Кюбельваген, наконец, подкатил к особняку и остановился у самого крыльца с парадного входа.

Вилли хотел было вылезти из авто, но сзади сидел третий человек, и рука его легла водителю на плечо. Вилли подчинился и осел обратно.

Навстречу машине уже спускался с крыльца майор Эрих Шмидт. Пассажир с переднего сиденья сам выбрался ему навстречу и, коротко козырнув, представился:

— Герр майор, я фельдфебель Мюллер.

— Наслышан, наслышан. — Шмидт закивал и, наплевав на всякую субординацию, протянул фельдфебелю руку.

Конечно, майору вермахта не положено трясти руку унтер-офицерскому чину, и Шмидт это отлично знал. Вот только теперь перед ним стоял человек, о котором он столько слышал от бывалых вояк, но которого при этом ни разу не видел. А очень хотел увидеть. Это же Мясник из Гамбурга. И майор, много лет отвоевавший, как он считал — честно, вдруг с некоторым удивлением ощутил в себе почти мальчишеское любопытство к этому загадочному человеку.

К его власти над жизнью и смертью, над болью, над молчанием и голосом.

— Прошу, фельдфебель, проходите внутрь… Вам, наверное, хочется отдохнуть с дороги? Или приступите сразу к… своему делу?

— Сразу. Не люблю откладывать дела. — Фельдфебель огляделся, задержал взгляд на часовых у входа и снова повернулся к майору. — Скажите, какого рода сведения вам нужны? Я должен максимально знать, что спрашивать.

— Извольте. Как они проходят к нам в тыл, минуя посты, караульные рубежи, свободно минуя линию боевого соприкосновения. Полковник Лангенау считает, что солдаты «Дома на костях» обладают некими особыми сведениями, позволяющими им пробираться незаметно к нам едва ли не под нос. Это основное, что нужно из него выбить… ну и выспросить всё, что он знает о самом «Доме на костях».

— Тут всё ясно. Спрошу второе: за какой срок вам нужны эти сведения?

— В каком смысле?

— Ну, должны ли вы это узнать мгновенно? Или, быть может, у нас есть час. День. — Мюллер говорил ровно, словно о погоде. — Люди ведь бывают разные. Если вы не ограничены в сроках, работать можно неспешно, и это надёжнее. Если ограничены в сроках, будем работать быстро. Но там больше риск потерять допрашиваемого. По причине непредвиденной смерти.

— Хотелось бы сегодня всё точно узнать. Чтобы быстро рассказал.

— Понял, герр майор. И последний вопрос. После того как сведения будут получены, он вам нужен живым? Если да, то целым? Насколько целым?

Шмидт не позволял себе никак показывать свой интерес в этом человеке — достаточно и того, что он встречал его, приветствовал и отвечал на вопросы. Но теперь по его лицу пробежала тень.

— Я вас не понял.

— Спрошу немного по-другому и прямо. Оставить вам его калекой или мертвецом?

Спросил это Мюллер так, будто предлагал выбрать между вырезкой и корейкой за прилавком. Шмидт помолчал.

— Как вашей душе будет угодно, — сказал он наконец. — Вернее, не вашей. Вы очень воспитаны и интеллигентны, фельдфебель Мюллер. Как будет угодно душе Мясника из Гамбурга. Ведь именно он в вас сидит… Мясник из Гамбурга. А звучит это весьма недурно.

— Вы мне льстите. — Фельдфебель чуть улыбнулся. — Прозвище это дали мне на фронте несколько лет назад, в самом начале войны.

— Но, согласитесь, оно вам нравится, — заметил майор. — Я же вижу.

— Не буду отрицать, — охотно согласился Мюллер.

Шмидт исподволь разглядывал его. Ничего страшного в фельдфебеле не было. Среднего роста, спокойный, с усталым смуглым лицом, покрытым красноватыми пятнами. Будто обычный бюргер, который никак не мог привыкнуть к вечной дороге. Пожалуй, легко было представить его коммивояжером или же хозяином пивной.

Они вошли в дом и направились к ведущей вниз лестнице. Третий человек, в форме рядового, остался в машине вместе с водителем. Фельдфебель, уходя, бросил ему через плечо короткое приказание, и тот кивнул.

