Но на оскорбления гауптман не отреагировал, только поправил очки над рукой с платком.
— Это не Мюллер, — проговорил Крюгер и кивнул на человека у чемодана. — Это не он.
Ухмылка сползла с лица Шмидта. Рука его легла на кобуру, но расстегнуть клапан он не спешил, ведь сказанное было слишком дико, чтобы поверить сразу.
— Похоже, старый друг вас не узнаёт, фельдфебель, — растерянно сказал майор. — Или вы так изменились за десять лет? Что здесь, черт возьми, происходит?
Человек у чемодана медленно повернулся. Он улыбался, и правая рука его была опущена вдоль бедра, за складку галифе.
— А мы разве знакомы, гауптман? — спросил он, разглядывая Крюгера с делано вежливым любопытством. — Вас я точно вижу впервые.
— Вот именно! — Голос Крюгера вдруг сорвался на высокую ноту, всегда флегматичный адъютант вдруг вышел из себя. Потому что всё понял, и ужас объял его. — Впервые! А вот с Гансом Мюллером мы…
Договорить он не успел.
Грянул выстрел. Гауптмана Отто Крюгера согнуло, и он сполз по стене, оставив на каменной кладке несколько волокон шерсти от своего добротного кителя. Во лбу, над самой дужкой его съехавших идеально чистых очков, чернело пулевое отверстие.
Маленький вальтер в руке Пьетро ещё дымился, а Шмидт уже рвал из кобуры свой парабеллум. Он успел выдернуть его, успел уже и вскинуть…
И тут поднялся труп.
Мёртвый русский, лежавший в крови у стены, взвился с пола одним движением, и надрезанные путы слетели с его запястий. Кулак ударил Шмидта сбоку, в ухо, и удар был такой, что майору почудилось, будто он разом оглох на всю правую сторону. Пол качнулся и прыгнул навстречу. Шмидт упал, ещё силясь довернуть ствол и нажать на спуск, но русский всем весом придавил его руку к каменному полу, и в запястье что-то хрустнуло. Пальцы разжались сами, а один из них, неловко завернувшийся за спусковую скобу, хрустнул. Руку пронзило адской болью.
Оживший выдернул из пальцев Шмидта парабеллум, поднялся и направил ствол Шмидту же в лицо.
И в камере повисла тишина. Только под стеной что-то зашуршало — это упала рука у съёжившегося мертвого Крюгера в круглых очках, на лице которого теперь навсегда застыло вежливое недоумение.
После выстрела где-то наверху хлопнула дверь, и по лестнице загремели сапоги.
Двое караульных с первого этажа неслись на звук, на ходу сдёргивая карабины. Дверь камеры была приоткрыта, и первый с разгона распахнул её настежь.
От порога открывалась ясная картина. На полу, раскинувшись, лежал пленный русский: голова его была в крови, и кровь, свежая, обильно растекалась по соломе. Над ним, с парабеллумом в опущенной руке, стоял майор Шмидт. Лицо у майора было серое и будто застывшее, словно ему самому тяжело далось то, что он сделал, этот выстрел в упор.
— Господин майор! — выдохнул первый караульный. — Что случилось? Мы слышали выстрел!
— Ничего не случилось. — Голос Шмидта звучал раздраженно. — Это стрелял я. Добил пленного. На всякий случай. Передайте там, что всё в порядке. И санитар для освидетельствования больше не нужен. После моего выстрела этот русский совершенно точно мертв.
Второй караульный вытянул шею, вглядываясь в тело, и переступил с ноги на ногу.
— Господин майор, точно не нужна помощь? Может…
— Вы что, не поняли⁈ Болваны! — рявкнул Шмидт так, что оба вздрогнули. — Всё в порядке! Проваливайте и займитесь службой!
Караульных как ветром сдуло. Сапоги их простучали вверх по лестнице, хлопнула дверь, и цоколь снова затих.
И тогда из-за распахнутой двери, из мёртвой зоны, которую она прикрывала, выступил Морелли в форме фельдфебеля. Всё это время он стоял там с маленьким вальтером в руке, и ствол смотрел Шмидту точно в висок всё то время, пока он разговаривал.
— Отлично, майор, — сказал Пьетро Морелли. — Вы всё сказали правильно.
А «убитый» русский сел, потрогал ладонью липкую голову и скривился.
— Опять кровью вымазали, — проворчал Ванька, поднимаясь. — Как же мне надоело в чужой крови пурхаться. Второй раз за утро покойника изображаю, никакого здоровья не хватит на холодном полу почки отлеживать.
— Вы безумцы, — процедил Шмидт. — Вы воюете не по правилам.
