Кюбельваген, правда, пришлось заглушить. Машина, тарахтящая под окнами штаба без всякого дела, вызвала бы вопросы. Но вылезать из неё я водителю запретил. Вилли сидел, вцепившись в руль, будто в спасательный круг. И так он сидел не только опасаясь того, что нас в любой момент раскроют. Ещё на подъезде, за квартал до штаба, я перегнулся через спинку и привязал к его поясному ремню тонкую проволочку, а конец её пропустил вниз и назад.

— Мина под кузовом, — сказал я ему. — Провод на взрывателе. Дёрнешь телом, полезешь отвязывать или попробуешь сбежать, и мы взлетим на воздух. Сиди ровно, и, может, доживёшь до вечера.

Никакого заряда под кузовом, понятно, не было. Такую работу я бы в одиночку и не соорудил, тут нужны были руки Ваньки, а ещё лучше — нашего сапёра, Кривошеина. Проволочка была чистым блефом. Только проверить это Вилли не мог, ведь пока он был связан и лежал лицом вниз на дороге, мы вполне могли устроить минную ловушку. Малодушный Вилли безоговорочно поверил. Он сидел ни жив, ни мёртв, потел и бледнел, и руки будто прикипели к рулю. Пьетро ушел, а мне необходимо было ждать. Ждать спокойно, будто я даже скучаю. Пять минут, десять… А потом к нам подошли двое.

Караульные с внешнего кольца охраны шли вразвалочку. Первый был высокий, с чёрной, как у пирата, резиновой повязкой на левом глазу. Единственный его глаз глядел на мир бодро и с нахальцей. Второй, пониже, был рыжий с белой кожей и лицом в оспенных рытвинах. Глаза у него смотрелись настолько бледными, что казалось, будто их присыпали мукой.

— Привет, — кивнул одноглазый, останавливаясь у кюбельвагена. — Закурить не найдётся?

Вилли молча помотал головой, продолжая сидеть истуканом.

— Найн, — ответил я без всякого выражения, словно мне лень было даже открывать рот.

— А чего вы тут сидите? — спросил рыжий, облокотившись на борт. — Вылезайте, покурим.

Только что они попытались стрельнуть курево у нас, а теперь вот звали подымить. У приезжих, кто-то то и дело бывает поближе к складам, сигареты водились сносные, а чем ближе к передовой, тем хуже было с куревом. Скоро у них тут не будет не то что сигарет, а и хлеба. И это самое «скоро» я приближал всеми силами.

Вилли опять помотал головой.

— Он что, глухой? — спросил одноглазый, обращаясь уже ко мне.

Я пожал плечами и хмыкнул, мол, не до вас.

— Какие неразговорчивые парни, — скривился рыжий.

— А, я понял. — Одноглазый хохотнул. — Они считают нас грязью, Маттиас. Тыловые господа приехали, а мы для них, вроде как, землекопы из траншей. Верно говорю? Сидят в своей машине, чтобы об нас не испачкаться.

— Ну конечно, — подхватил рыжий Маттиас. — Сами пороху не нюхали, а нос воротят.

И тут Вилли не выдержал.

— Извините, — выдавил он. — Я ничего такого не думал. И не говорил.

— О, гляди-ка, Гюнтер! — обрадовался Маттиас. — А малый не глухонемой. Ну так вылезай, чего ты в руль вцепился? Постой с «землекопами», не обляпаешься.

Одноглазый Гюнтер, развеселившись, распахнул водительскую дверцу и потянул Вилли за рукав. Вилли вцепился в руль обеими руками, вжался в сиденье и замотал головой так, что каска съехала на глаза.

Проволочка на поясе натянулась, как струна на гитаре. Пора было вмешиваться.

Я распахнул свою дверцу и вылез. Крыша у нашего кюбельвагена была тентованная, бока открытые, и всё наше общение шло на виду, как на сцене.