— Должен вас предупредить, — сказал Эрих Шмидт на ходу. — Объект, с которым вам предстоит работать, очень опасен. И хитёр. Буквально вчера он устроил побег. Их было двое, но придумал всё он, я в этом уверен. Они вырвались из камеры, в итоге убили пятерых солдат и ранили ещё троих. Сокамерник его погиб при побеге, а этот жив. И молчит. Молчит, несмотря на побои. Вся надежда на вас, фельдфебель, но повторяю: это очень опасный человек. Хоть и выглядит молодо.

— Молодо? Подросток?

— Нет. Молодой мужчина. Крепкий.

— Жаль, — тихо проговорил Мюллер, словно перед его носом закрывался желанный магазин. — Подростков у меня ещё не было.

Шмидт покосился на него и промолчал.

Спустились в цоколь. Пол здесь был гулкий, холодный. Цоколь не отапливали, дрова берегли для верхних комнат, а для пленников, которых тут держали, никто не собирался стараться. У одной из дверей, обитой железом, стояли сразу двое часовых, и Шмидт кивнул на эту дверь:

— Мы пришли.

— Хорошая температура здесь у вас, — поежился фельдфебель, потянув носом. — Для работы самая подходящая. И для сохранности тела подходящая.

— Тела? — переспросил Шмидт.

— Когда я закончу, вы же не собираетесь закапывать его сразу. Неужели не подумали? Тело надо выставить, герр майор, на общее обозрение. — Мюллер посмотрел на него с лёгким удивлением. — Как вы вообще работаете здесь с местным населением? Устрашение, демонстрация силы. Вы читали приказ фон Рейхенау о поведении войск на Востоке? А памятку по устрашению населения на занятых территориях, которую рассылали вслед за ним?

Шмидт неопределённо повёл плечом, и фельдфебель принялся излагать.

— Пункт первый: всякое сопротивление подавляется немедленно и несоразмерно, чтобы у населения не возникло и мысли о его повторении. Пункт второй: казни за помощь партизанам и диверсантам предписывается производить публично, при согнанных жителях, тела не убирать трое суток, а объявление о причине казни вывешивать на русском языке. Пункт третий: за каждого убитого немецкого солдата отвечает община, из которой берутся заложники, и число их устанавливает командование. Пункт четвёртый: жалость к населению есть слабость, которая оплачивается немецкой кровью.

— Да, да… — заверил Шмидт, — я где-то это слышал…

— Цель у всего этого одна, — заключил Мюллер. — Подавить мысль о сопротивлении прежде, чем она родится. И это не жестокость, как может показаться, господин майор. Это настоящая экономия немецкой крови.

— Я боевой офицер, фельдфебель. — Шмидт заговорил чуть резче. — Моё место на передовой. Полковник Лангенау поручил мне некоторые административные обязанности, вот и всё.

— Понимаю. Вы не любите бумаг. Вам бы в атаку.

— Совершенно верно.

— Тогда послушайте, что я скажу вам, раз уж эти обязанности пока что на вас. Тело не закапывайте и не выбрасывайте. Я сделаю его таким, чтобы его можно будет выставить на обозрение, словно на ярмарке куклу, и поверьте, это подействует лучше любых угроз и объявлений.

— Приму к сведению, — сухо сказал майор, а потом повернулся к конвойным и приказал: — Открыть дверь.

Один часовой загремел ключом в замке. Второй отступил на несколько шагов и вскинул карабин, разрывая дистанцию между дверью и своим оружием. Шмидт положил руку на кобуру и расстегнул клапан. Мюллер прищелкнул языком, подметив всё это. Боялись они пленного. Значит, будет интересно.

Дверь распахнулась. Майор шагнул было к порогу, но фельдфебель придержал его за локоть.

— А вы куда?

— Как это куда? На допрос.

— Извините, господин майор. Я работаю один.

— Как вы можете один? — Шмидт начал раздражаться. — Этот задержанный под моей ответственностью, и я…

— Нет-нет, герр гауптман. Так будет лучше. — Мюллер говорил теперь слишком спокойно, как с ребенком, терпеливо. — Лучше и надежнее. Психологически, конечно. Когда в камере есть кто-то, кроме меня, пленный ищет в нём поддержки и держится дольше. А когда мы вдвоём, он понимает, что никого больше нет. Только он и тот, кого называют Мясником. Вам ведь нужен результат сегодня? Ну, вот вы и получите, изложу в подробностях в рапорте. Переводчик мне тоже не нужен.

