевича заняла без малого час. Через мост и дальше переулками — Тойво не гнал, лошадь за день притомилась.

Однако и часа на объяснения не хватило. И главным образом оттого, что Полоцкий, похоже, и сам толком не понимал, что творится в городе. Догадка осенила его еще у старосты — а вот разложить по полочкам пока не выходило. Слишком уж много в этой истории оказалось нестыковок, белых пятен и всего прочего, от чего у его высокородия морщился лоб, а я…

Я больше слушал, чем говорил — но пока без толку.

Так что беседа в дороге не закончилась. Перетекла сначала из коляски на тротуар, а уже оттуда — в мою подворотню. Полоцкий уже явно собирался к дому, но потом передумал и все-таки вылез следом. То ли проводить, то ли сам не заметил, как вдруг оказался под аркой, забыв фуражку на сидении.

Там мы застряли еще как бы не на полчаса, и когда на улице совсем стемнело, а в подворотню с улицы потянуло сыростью и холодом, мне осталось только пригласить всех подняться наверх и выпить чаю. Потому как расходиться, не договорив, было явно не с руки.

— Думаешь, у тебя одного пухнет? — Полоцкий мрачно усмехнулся и пододвинул кружку. — До краев лей, Петр Алексеевич. Чую, соображать нам еще долго.

Это я уже и так понял. Хорошо хоть не впроголодь сидим — Степаныч появился через минуту после того, как мы оказались в квартире. Постучал, вошел, молча поставил чайник, хоть никто не просил. Потом глянул на Полоцкого, на Тойво, исчез — и через несколько минут вернулся с подносом.

Щи в горшке, пирожки с капустой, хлеб, миска соленых огурцов. Все свежее, будто только что из печи — ну, кроме огурцов, ясное дело. И хоть и стоило бы, но я даже думать не стал, откуда у Степаныча в дворницкой взялся ужин на троих чел…

Ну, то есть, на человека, волколака и еще одного особого гражданина, который размером был побольше нас с его высокородием вместе взятых.

И ведь явно не в ресторацию сбегал, и не в трактир. Совсем рядом ничего подобного не имелось, а через канал на Садовую ему путь заказан — дом не пустит. И по всему выходило, что стряпал Степаныч сам, невесть как управившись, пока мы возились у двери, разоблачаясь.

Колдовство какое-то, не иначе. Или у соседа-домового выпросил — кто их разберет.

Да и ладно. Есть ужин на столе — и слава богу. Не барская снедь, попроще, чем у Полоцкого дома — но мне показалась как бы не вкуснее.

Голод навалился, едва я увидел еду. До этого терпел, целый день прятался, пока дела не пускали даже чаю хлебнуть на ходу — а тут набросился, будто меня три дня не кормили. Я смел тарелку щей, потом два пирожка, заел куском хлеба и потянулся за огурцом.

Полоцкий терпеливо дожидался — явно заметил, что аппетит у меня нынче такой, что все прочие дела можно и отложить.

— Со старостой ты верно угадал, — сказал он, когда я наконец отодвинул тарелку и подлил ему в кружку кипятка. — Кого-то он покрывает. Потому и сдал своих, считай, без разговоров — лишь бы мы с глаз долой уехали.

— Опросить бы этих господ, кстати. — Я вытер руки о полотенце. — Обещали же — до ужина в замок явятся, а сейчас уже…

— Да без толку. Без нас разберутся. — Полоцкий махнул рукой. — Их наверняка подучили уже, как отвечать. Да и молодые, совсем волчата — таким, пожалуй, старший вообще ничего и не рассказал.

— Точно, — вздохнул я. — А старшего уже не спросишь.

— Надо ж было его так головой об стену приложить, что он преставился. — Полоцкий прищурился. — Силищи в тебе, Петр Алексеевич, как в Тойво — хотя с виду не скажешь.

Я промолчал. И правда — удивительное дело, если подумать. На здоровье никогда не жаловался, но волколак — не человек, покрепче будет. А справился ведь. Хотя сейчас, пожалуй, так уже не смог бы: то ли надорвался, то ли еще что. Плечи гудят, руки будто ватные.

И есть хочется — хоть целую тарелку щей смолотил, не считая пирожков и огурцов, которых осталось хорошо если полмиски. А все будто за стол и не садился. Не человек, а прямо зверь какой-то. Будь у Тойво шкура помягче, а не такая, что об нее железо ломается — может, и его бы проглотил.