— Оставьте его, парни, — сказал я, обходя машину и уводя обоих от борта. — У него настроение ужасное. Брат у него погиб. Недавно. Вот и не хочет теперь курить…

— Брат? — Гюнтер посерьёзнел. — Где?

— Русские диверсанты убили.

— Здесь? — Оба напряглись разом, и рыжий Маттиас непроизвольно оглянулся на развалины. — В Сталинграде?

— Конечно, нет. — Я усмехнулся. — Не здесь. Южнее, там ещё.

Названий я избегал, чтобы не произнести их привычно, а вот другие слова, пусть и самые простые, выходили у меня легко, и я сам этому дивился. Короткие фразы я выговаривал чисто, практически без акцента, и где тут была моя заслуга, а где заслуга прежнего хозяина этого тела, я не знал. Языки вообще штука неровная: один человек за полгода начинает болтать, как местный, а другой всю жизнь зубрит и всё равно в нужный миг двух слов не свяжет. Похоже, кому-то из нас двоих, мне или Сотникову, с этим повезло, а может, повезло нам обоим сразу.

— Сочувствуем, — кивнул Гюнтер. — Держись, камрад.

И Маттиас, потянувшись через борт, похлопал Вилли по плечу.

Вилли вздрогнул всем телом. Он, видно, решил, что его опять станут тянуть из машины, и по глазам было видно, как ему хочется заорать: помогите, спасите, я тут не с ними. Он даже сморгнул набежавшие слёзы. Но смолчал. Молоток.

Вот уж кого я хвалить не собирался, так это фашиста. А этого похвалил, хоть и про себя. Что, впрочем, ничего для него не меняло. Про себя же я давно решил, что, как только надобность в нём отпадёт, Вилли уйдёт вслед за остальными немцами, с которыми я повстречался в этом городе. В ад и в рай я не верю, а куда они все уходят, ещё не придумал. Куда-то очень далеко, на самое дно забвения, откуда нет хода.

— Сам-то откуда? — Гюнтер тем временем взялся за меня. — Говор у тебя чудной.

— Из Остфрисланда.

— А-а, — протянул он, и Маттиас понимающе усмехнулся.

Восточная Фризия лежала у самого Северного моря. Там ещё крепко держался местный нижненемецкий говор — платт, и даже привычный литературный немецкий у уроженцев края звучал иначе. Для моей легенды место подходило как нельзя лучше: странное произношение можно было списать на этот непривычный для остальных областей говор.

— То-то я слышу, жуёшь слова, — хохотнул Гюнтер. — У нас в роте был один с вашего болота. Спрашивают его в дозоре: где противник? А он: русских не видал, зато корова за оврагом ходит недоеная, непорядок.

Маттиас заржал, хотя байку эту слышал, судя по всему, раз двадцать. Посмеялся и я, смеяться проще, чем разговаривать.

И понеслось. Эти двое, застоявшись в карауле, обрадовались свежим ушам и засыпали меня вопросами и байками вперемешку: про снабжение, про то, что творится в тылу, про какого-то фельдфебеля из их роты и про паёк. Половину слов я попросту не понимал, беглая солдатская трескотня — это вам не короткие фразы, тут никакая Фризия не спасёт. Я улыбался и кивал, хмыкал в нужных, как мне казалось, местах, вставлял своё «йа» и «найн». И с каждой минутой во мне росла уверенность, что сейчас один из них сощурится и спросит что-нибудь этакое, на что кивком не ответишь.

Гюнтер полез в нагрудный карман, достал портсигар и протянул мне мятую сигарету:

— На вот. Хоть вы и тыловые, но угощу.

В этой жизни я не курил, и проверять горло табаком на глазах у двух окопных куряк было чревато. Но и отказываться нельзя. На фронте курили все. И ни один фронтовик не откажется от халявной сигареты.

Я взял сигарету, размял её пальцами, с уважением понюхал и сунул за ухо.

— После поста, — сказал я, размышляя, как же мне от них отвязаться от греха подальше.