— Но… я не знаю… — Майор подбирал слова.

— Доверьтесь мне, герр майор. У меня большой опыт в таких делах. И всегда лучше, когда можно всё организовать по старым проверенным правилам. Не так ли?

— Хорошо… Как скажете… но я буду за дверью. Если что.

— Как вам угодно.

Мюллер кивнул, подтянул к груди свой потертый кожаный чемодан и вошёл. Дверь за ним закрылась.

В камере он поставил чемодан на пол, расстегнул его и достал большой электрический фонарь на батарейках. Включил его и поставил на пол, так что свет лёг на сырые стены.

В углу, на соломе, сидел русский пленный. Голова его была опущена, руки связаны перед собой, а на лице и на гимнастерке засохла кровь.

— Ну что же ты не встречаешь меня, друг мой? — сказал вошедший по-русски, с сильным акцентом.

Ванька вскинулся. Голос этот он знал.

Он вглядывался, щурясь на свет, потом подался на коленях вперёд, ближе к фонарю, и лицо его переменилось.

— Ты⁈ — выдохнул он. — Якорь мне в глотку… Ты⁈ Как ты сюда проник? Надеюсь, ты не узник, как и я?

— Нет, Иван. — Человек в форме фельдфебеля приложил палец к губам. — Я пришёл тебя спасти.

* * *

План по спасению Ваньки был рискованным с самого начала, но другого у меня не было. За то время, что я ходил по Сталинграду, диверсионная группа дома Потапова, в ходе вылазок частенько ликвидировавшая немцев, накопила немало трофеев — и это были не только немецкое оружие и боеприпасы. Одежда с убитых тоже шла в дело. Шинели стелили на нары и вешали на оконные проёмы, чтобы не задувало, потому что холода уже подступали, а стёкол в доме не осталось ни одного. Шло в дело и то, что можно было носить незаметно, под своей формой. Вязаные фуфайки да шарфы, перчатки и тёплые носки, а бывало, и фланелевые рубахи. Больше всего ценились немецкие сапоги из добротной крепкой кожи. Правда, тёплых вещей у убитых находилось немного, по пальцам счесть. Зимнее обмундирование до немецкой передовой пока не доходило, и вряд ли дойдет, и вязаные вещи попадались редко, а были они по большей части домашние, присланные из Германии матерями и жёнами.

Несколько комплектов немецкой формы попались в идеальном состоянии: без пулевых дыр, без порезов от финки Лешего, без пятен крови. Эти комплекты Пьетро Морелли тщательно отобрал и вычистил, разобрал по размерам и сложил в ящики. А ящики назвал гардеробом Лупо Маннаро.

Никто из бойцов не понял, что это за зверь такой. Пьетро объяснил, что есть такие существа в итальянских сказках, лупо маннаро, оборотни. Днём человек как человек, а ночью совсем другой, и встречи с ним лучше не искать. Коровин перекрестился, Леший крякнул, что итальянцу с такими сказками надо в цирк. В сказки, понятно, никто не верил, но ящик так и прозвали: гардероб оборотней.

— Придёт час, товарищи, и гардероб нам пригодится, — приговаривал Пьетро на ломаном и одновременно чрезмерно старательном русском и поднимал палец. — Врага не всегда бьют в лоб. Иногда его надо бить скрытно, в его же обличье. Аванти, пополо!

«Аванти, пополо», то есть «вперёд, народ», было его любимым выражением. Это слова из припева песни, которую его товарищи пели в Турине на свой страх и риск. Ванька, пока был еще в доме, дразнил его «аванпополом», а Пьетро только улыбался.

И вот час гардероба пришёл.

Вот так просто ворваться в дом Лангенау или взять его нахрапом было нельзя. Значит, надо было проникнуть в него через немцев, перехватить связного или офицера, что едет в штаб, и войти под его прикрытием, а там — там уж как пойдёт. Для этого требовалась засада, и засаду я задумал тоже наглую. Решили нападать не в развалинах, а на самом виду, на дороге.

