Сколько прошло, Андрюшка не понял. Кто-то тряс и тряс его за плечо, и он с трудом разлепил глаза.

Над ним, опустившись на колено, склонился дядя Лёша. Только другой дядя Лёша. Снайпер Сотников.

— Это я понял, — улыбнулся Андрюшка, еле шевеля губами. — Ты мне снишься, дядя Лёша. Ты прости меня. Я не дошёл до вашего дома. А я сказать хотел, что вот… Дядя Ваня жив… в подвале под штабом. Его завтра…

— Потом. — Голос у Сотникова почему-то сел, хотя ведь во сне так не бывает, и он легонько встряхнул мальца. — Ты не спишь, Андрюшка. И ты дошёл почти. Считай, что дошёл. А ну, снимаем всё мокрое. Живо!

* * *

Саян нёс своё ночное дежурство обстоятельно: противотанковое ружье наготове, еще под рукой лежала его обычная трёхлинейка, а у глаз бинокль — к оптике он всё же приучался, хотя прежде всё говорил, что глазом оно привычнее. Немцы вешали над городом осветительные ракеты, и в их свете Саян неспешно, сектор за сектором, осматривал теперь развалины.

— Алексей, — вдруг позвал он. — Смотри!

Я взял у него бинокль. В стороне, в белом свете догоравшей ракеты, на площадке с выбитой стеной трёхэтажки стояла маленькая фигурка и махала, махала в нашу сторону чем-то тёмным. Кепкой?

— Малец, — сказал Саян. — Картузом машет. Навстречу дому.

— Андрейка! — Я быстро опустил бинокль.

Через минуту мы с Саяном уже пробирались по подземной трубе. Куда мог идти ночью, через весь город, двенадцатилетний мальчонка, я не знал. Но одно верно: просто так Андрюшка сюда бы не пошёл.

До трёхэтажки было меньше полукилометра, а добирались мы едва ли не сорок минут. Хоть и торопились, но никуда не денешься, приходилось в некоторых местах ползти. А когда пришли, я сразу понял, что это он. Андрюшка.

Нашли мы его на полу у окна, замотанного в намокшее одеяло. Губы у мальца посинели, лицо побелело, и спал он так, что добудиться я сразу не мог, тряс его и тряс.

А потом он открыл глаза, улыбнулся и сказал, что всё это сон, да ещё бормотал какие-то извинения.

И меж всем этим выложил главное. Ванька, Морячок наш, живой!

Остальное пока не поняли, занялись самим Андрюшкой. Стащили с него задубевшую одежонку и вытерли пацана чем пришлось, что нашли в шкафу. Я снял телогрейку и замотал мальца так, что торчали только нос и ноги. Андрюшка не плакал, только стучал зубами и всё спрашивал, как же мы его нашли.

А я прижимал его к себе и думал, что спас его отцовский картуз — и что вот он отогреется у нас в доме, и я обязательно ему это скажу.

* * *

Андрюшку я ещё вносил в наш дом, а новость уже выкрикнул с порога:

— Ванька живой. В плену. Малец от него весточку донёс.

— Живой⁈ — Леший подался ко мне. — Этого быть не может. Ты чего несёшь, Скрипач? Мы же сами видали! Гранатой его!.. — Он осёкся и договорил глухо: — Мы же его там бросили.

— Оглушило его. Взяли без памяти. Живой он…

— Вызволять надо, — пробурчал Леший.

Пьетро поднялся с нар и стоял молча, а по лицу его ходили желваки. Эти двое ушли тогда от ремонтного корпуса без Ваньки, и всё это время считали его погибшим. Весь дом переполошился, услышав такое. А мы отогревали Андрюшку.

Усадили его недалеко от печурки, закутали в одеяло, и Алия понемногу, глоток за глотком, отпаивала его горячим морковным чаем. Сухая одежда нашлась в два счёта, только была она мальцу велика на несколько размеров, и рукава пришлось закатывать в четыре оборота, а на голову Коровин нахлобучил ему шапку, в которой Андрюшка утонул по самые брови, но, хотя она была очень тёплой, тут же ее снял и снова нацепил отцовский картуз. Потом его накормили кашей. Дрожь понемногу отпустила, голос окреп, и пацанёнок ожил.

Рассказывал он нам про свои злоключения. Как провалился под плиту. Как ковырял палкой кладку и думал, что за стеной скребется человек, а оттуда хлынули десятками крысы, и одна пробежала по нему, по самому лицу. Как брёл по чёрной воде среди мертвецов и как просил прощения у одного, на которого пришлось наступить, чтобы выбраться наверх.

В подвале стояла тишина. Бойцы, повидавшие многое, слушали двенадцатилетнего мальчонку и молчали.

— Ну и ночка тебе выпала, брат, — со вздохом сказал Коровин.

А потом Андрюшка еще раз пересказал то, что велел передать Рудольф, и старался вспомнить слово в слово.