— Во, — крякнул Гюнтер и толкнул рыжего локтем. — Учись, Маттиас. Человек правила соблюдает. Это мы с тобой смолим на крыльце, как последние…

Договорить он не успел.

— Бог мой! — грянуло сбоку. — Это же ты!

Через двор к нам широким шагом шёл долговязый солдат, и по одной его походке я узнал Рудольфа ещё издали. Сиял он так, будто выиграл билет домой.

— Глазам не верю! Сколько лет прошло! — Рудольф сгрёб меня в объятия, затряс за плечи и, не давая никому опомниться, зачастил: — Парни, да мы с ним вместе учились! Гимназия в Ростоке, лучший выпуск. Помнишь Виттмана, нашего математика? И старика Бауэра?

— Виттман! — подхватил я и засмеялся. Смех снова выручал меня.

Рудольф продолжал сыпать именами и мелочами из выдуманного прошлого, не оставляя караульным места для вопросов. Со стороны всё выглядело именно так, как должно выглядеть при случайной встрече двух старых школьных приятелей.

Я обнял его в ответ, и, пока мы хлопали друг друга по плечам, голова Рудольфа оказались у самого моего уха.

— Подыграй мне, — шепнул он одними губами. — Эти двое очень дотошные. Возможно, их послали вас прощупать.

Вот оно, значит, как. Никакой это был не скучающий трёп. Эти двое, с их байками, сигаретами и вопросами вперемешку, проверяли нас.

Я скосил глаз на особняк. В оконном проёме второго этажа, где не было стекла, стоял человек. Прямой, как палка, твердый и сухой, как перевяленная вобла, и даже с такого расстояния было видно серебро на его погонах. Полковник.

Стало быть, вот он какой, Лангенау, хозяин этого дома и охотник на наш дом. Я видел его раньше лишь раз, через оптический прицел, а теперь смог разглядеть каждую черточку на лице.

И тогда всё сошлось. После вчерашнего побега, после пятерых убитых, здесь все были на взводе. А тут во двор въезжает машина, и из неё почти что никто не вылезает, один только Мясник. После долгой дороги водитель и пассажир первым делом выбираются размять ноги, а мы сидели, как пришитые. Полковник заметил эту странность и отправил этих двоих поболтать.

— Как твои дела, Рудольф⁈ — воскликнул я.

Мы всё переговаривались и будто бы невзначай отошли в сторону, а уж там я улучил момент и шепнул:

— Наш человек внутри. Пришёл за Иваном.

Рудольф на мгновение окаменел, а потом отстранился и заулыбался во весь рот.

— Идём, идём, расскажешь! — Он потянул меня еще дальше в сторону. — Парни, я заберу его на пару слов? Мы с ним с одной парты!

— Забирай, — махнул Гюнтер, и они с Маттиасом побрели вдоль здания. Гюнтер уже травил на ходу какую-то байку, а рыжий у поворота за дом всё-таки обернулся и ещё раз, напоследок, обвёл глазами кюбельваген и застывшего за рулём Вилли. Поглядел и отвернулся.

Подозрительность их сошла на нет благодаря Рудольфу, и проверять тут стало нечего.

Мы встали с Рудольфом поодаль, у стены, и принялись изображать приятельскую болтовню. Сами же вполголоса цедили совсем другое и глядели каждый в свою сторону: он на подходы, я на центральный вход в дом и на кюбельваген с застывшим шофером.

Ожидание потянулось дальше.

Вилли сидел за рулём изваянием, и только кадык его ходил вверх-вниз. Дверь штаба оставалась закрытой. Где-то там, за этой дверью, Пьетро оставался один на один со своей ролью, и помочь ему я никак не мог. Оставалось только стоять тут, скалиться в якобы приятельской беседе и стараться не выдать нас раньше времени.

Рудольф рядом рассказывал что-то смешное, судя по лицу, и сам же смеялся за нас двоих. А глаза его, как и мои, раз за разом возвращались к двери и были абсолютно серьезными.