Я рассчитывал управиться за день, ведь ночью по этой дороге никто не ездил, и засаду выставили на рассвете, обрядившись в немецкий гардеробчик. Если бы нас взяли в этой форме, про лагерь для военнопленных можно было даже и не думать. И это понимал каждый.

Переодевались мы до вылазки в подвале, при свете карбидной лампы, и весь гардероб лупо маннаро пошёл в ход. Пьетро выдавал каждому его комплект, как каптенармус, и осматривал каждого, будто перед смотром, и оторванную пуговицу заставил пришить. Когда дошло до Лешего, Пьетро долго глядел ему в лицо, потом вздохнул и сказал одно слово:

— Повязка.

— Чего? — насторожился Леший.

— Замотаем тебе бинтами половину лица, — пояснил я. — Через челюсть и висок. Осколком, вроде как, посекло.

— Это с какой стати?

— Лицо у тебя слишком… русское.

Алия забинтовала Лешего, а он сидел, скрипел зубами и всё ругался сквозь бинт, что вот, мол, рожей он не вышел. Когда она закончила, из-под повязки торчали злой глаз да половина небритой скулы, и даже Коровин, посмотрев, одобрил. Уже не похоже на Рязань.

Решено было найти и занять пост на дороге к штабному району, примерно в километре от особняка Лангенау.

Вышли затемно, через трубу. Отыскали подходящий шлагбаум с мешком-противовесом, рядом ещё торчала полусгоревшая будка из досок, развалины примыкали впритык — не объедешь, подходящее место. Караул из полевой жандармерии — унтер и двое солдат. Расчёт самого поста сняли до рассвета и без единого выстрела. Леший с Пьетро подобрались к будке с тыла и сделали всё ножами, а тела мы оттащили в развалины за дорогой. Бляха на цепи и форма унтера достались Пьетро с плеча жандарма, остальным хватило гардеробчика лупо. Когда небо над развалинами начало сереть, у шлагбаума уже стоял новый расчёт.

В развалинах по обе стороны дороги залегли наши снайперы. Алие я отдал левую сторону и сторону водителя всякой приближающейся машины, что встанет у шлагбаума. Гришке досталась правая сторона и, соответственно, пассажиры. Саян с трёхлинейкой, по-прежнему без всякой оптики, лёг дальше всех, на подъёме, и держал дорогу за нашими спинами. Если бы к посту подошла вторая машина, он должен был встретить её первым. Каждый держал свой сектор, и любого, кто вздумал бы у шлагбаума схватиться за оружие, три снайперских пули вмиг бы утихомирили.

Основная же роль досталась Пьетро. В форме унтер-офицера полевой жандармерии, с бляхой на цепи, он должен был останавливать машины, проверять документы и разговаривать, а главное, приглядываться: кто едет, куда и насколько этот человек нам подходит.

Рядовых изображали я и Леший с замотанной головой. По-немецки он, конечно, ни в зуб ногой. Расчёт на то, что раненый солдат имеет право молчать или, на худой конец, мычать. Сам я по-немецки уже кое-что понимал и пару команд выговаривал сносно, чтобы хоть издали сойти за своего. На разговор меня бы не хватило.

Первую машину, грузовик со снарядными ящиками, Пьетро проверил и пропустил. Двое солдат в кабине, один в кузове, маршрут к позициям. Такая машина нам ничего не давала, и шум из-за неё поднимать не стоило. Грузовик ушёл, водитель его на прощание помахал Пьетро рукой, и Леший под бинтами выругался и плюнул вслед. Вторым же подкатил кюбельваген.

За рулём сидел бледный и хмурый молодой рядовой, а рядом с ним фельдфебель с кожаным чемоданом в ногах.

И Пьетро начал.

За время пребывания в Доме Потапова он изрядно подтянул свой немецкий. Его постоянно привлекали, как переводчика в штабе полка. Итальянец, после допросов, просил дать ему возможности дополнительно «пообщаться» с пленными, улучшая свое произношения и искореняя акцент. И последний допрашиваемый «язык» заверил, что южного акцента у Пьетро почти нет. И теперь наш интернациональный друг остановил кюбельваген.