Великан словно почуял мои мысли — и попытался отодвинуться на диване, хотя двигаться ему было, в общем, некуда. Кружка в огромных ручищах казалась крохотной, а сам Тойво занимал чуть ли не полкомнаты. Хорошо я не в мансарде живу — там бы он и сидя головой потолок подпирал.

— Ну, значит, пусть в замке без нас соображают. — Я долил себе остатки воды из чайника и принялся уже по какому разу прокручивать в голове разговор по дороге сюда. — Получается — староста своих сдал, чтобы мы дальше не копали? А людей на самом деле порвал кто-то из княжеской фамилии?

— Не сам Александр Владимирович, конечно. Ему, думается мне, человеческой кровушки и в Турецкую кампанию хватило. — Полоцкий отхлебнул чаю и поставил кружку. — Но кто-то из старшего рода.

— Из титулованных господ, получается. — Я потер заросший щетиной подбородок. — Ну да, иначе тут вроде и никак. За простого волколака Павел Яковлевич бы так переживать не стал.

С турками император Александр Николаевич закусился в семьдесят восьмом. Я прикинул в уме: Долгорукову должно быть слегка за сорок. Ну, пятьдесят, если уже в штабных чинах службу нес. Титулованные господа и сейчас, и тогда жениться не спешили, значит, внуки… могут быть, пожалуй — но им от силы годков шесть-семь. Не тот возраст.

— А дети у князя есть? — спросил я. — Племянники, там?..

— У Долгоруковых всякой родни хватает. Волчье племя — оно плодовитое. — Полоцкий поймал мой взгляд, поморщился и отвернулся к окну. — А с детьми вот какое дело, Петр Алексеевич: есть — две дочери. Одной восемь лет, второй — пятнадцать.

— На нашего душегуба не похоже. — Я в очередной раз вспомнил худощавую, но рослую фигуру у фонаря. — Но вы про наследника же не просто так сказали, Сергей Иванович?

— Не просто. — Полоцкий со скрипом откинулся на спинку стула, будто устал сидеть. — Нет у князя наследника. И я вот тут подумал, что если уж с княгиней не вышло…

То его сиятельство вполне мог решить вопрос иначе. У благородных господ такое, надо сказать, случалось ничуть не реже, чем у простого люда.

— Побочный сын? — Я приподнял бровь. — Рожденный вне брака, от другой женщины?

— Соображаешь, молодец. — Полоцкий кивнул, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Может и такое быть. Странное дело, конечно, что щенка ни в одной из наших бумаг нет и не было…

— Такое уж и странное? — Я пожал плечами. — Сами говорили — не все особые граждане при документах.

— Не все. И если среди них и правда княжеский сын… — Полоцкий помрачнел. — Искать его надо, Петр Алексеевич. Если папенька каким-то чудом еще из города не вывез.

— Не вывез. Иначе бы Павел Яковлевич так не старался. — Я взял кружку обеими руками. — Тут он еще, в Петербурге. Отлеживается где-нибудь. В него третьего дня две пули всадили. Одну городовой, вторую я — считай, в упор.

— Пожалуй, — кивнул Полоцкий.

И снова сдвинул брови, уставившись куда-то в потолок. Не знаю, что его высокородию понадобилось там разглядывать, но уж точно не трещины. И не паутину всякую. Полоцкий думал, и судя по выражению лица, сложить мозаику в голове у него никак не получалось.

— Нам бы хоть зацепку какую, — проворчал он, оперевшись локтем на стол — аккурат между кружкой и почти опустевшей тарелкой с пирожками. — А то как иголку в стоге сена искать.

— Ну почему же, Сергей Иванович? Кое-что про нашего княжича уже известно. Примерный возраст — раз. — Я начал загибать пальцы. — Рост, пожалуй, тоже вспомню — это два. Три — что дикий, в полнолуние с ума сходит.

На этом я замялся. Мыслей хватало, но складываться они пока не желали.

— Три — и все? Негусто, Петр Алексеевич. — Полоцкий невесело усмехнулся. — Или еще есть?

— Так точно — есть. — Я тряхнул головой, и что-то внутри нее встало на место. — Четыре — мы знаем, где он живет… ну, приблизительно. Дикий волколак ведь не станет охотиться далеко от дома? Не пойдет через полгорода?

— Не пойдет. Апраксин рынок, Троицкая, барышня та на Фонтанке… Одного только за Загородным убили, а остальные тут, в Спасской части. Сходится! — Полоцкий оживился было — и тут же сник. — Только в ней тысяч шестьдесят народу живет. Как ты его найдешь? Если вообще дома щенок, а не у князя где-нибудь дырки от пуль зализывает.