— Однако вы молодец, майор. Вы любите жизнь, и это разумно. А теперь отдайте пистолет. — Он протянул ладонь. — Он разряжен и вам не поможет, вы же видели, как я вынул магазин.
Шмидт опустил глаза на парабеллум, будто впервые его увидел, и молча отдал. Морелли перебросил пистолет Ваньке, следом полетел магазин, и Ванька в три движения снарядил оружие и передёрнул затвор. Теперь рабочих стволов снова стало два.
— Уходим! — сказал Ванька.
— Ты должен одеться как труп, — вдруг высказал Морелли.
— Шо?..
После кратких пояснений с мёртвого Крюгера сняли форму: пробит был лоб гауптмана, и мундир остался без дыр и почти без крови. Ванька переоделся, и, хотя мундир субтильного гауптмана заметно жал ему в плечах, выбирать им тут не приходилось. Кровь с лица он оттёр полой, фуражку надвинул на самые брови, а круглые очки Крюгера отшвырнул, в этих стёклах ему всё казалось до того мутным, даже ступеней под ногами будет не различить. Самого Крюгера обрядили в Ванькины лохмотья и уложили лицом вниз, в кровь, на место «застреленного русского». Морелли подхватил чемодан, ведь Мясник, выходящий без своего инструмента, вызвал бы вопросы.
— Вы же понимаете, что вам отсюда не выйти, — просипел Шмидт, глядя на эти приготовления. — Дом полон солдат. Сдайтесь, и я обещаю вам…
— А вы самонадеянны, майор. — Морелли даже не обернулся. — Мы и не собираемся выходить одни. Нас выведете вы.
— Я⁈
— Вы.
— Ни за что. Содействие…
— Жаль. Тогда вы нам не нужны. — Морелли вздохнул и вытащил из кармана маленький нож. Клинок у него был короткий, меньше ладони. — Видите, какой короткий. И резать людей я толком не умею, я-то ведь рабочий, а не мясник. Так что убивать я вас буду долго и неумело, майор. К сожалению. Я не садист, но таковы обстоятельства.
Он шагнул ближе, держа пистолет у бедра, и приставил остриё к горлу Шмидта, к самой жиле.
— Хотя, — задумчиво добавил он, — если разрезать сонную артерию, вы истечёте кровью быстро. Пожалуй, начнём с неё.
И надавил. Остриё притопилось в коже, и по шее майора сползла первая тёмная струйка. На лбу Шмидта выступала испарина, лицо пошло краснотой, и выдержки его хватило ещё на два вдоха.
— Хватит! — выдавил он. — Хорошо. Я выведу вас. Чёрный ход, в торцевой части здания, там можно выйти незаметно. Я проведу. Но вы должны пообещать, что отпустите меня.
— Обещаю. Слово коммуниста, — невозмутимо сказал Морелли и убрал нож.
Ванька, слушавший эту немецкую речь без всякого понимания, дёрнул Пьетро за рукав:
— Чего он лопочет?
— Жить хочет. Просит отпустить его, когда выйдем.
— И чего, отпустим?
— Друг мой. — Морелли поднял бровь. — Мы ещё сами живыми не ушли, а ты уже спрашиваешь про судьбу фашиста. Решим после. Но я дал слово отпустить его. А живым или мертвым — про это речи не было.
Все втроём они вышли из камеры. Впереди поставили Шмидта, и Морелли пристроился к нему вплотную, сунув руку с вальтером в карман кителя.
— Без глупостей, майор, — шепнул он в спину. — Пистолет у меня в кармане, и ствол смотрит вам в спину, в поясницу. Выстрел в почку очень болезненный, а в Сталинграде с такой раной не выжить.
Майор поёжился, будто пуля уже пробила его плоть, и повёл их коридором. Ванька в форме Крюгера шёл замыкающим, ещё ниже надвинув фуражку на глаза.
Поднялись на первый этаж, свернули, и потянулся новый коридор. Шмидт уверенно забирал вглубь здания, к задней его части, и с каждым шагом плечи майора понемногу расправлялись.
И тут Морелли придержал его за локоть.
— Стоп… Не сюда, майор, — тихо сказал он. — Мы пойдём через парадный вход.
— Но чёрный ход надежнее…
— А вы слишком охотно нас туда ведёте. — Голос Морелли был всё так же ровен. — Разворачивайтесь. Парадный. И молчать.
Шмидт скис на глазах. Его расчет был на то, что с раннего утра на внутреннем дворе стояло очередное прибывшее маршевое пополнение, полсотни солдат с унтерами ждали распределения по подразделениям, и туда, в это скопление, он и вёл беглецов, как ведут волка на флажки во время облавы. Теперь план его рухнул.