* * *

Лангенау отошёл от оконного проёма и опустился в кресло.

Тревога, поднятая застывшей машиной, улеглась, хоть и не до конца. Один из комендантской команды опознал в пассажире своего приятеля и обнимался с ним посреди двора. Фогель. Темная лошадка, как говорил Рейнгардт. Но после того, как Фогель пресёк побег пленного русского, полковник проникся к нему некоторым уважением. Лангенау усмехнулся собственной мнительности. С чего он вообще в них усомнился? В конце концов, рассудил он, вряд ли Мясник из Гамбурга позволил бы привезти себя сюда на угнанном автомобиле, под конвоем русских диверсантов. Мысль была нелепа, и он отогнал ее.

— Позвольте, герр оберст.

Лангенау поднял голову.

Из своего угла, из-за маленького письменного стола, поднялся адъютант. Гауптман Отто Крюгер редко подавал голос сам, без обращения к нему, и полковник от неожиданности даже не сразу вник в слова.

— Что вам, Крюгер?

— Разрешите отлучиться вниз. Я хотел бы поприветствовать своего старого знакомого.

— Какого ещё знакомого?

— Ганса Мюллера, герр оберст. Того, которого называют Мясником. Утром, когда господин майор докладывал вам о его прибытии, я услышал имя. Мы вместе начинали службу. Он гамбуржец, и я гамбуржец, а в тридцать девятом весь наш призыв прошёл через один запасной батальон. Потом нас развело. Меня в канцелярию, его… — Крюгер помедлил. — Его по другой части. Мне бы хотелось пожать ему руку.

Лангенау глядел на него с лёгким недоумением. Придраться к работе Крюгера было невозможно. Голоса на него Лангенау не повышал ни разу, злиться на него было не за что, и оттого весь начальственный гнев доставался Шмидту. Но вот теперь то, что Крюгер решил заговорить, да ещё сам просился куда-то из кабинета, почему-то раздражало.

Нет, с нервами надо что-то делать. Ни к чёрту нервы, и если он не закончит со Сталинградом в ближайшие же недели…

— Валяйте, — сказал Лангенау и откинулся в кресле.

Гауптман Крюгер одёрнул мундир, поправил маленькие круглые очки и вышел из кабинета непривычно скорым шагом.

* * *

А в цоколе тем временем распахнулась дверь камеры.

Майор Шмидт, простоявший в коридоре битых полчаса, обернулся на лязг, ища Мюллера взглядом в темной глубине. Но тот уже стоял в проеме — китель снят и висит на локте, рукава рубахи закатаны по локоть, лоб в испарине, а на руках тонкие резиновые перчатки, потемневшие от крови на кончиках пальцев.

— Я закончил, — сказал он и, сняв перчатки, постучал пальцем себе по виску. — Все сведения здесь. Он рассказал всё. Подробности изложу в рапорте, наверху, не в этом же подвале нам говорить о деле.

— А… этот? — Шмидт кивнул за его плечо.

— А этот оказался слабее, чем выглядел. — Фельдфебель стянул вторую перчатку. — Не выдержал третьего сеанса. Сердце. Бывает и с крепкими, майор. Он мёртв.

Шмидт шагнул к проёму и заглянул внутрь.

На соломе, в свете электрического фонаря, лежал на боку пленный русский. Руки его были связаны, лицо сплошь покрывали тёмные потёки и, судя по всему, порезы, а под щекой набралась небольшая лужица крови. Кровь была и возле порога. Русский не шевелился.

— Быстро вы управились, — проговорил он, и в голосе его смешались уважение и лёгкая оторопь. — Я стоял за дверью и не слышал даже криков.

— Я использовал кляп, майор, — с пренебрежением произнёс тот. — Я, знаете ли, сам не выношу громких звуков. Крик утомляет слух и мешает работать.