Такой бдительности, такого занудства, такой трепетности к пропускному режиму я не видел ни у одного немца. Задача у него была непростая: разговорить визитеров, но не вызвать подозрений. Он не повышал голоса и не отступал ни на шаг, и я видел, как Леший за его спиной начинает тихо звереть: рука урки сама ползла к финке, и по тому его глазу, что выглядывал из бинтов, было ясно, что он охотно уработал бы обоих прямо сейчас — и водителя, и фельдфебеля — лишь бы закончить этот спектакль.

Но занудство и буквоедство Пьетро сработало.

Мы узнали, кто перед нами. Фельдфебель Мюллер из тайной полевой полиции. Мясник из Гамбурга, как он сам нам и представился, вспылив. И ехал этот человек с чемоданом пыточных инструментов в штаб Лангенау, а зачем он туда едет и к кому, было ясно без вопросов. Когда Пьетро своими вопросами вывел его из себя окончательно, я подал знак своим: всё, товарищи, с этими двумя можно заканчивать.

Леший уже заходил ему за спину с финкой. Я успел первым. Шагнул быстрее, сбросил с плеча карабин и шарахнул прикладом по голове. Мюллер обмяк и рухнул лицом в землю.

— Что за лажа, Скрипач? — прошипел Леший. — Я его сам хотел на перо посадить.

— Перо отменяется. Нам нужна его форма.

— Форма?

— Никаких заложников мы брать не будем. Мы сами изобразим Мясника. — Я поправился: — Не мы, а Пьетро.

Пьетро тем временем уже занимался водителем: выволок его из машины на землю, придавил сапогом и обыскал, быстро, а перед этим для острастки ткнул пару раз стволом автомата под рёбра. Делал он это привычно, обыскивать лежащих врагов ему приходилось много раз, только прежние не дышали, а этот был пока живой

— Друг мой, — сказал я ему, когда он закончил с шофером. — Ты понимаешь, что тебе предстоит? Изображать этого… — я кивнул на распластанного Мюллера, в это время тщетно пытаясь отыскать слово, которое было бы ему понятно. — Садиста, палача… Сумеешь?

Пьетро был серьёзен как никогда.

— Ради товарища Ивана я пойду на любой риск. Я обязан ему жизнью.

— Добро. Рисковать будем с умом, — сказал я. — Проникнуть мало. Надо ещё выйти. Но у меня есть мысль, как это сделать.

— А если его там знают в лицо? — Пьетро кивнул на Мюллера.

— А это спросим у того, кто знает.

И водитель, стуча зубами, выложил нам всё. В дом Лангенау этого Мюллера вызвали впервые, прежде он тут не бывал, а сам Вилли возил его третий день по поручению комендатуры. Говорит ли Мюллер по-русски? Говорит, и говорит как русский немец. Пьетро тем временем перебирал бумаги из планшета. Предписание «прибыть в распоряжение штурмовой группы» без единой отметки о прежних визитах, солдатская книжка. Бумаги сходились с рассказом Вилли слово в слово. Знали здесь Мясника, но только по имени и по его славе. В лицо его в этом командном пункте не должен никто опознать.

Я подошёл к водителю. Тот так и стоял на коленях, где его оставил Пьетро, и, едва моя рука легла ему на плечо, осел под ней еще больше и замотал головой. Потом полез в нагрудный карман, вытащил фотографию и стал тыкать ею мне чуть не в нос, бормоча одно и то же слово. Там была какая-то женщина — то ли мать, то ли жена. Я не разглядел, да и не пытался.

— Говорит, мать, — перевёл Пьетро, не дожидаясь вопроса. — Говорит, он у неё один.

Я всё же мельком посмотрел на фото. Наверное, у Мюллера тоже была мать. Может даже быть, что её фото он возил с собой. Но стоило бы из-за этого жалеть мучителя?

Этот же малый сидел за баранкой, так что…

— Переведи ему, — сказал я Пьетро, кивнув на Вилли. — Хочет жить, пусть помогает. Водителя в штабе знают в лицо, а Мясника вряд ли кто-то там видел. Он нас повезёт.

Пьетро перевёл, и Вилли закивал. Я смотрел на него и понимал, что вот он, самый ненадёжный узел всего плана. А заменить его мы не могли.