Группа развернулась, трое в немецкой форме пошли к парадному. У высоких дверей двое часовых вытянулись, пропуская начальство: майор, гауптман и фельдфебель с чемоданом. Необычная тройка вышла на крыльцо.
А наверху, в кабинете, полковник Лангенау пил коньяк. Глушил торопливыми, большими глотками вновь накатившую тревогу.
Пил, не чувствуя вкуса выдержанного напитка, барабанил пальцами по столу и ждал. Допрос внизу шёл уже давно, куда дольше, чем он рассчитывал, и нетерпение полковника росло с каждым глотком.
— Крюгер, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Спуститесь вниз, узнайте, скоро ли он закончит.
Ответа из угла не последовало.
Лангенау обернулся. Маленький стол у стены пустовал. Только теперь полковник вспомнил, что сам же отпустил адъютанта вниз, и с тех пор прошло немало времени. Он привык к Крюгеру, как привыкают к мебели, к любимому креслу или даже к тому, в каком месте на лампе торчит кнопка, выключатель. Рука сама тянется, и это удобство не замечаешь, пока всё на месте. А сейчас место пустовало, и от этой пустоты полковнику сделалось не по себе. Н что его встревожило, он объяснить бы не смог.
Наверное, сказал себе оберст, он просто захлёбывался тревогой, казалось, исходившей здесь, будто бесшумная радиоволна, из каждого кирпича, а может, коньяк шумел в голове. Он подошёл к окну и отдёрнул брезент, чтобы проверить улицу.
В это время в дверь постучали.
— Войдите! — раздражённо бросил Лангенау.
Дверь отворилась осторожно, и в кабинет бочком вошёл рядовой. Долговязый и сутулый, со смущённым лицом.
— Герр оберст, — начал он, сразу же вытянувшись. — Я заметил одну странную вещь и хочу доложить. Срочно.
— Опять вы… — Полковник поморщился. Этого нескладного солдата из комендантской команды он уже видел сегодня во дворе. — В чём дело?
— Я насчёт Мясника из Гамбурга.
— Называйте людей по званию, как положено. Дальше.
— Да, насчёт фельдфебеля Мюллера, простите. Простите, герр оберст. — Солдат замялся, глотая слова. — Просто я подумал… Я не знаю, стоит ли…
— У меня мало времени! — Раздражение Лангенау росло с каждой секундой, а рядовой всё топтался у двери и мялся. — Говорите или убирайтесь!
— Сегодня утром, при машине фельдфебеля, я встретил своего одноклассника. Мы с ним из одной гимназии, из Ростока. Хельмут. Я вам докладывал, вернее, караульным…
— И как это касается меня?
— Никак, герр оберст. То есть… — Рядовой набрал воздуху, как перед нырком в воду. — Хельмут мне кое-что рассказал. Про фельдфебеля Мюллера. Это, конечно, бред, вы можете не верить, я и сам не поверил. Но на всякий случай я обязан доложить. Хотя, простите, наверное, я себе лишнего надумал. Может, я пойду?
И этот до крайности раздражающий человек всей своей длинной фигурой действительно уже развернулся к двери, хотя его никто не отпускал.
Совсем распустились, злобно подумал про себя полковник.
— Стоять! — рявкнул Лангенау. — Договаривайте, раз начали!
— Хельмут сказал… — Солдат сглотнул и, наконец, одним махом выпалил: — Он пытался меня завербовать. Он сказал, что фельдфебель Мюллер работает на русских. Что его завербовала русская разведка и он выполняет здесь их особое поручение. И что мне тоже стоит подумать, пока не поздно. Меня пытались сманить…
— Что⁈ — Полковник задохнулся. — Что за бред вы несёте⁈ Вы себя хотя бы слышите?
— Так точно, герр оберст, слышу. — Рядовой покаянно опустил голову. — Хельмут всегда был шутником, ещё в гимназии. Наверное, он опять надо мной издевался. Но я решил, что доложить обязан. На всякий случай. А вдруг… Простите. Лучше я пойду.
Но так и остался маячить на пороге.
— Немыслимо. — Лангенау сжал переносицу двумя пальцами. — Из-за такого вздора вы отняли у меня время… Вон отсю…
Договорить он не успел.
За окном ударили выстрелы.
Лангенау развернулся к подоконнику. Внизу, у самого крыльца, лежали оба часовых, на ступенях раскинулся кто-то в майорском кителе — оберст дернулся вперёд, не веря своим глазам.