Майор вошёл в камеру, стараясь не ступить в кровь, и взгляд его упал на раскрытый чемодан у стены. Он стоял на снарядном ящике, развёрнутый, и внутри, в гнёздах, тускло поблёскивал инструмент.

— А это что у вас? — Шмидт указал подбородком на два белых комка в маленьком отделении.

— Вата для ушей. Я же сказал: не выношу крика.

— А это? — Майора, к его собственному стыду, разбирало любопытство, и остановиться уже не мог.

— Иглы. Набор, по номерам, от самой тонкой. Начинают всегда с тонкой. Вопрос обычно один: холодную иглу или прогретую на горелке. Многие, представьте, просят прогретую. Раскалённая жжёт сильнее, зато выжигает нерв, и палец потом немеет. Холодная милосерднее с виду, а работает дольше.

Шмидт слушал, и на лице его отвращение боролось с любопытством.

— Рапорт напишете сегодня же, наверху, — сказал он, возвращая себе майорский тон. — Смерть должен засвидетельствовать медик, таков порядок. И тело я прикажу закопать.

И совсем не ожидал, что Мюллер остановит его, подняв даже ладонь.

— Ни в коем случае. Тело мы вывесим на обозрение у комендатуры, есть способы придать ему более устрашающий вид, только его нужно вынести наружу, тут для меня не хватает освещения. Зрение у меня слабовато.

— Вы что же, ещё уродуете трупы?

— Есть несколько способов, — ровно сказал фельдфебель. — Мои собственные методы.

Майор, сдержав гримасу, счёл за благо не уточнять, что за методы — всё-таки зря он дал волю своему любопытству, вполне хватало и того, о чём Мюллер порассказал на подходе сюда. Он выглянул в коридор и приказал часовым принести носилки и позвать санитара для засвидетельствования смерти. Часовые ушли, и цоколь опустел.

— Санитар тут лишний, — заметил приезжий, закрывая чемодан. — Смерть я констатировал сам, у меня богатая практика.

— Порядок есть порядок, фельдфебель. После вчерашней попытки побега я в этом подвале не верю даже покойникам.

На это приглашённый специалист лишь чуть пожал плечами и взял чемодан в руку. Спорить он не стал, каждая минута до прихода санитара стоила теперь дороже золота.

Шаги в коридоре послышались через минуту. Санитар так быстро не мог прийти.

В дверь камеры заглянули.

На пороге стоял гауптман Крюгер: маленькие круглые очки, зализанная на пробор чёлка, свежий подворотничок.

— О, — хмыкнул Шмидт. — Какие люди. Личный адъютант герра оберста посетил наш подвал.

Крюгера майор давно не жаловал. Пока Шмидт месил грязь на передовой, лазил по окопам и получал от полковника за всё подряд, этот сидел в чистом кабинете, бок о бок с Лангенау, перебирал бумажки, и голоса на него не повышали ни разу. Штабной червь с вечным платочком. Вот и сейчас: Крюгер глянул на тело в крови, брезгливо сморщился, выдернул из кармана белый платок и прижал к носу.

— Вы очень кстати, гауптман, — с удовольствием сказал Шмидт. — Поможете вынести тело.

— У меня нет времени. — Голос Крюгера из-под платка прозвучал глухо. — Я спустился по другому поводу. Мне нужно увидеть Ганса Мюллера. Мы с ним старые знакомые, господин майор.

Он говорил, круглые очки его блестели, и весь он, штабной и застёгнутый, преодолевая брезгливость, подался вперёд. И в камере настала тишина.

Фельдфебель стоял спиной ко входу, неторопливо поставив чемодан на пол. Шмидт перевёл взгляд с адъютанта на фельдфебеля, и губы его расползлись в ухмылке. Наконец-то и штабному чистюле выпало понюхать крови, а заодно сесть в лужу.

— Вы что, гауптман, ослепли? — уставился на него майор с удивлением. — Он же перед вами…