— И вот ещё что, Петруха. — Я отвёл Пьетро в сторону. — Самое главное. Ты должен убедить их, что с Ванькой ты работаешь один. Наедине. Иначе ничего не выйдет. Как ты это сделаешь, придумай сам, ты у нас артист. Обыщут тебя там или нет, я не знаю, не в курсе их порядков. Так что, если оружие у тебя заберут у входа, должно остаться хоть что-нибудь.

— Останется. — Пьетро вытащил из-за пазухи маленький пистолет, трофейный «вальтер», плоский и короткий. — И нож припрячу.

Он сунул пистолет за голенище и потопал ногой, проверяя:

— Не видно?

— Все хорошо.

Когда снимали форму с Мюллера, он вдруг очнулся. И первым, что увидел, была финка Лешего в нескольких сантиметрах от лица. Дальше произошло то, чего я, признаться, не ждал от человека при его ремесле. Мясник из Гамбурга заскулил. Он хныкал и хрюкал разбитым носом, сучил ногами и что-то частил по-немецки, и Пьетро, не отрываясь от пуговиц, перевёл с презрением: просит, мол, не убивать, обещает всё рассказать и помогать. Леший, не меняясь в лице, пнул его сапогом в челюсть, и скулёж перешёл в мычание. Стащили мы с него всё, до нательного белья, и скоро он лежал на дороге белый, дрожащий, и всё пытался прикрыть руками живот, будто ждал ножа именно туда.

— Кончу по-тихому, — сказал Леший, глядя на него сверху. — Только не тут. Крови на дороге быть не должно, следующая машина-то не слепая. Утащу его к тем троим.

Он кивнул на развалины за дорогой. Там лежали унтер и двое солдат полевой жандармерии, расчёт этого самого поста, снятый нами накануне ночью. Леший ухватил Мюллера за волосы, поднял, как мешок, и поволок туда.

Пока его не было, Пьетро быстренько переоделся, и теперь посреди дороги стоял фельдфебель, прикомандированный к тайной полевой полиции, с ленточками в петлице и кожаным чемоданом у ног.

— Ну вылитый фриц, — кивнул я. — Чем не Мясник из Гамбурга.

Леший вернулся минут через десять, вытирая финку о тряпицу.

— Добил? — спросил я.

— Почти… — он спрятал финку за голенище. — Помрёт скоро. И смерть у него будет непростая.

— Ты что, оставил его живым?

— Сотню порезов нанёс. Неглубоких. Он теперь кровью изойдёт, а кричать не сможет, я позаботился.

— А если не изойдёт? — уточнил я.

— Тогда ему же хуже. — Леший посмотрел на меня спокойными глазами. — Будет его бросать то в жар, то в холод, а потом всё равно сгниёт заживо, среди тех же трупов. Нож я макал в сталинградскую кровь.

— Какую?

— Трупную…

Я помолчал, потому что жестоко это было, что говорить. Только жалости к Мяснику во мне не было ни капли.

— Заслужил, — сказал Леший, будто прочёл это по моему лицу. — Эта паскуда заслужила больше. Куда больше, Скрипач. Столько мук у меня для него не нашлось.

Я только только кивнул, потому что возразить было нечего, да и не надо было.

А потом поправил каску, сел на заднее сиденье кюбельвагена и упёр ствол парабеллума в спинку водительского сиденья, ровно туда, где был позвоночник Вилли. Шофер это почувствовал и глотнул воздуху. Пьетро занял место рядом с ним, поставил чемодан в ноги и поглядел на меня через плечо. Лицо у него было на удивление спокойное, даже чуть скучающее, будто у человека, который едет на привычную работу.

— Аванти, пополо, — сказал он одними губами.

Шлагбаум подняли. Вилли вёл машину, вцепившись в руль, и на каждом ухабе я чувствовал, как каменеет его спина. Миновали первый поворот, потом второй. У ворот штабного двора часовой поднял руку, глянул на Пьетро, на бляху, на водителя и махнул: проезжай. Вилли сглотнул. Я вдавил ствол сильнее, чтобы, чтобы даже не думал никого на помощь позвать.

Впереди показалось крыльцо, там уже стоял коренастый майор с перебитым носом и обветренным лицом. Кюбельваген подкатил к особняку и остановился.