Это же… Шмидт.
А к кюбельвагену бежали двое: фельдфебель с чемоданом и гауптман, на котором полковник с оторопью узнал форму своего адъютанта с пятнами от чернил и мела. Он хотел было заорать прямо из окна, чтобы Крюгер немедленно возвращался на рабочее место.
Но тут гауптман на бегу обернулся, и под фуражкой Крюгера мелькнуло непохожее на бледного Отто, совсем чужое лицо.
— Диверсанты! — Полковник грохнул кулаком по подоконнику и тут же отстранился вглубь помещения, потому что там, внизу, выскочившие солдаты стали вдруг падать, как подкошенные. А выстрелы докатывались издали. Будто стрелял снайпер. Или снайперы.
— Тревога! Задержать! — скомандовал полковник Фогелю.
Рядовой сорвался с места и затопал вниз по лестнице, и топал он так тяжело и неуклюже, что у Лангенау от злости свело скулы. Полковник выхватил пистолет и кинулся следом, обгоняя этого увальня на площадке, но, ещё сбегая по ступеням, уже понимал, что поздно. Мотор во дворе взревел и стал удаляться.
Я сидел в кюбельвагене и ждал. Ну… где же вы, братцы?..
И тут парадная дверь распахнулась.
Твою же налево! Живой! Первым с крыльца шагнул не Пьетро, а Ванька. Целый, в немецкой форме с гауптманскими погонами, лицо осунувшееся, видно, что наспех отмытое, в бледных разводах. Следом шёл давешний майор, тот самый, что встречал нас у крыльца — Шмидт, кажется — только уже с перебитым носом. А вплотную за майором двигался Морелли, и карман его кителя красноречиво оттопыривался тому в спину.
Взяли, значит, ещё заложника. Молодцы, ребятки. Ну, теперь последний рывок.
Всё это я проговорил про себя, а сам лениво, как заскучавший на солнце служака, повернулся на сиденье и положил руку на автомат.
У крыльца, по обе стороны, стояли двое караульных. И Шмидт, поравнявшись с ними, вдруг рванулся.
— Диверсанты! — заорал он, толкнув Морелли плечом. — Трево…
Только Морелли был готов. Его качнуло, но с ног не сбило, и выстрел ударил прямо сквозь карман: майора крутнуло и бросило на ступени. Караульные ещё вскидывали карабины, когда я полоснул по ним очередью через борт, а Ванька, оказавшийся рядом, впечатал пятерней ближнего головой в стену. Второго снесло моей очередью.
Шмидт на ступенях зашевелился, приподнялся на локте, открыл рот. Ванька, пробегая, опустил парабеллум и выстрелил ему в висок. Почти не целясь, продырявил ему череп.
— Сдохни! — выдохнул он.
Краем глаза в верхнем окне я поймал сухую прямую фигуру: Лангенау смотрел на нас сверху, вцепившись в подоконник. Смотрел, отскочил и уже орал что-то в глубину кабинета.
— Лос! Шнель! (Давай! Быстро!) — рявкнул я, хлопнул Вилли по плечу и поддёрнул его за проволочку, нагоняя страху. — Фарен! (Гони!)
Вилли, ни жив ни мёртв, дал по газам так, что кюбельваген дернулся вперед, будто застоявшийся конь, и рванул со двора, а Ванька с Морелли ввалились в него уже на ходу.
Из здания за нашими спинами высыпали солдаты. Ударили выстрелы, пули защёлкали рядом, две или три ударили по кузову, врезались в железо со звоном.
Я обернулся, прицелился, но от тряски не мог даже примерно навести мушку. По нам же всё палили.
А потом солдаты начали падать.
Они падали один за другим, на бегу и пытаясь прицелиться, и падали от пуль, которые прилетали издалека: выстрелов с такой дистанции за общей пальбой было просто не расслышать. Упал первый, за ним второй и третий. Кто-то заорал «снайперы!», уцелевшие бросились на землю и поползли за колонны крыльца, а кто-то сиганул обратно в дверь. Никто из них так и не понял, что бьют из разбитой школы, стоящей поодаль напротив, из чёрных провалов её окон.
Я оглянулся на эту картину с заднего сиденья и мысленно снял шапку. Гришка, Алия и Саян работали чисто: за считанные секунды вымели с крыльца всех, кто выскочил на звук стрельбы, и прижали остальных к земле. Такого урона дому Лангенау давно никто не наносил.
Мы завернули за угол, и школа с её окнами скрылась из виду.
— Ура! — крикнул Ванька, оборачиваясь назад. — Чисто сработано!