Знакомые места. Пять лет я ходил по этим улицам на службу, знал каждую подворотню, каждый двор. И не шестьдесят тысяч — поменьше, хватит и вдоль Фонтанки поискать, между Загородным и Невским.

Только вот все равно — не один околоток обойти.

— Ну, надо же с чего-то начинать, Сергей Иванович. — Я развел руками. — Можно дворников поспрашивать. По трактирам посмотреть…

Я и сам чувствовал — неубедительно. Даже Тойво протяжно вздохнул, и остатки чая из его кружки плеснули на пол.

Пусть его высокородие еще пару ходоков выделит — и толковых, не абы кого — все равно за день не успеем. Тут дней пять уйдет, а то и неделя целая — долго! Даже если волколак сам не очухается, князь его точно из города вывезет. Или на окраину, или еще куда — и поминай как звали.

Я со вздохом подобрал с тарелки последний пирожок, откусил и уставился в окно. За стеклом уже стемнело, крыша напротив почти слилась с небом. И на ее фоне тускло горели две зеленые точки — пристальные и неподвижные.

Степаныч. Забрался наверх и глядел оттуда на моих странных гостей. Любопытно ему, видимо.

И тут меня будто молнией ударило.

— Домовые! — Я хлопнул себя ладонью по лбу. — Они же везде есть, в каждом доме! Вот у кого спрашивать надо, Сергей Иванович. Кто где живет, кому сколько лет, кто с пулей в брюхе домой пришел. — Я усмехнулся. — А кто по ночам в волка перекидывается.

И додумался же! Тут, может, премию выписывать еще не время, а вот похвалить — в самый раз. Доброе слово-то и кошке приятно.

Однако Полоцкий восхищаться не торопился. Посмотрел на меня без всякого восторга и скривился.

— Мысль, конечно, интересная, Петр Алексеевич. Но с домовыми непросто, — вздохнул он, откидываясь на стуле. — Это тебе со своим, можно сказать, повезло, а так они народ неразговорчивый. Каждый сам по себе держится, и если не захочет отвечать — клещами не вытащишь.

— Мало ли чего им там не захочется. Заставим! — Я подался вперед. — У нас… ну, у вас то есть — полномочия, полагаю, имеются.

— У меня много чего имеется, Петр Алексеевич. А толку с этих полномочий? — Полоцкий усмехнулся и покачал головой. — Хлопнет домовой печной дверцей или под застреху заберется — и никак ты его уже не достанешь.

И правда ведь. Я вспомнил, как Степаныч растворился в глухой стене — без двери, без лестницы, просто исчез. Попробуй такого за бороду поймай.

— Можно достать, ваше благородие.

От неожиданности я вздрогнул, а Полоцкий и вовсе едва не уронил со стола горшок с остатками щей, зацепив рукой.

Тойво, который весь разговор просидел молча, вдруг заговорил — и, похоже, сам от этого растерялся еще больше нашего. И теперь вжимался в диван, таращась, а кружку перед собой держал, будто пытался за ней спрятаться.

— И как же? — Полоцкий пришел в себя первым. — Дом по кирпичику разберешь?

Тойво втянул голову в плечи. И смотрел не на Полоцкого — на меня.

— Говори, не бойся, — сказал я. — Не укусит.

Да уж… Язык мой — враг мой. Полоцкий только едва слышно хмыкнул, но посмотрел так, что мне тут же захотелось провалиться сквозь пол. Через пару этажей, в дворницкую к Степанычу — а лучше сразу в подвал.

Тойво, впрочем, никакой неловкости не заметил.

— Домовой сам выйти, если просить, — сказал он, чуть вытягивая каждое слово. — Но как надо просить. Они молоко любят. И конфеты еще. — Тойво задумался, наморщив лоб. — Баранку любят — вкусно. Пастилу тоже любят. Но лучше конфеты.

Я покосился на Полоцкого. Тот переводил взгляд с меня на Тойво и обратно — видимо, прикидывал, кто из нас двоих более бестолковый.

Но возражать не стал.

— Попробуем, Сергей Иванович? — Я повернулся к нему. — Пройдемся по дворам, может, узнаем чего полезного. Только сначала — в лавку за конфетами, получается.

— Сладкое домовые любят, это да… Ладно, господа, решено. — Полоцкий легонько стукнул кулаком по столешнице. — С утра же и приступим.