Я и сам почувствовал, как рот почти против воли растягивается в улыбке. Ушли…
Только «чисто» это кончилось через минуту. Из бокового проезда, из внутреннего дворика, вырулили два мотоцикла с колясками и сели нам на хвост. С головного, из коляски, ударил закрепленный там пулемёт. Очередь прошла мимо машины: на ходу пристреляться было мудрено, и это пока спасало. Но уже вторая очередь легла ближе, крошка от камней брызнула по борту
— Быстрее! — Я бил Вилли по плечу, а сам, развернувшись, садил короткими из автомата назад. Машину швыряло на колдобинах так, что мушка плясала по всему горизонту, и попасть можно было разве что на дурака. Мотоциклы приближались. А пулеметная очередь полосовала дорогу, подбираясь к кюбельвагену.
И тут из-за обвалившейся стены, у самой дороги, поднялся человек.
Он поднялся спокойно, как хозяин этих развалин, и одну за другой, с оттяжкой, метнул в дорогу две гранаты. Первый мотоцикл чуть подбросило взрывом и перевернуло. Второй прошило осколками вместе с людьми, а руль у него вывернуло до отказа, так что мотоцикл закрутило волчком и с маха ударило в бетонную плиту. Третья граната уже была лишней, однако поставила точку в погоне, и стрельба сзади оборвалась.
— Есть! — гаркнул Ванька.
— Хальт, — хлопнул я Вилли по плечу, и машина встала.
К нам, перепрыгивая через кирпичи и обломки, уже бежал тот человек, что швырял гранаты. Бинтов на его голове больше не было, и «рязанская» физиономия сияла во всю ширь.
Леший запрыгнул в кюбельваген.
Лангенау сидел в кабинете мрачнее тучи, когда в дверь постучали.
Вошёл снова тот же долговязый рядовой. Встал у порога, вытянулся.
— Герр оберст. Ваш адъютант, гауптман Крюгер, мёртв. Найден в камере, переодетым в одежду пленного. Ваш заместитель, майор Шмидт, мёртв, застрелен на крыльце. Их убил фельдфебель Мюллер и те, кто был с ним.
— Я знаю, — глухо сказал Лангенау, не поднимая головы. — Я видел. — Он помолчал и вдруг вскинул на солдата тяжёлый взгляд: — Почему вы не доложили мне сразу? Сразу, как только узнали, что Мясник завербован русскими?
— Я пытался, герр оберст. — Рядовой виновато развёл руками. — Меня не пускали к вам. Я доложил старшему караула, он посмеялся. Тогда я пошёл к вам сам, без разрешения, да и то сомневался, не прав ли больше караульный, чем я. И смог тихо пробиться… Простите, что так поздно.
Лангенау долго смотрел на него. Из всего его штаба, из всех офицеров, унтеров и писарей, единственным, кто почуял неладное и попытался предупредить, оказался вот этот нескладный сутулый рядовой с глупым и честным лицом.
— Вам не за что просить прощения, — выдохнув, произнёс полковник. — Вы сделали больше, чем весь мой караул. Вы солдат, каких мало, и Германия этого не забудет. Я этого не забуду. Я представлю вас к награде… Идите.
— Служу Великой Германии! — гаркнул Рудольф, приняв строевую стойку, и чеканным шагом вышел из кабинета.
Только в коридоре он позволил себе выдохнуть.
Всё сработало так, как сказал Сотников. Ещё там, у стены, изображая приятельскую болтовню, снайпер шепнул ему, что как только начнётся заварушка, сразу иди к полковнику и доложи про Мюллера, про одноклассника и про вербовку. Донесёшь первым, и подозрений уже никогда к тебе не будет, ведь доносчик на диверсанта не может быть его сообщником. Рудольф так и сделал, и теперь Лангенау был ему благодарен и в преданности его не сомневался. А Сотников и его люди всё равно ушли.
Умный человек этот Сотников, думал Рудольф, шагая по коридору мимо часовых, которые теперь стояли на каждом углу, страшно умный человек. Хорошо, что я воюю на его стороне…
— Вырвались! — воскликнул Ванька.
— Порешили немчиков, — скалился Леший. — На ленточки пустили.
Пьетро почему-то молчал. А Морячку непременно хотелось, чтобы радовались все. Выбрались, живы!
— Эй, Петруха! — тронул его за плечо Ванька. — Ты чего там скис. Ну! Спасибо, братец! Спасибо, рожа твоя макаронная, спас ты меня. Расцеловал бы, веришь, нет… Ну шо молчишь?.. Ох… твою за ногу… Скрипач, он что? Не шевелится?