Дядю Ваню, выходит, держат в цоколе под самым штабом. Бьют его крепко, а он молчит. Только майор со сломанным носом уже вызвал человека для допросов особого рода. Рудольф так и сказал: этот человек может разговорить кого угодно, и пользуется вовсе не хитростью и не уговорами.

— Он пытает люто, дядя Скрипач, — тихо договорил Андрюшка. — И ждут его скоро.

Леший выругался вполголоса. Пьетро, по глазам нашим сообразив, о чём речь, резко отвел взгляд к печке.

Андрюшку уложили на лучшие нары в гарнизоне, на те самые, Ванькины, и он уснул на полуслове, едва коснувшись головой соломенной подушки.

А я этой же ночью собрал свою группу из некоторых наших, заручившись разрешением Прохорова на вылазку.

Нас набралось шестеро в дальней тесной комнате, совещались при керосиновой лампе: Саян, Гришка, Алия, Пьетро, Леший и я. Каждого из них я позвал под его задачу, и лишних людей тут не было. Разложив на ящике карту, коротко рассказал, что придумал.

План был рискованный до грани безумия, и только эта дерзость и давала ему шанс.

— Ну, товарищи, — обвел я всех взглядом. — Вы можете отказаться, я пойму. Каждый решает сам, идти или нет. Приказа нет, только просьба.

Говорил я минут пять. Когда закончил, никто сразу не отозвался. Саян уминал табак в трубке, Гришка глядел в карту, Пьетро переспросил одну деталь, выслушал и медленно кивнул.

Первым заговорил Леший.

— Гладко базаришь, Скрипач, — хмыкнул он. — Только тут ведь как: либо пан, либо пропал. Либо все там сдохнем, либо дадим немцам просраться. — Он поднял руку, неторопливо и весомо, будто голосовал на сходке. — Я в деле. Морячок за нас остался, теперь наш черёд корешу помочь. Не скурвимся же.

— План худой. — Саян раскурил трубку, и по углу поплыл дым. — А другого нет. Пойду.

— Иван там остался, чтобы мы ушли, — проговорил Пьетро. — Теперь я обязан остаться за него, если придётся. Я, конечно, иду.

Алия спокойно смотрела мне в глаза.

— Стрелять я умею. Говори мою задачу, командир.

Я свернул карту и поглядел на часы. Было без малого три пополуночи, до рассвета оставалось несколько часов.

— Собирайтесь, — сказал я. — Выходим через двадцать минут.

* * *

— Что говорит пленный? — спросил Лангенау.

— Молчит, герр оберст.

— Молчит. — Полковник поднял глаза от бумаг. — Вы не можете разговорить задержанного, Шмидт?

Майор стоял посреди кабинета навытяжку. Сесть ему полковник не предложил, как не предлагал почти никому в последние недели. Лангенау злился на всех подряд, и доставалось первым делом его подчинённым.

— Я солдат, герр оберст, — сказал Шмидт. — Я могу бить его руками и ногами, и я бил. Но я не палач, который умеет изощренно истязать. Для того, о чём вы говорите, нужен человек другого профиля.

— Ну так бейте руками и ногами.

— Не помогает. Молчит. — Майор чуть заметно повёл плечами.

— Я уверен, что это лазутчик из «Дома на костях». И мы должны знать, как они проходят к нам в тыл. — Лангенау отбросил карандаш. — А мы не знаем.

— Скоро будем знать. — Шмидт выдержал паузу, собираясь сообщить начальнику то, что хотя бы сколько-нибудь его смягчит. — Сегодня прибывает человек, который его разговорит. Ганс Мюллер, из тайной полевой полиции.

— Мюллер? — Полковник поднял бровь.

— Тот, которого прозвали Мясником из Гамбурга. В 41-м он работал в Харькове, герр оберст, сейчас прибыл в Сталинград. Наверняка вы о нем слышали…

Лангенау помолчал и впервые за весь день перестал хмуриться. Он откинулся в кресле и поглядел на замершего майора уже почти дружелюбно.

— Превосходно. И что вы стоите, как истукан? Садитесь же, наконец. Не нервируйте меня своей выправкой.

— Слушаюсь, герр оберст.

Шмидт сел и позволил себе едва заметную улыбку. Вот, значит, как это делается. Стоило принести хорошую новость, и начальника как подменили.

— Только одна просьба, майор. — Лангенау снова стал деловит. — Проследите, чтобы этот ваш Мясник не переусердствовал в самом начале. Пленный не должен умереть сразу. Пусть сначала всё расскажет, а уж потом делайте с ним что хотите.

— Говорят, он большой специалист, — сказал Шмидт. — Его подопечные живут ровно столько, сколько он им отпустит. Он умеет работать с болью так, что человек мучается долго, а жизненно важного в нём ничего не задето. Его подопечные теряют сознание, приходят в себя и снова теряют, и так часами. Днями, если нужно. А умирают потом все, потому что… — Майор помедлил. — Потому что Ганс Мюллер, господин оберст, болен.

— Болен? Чем же?

— Одержимостью. Он одержим желанием причинять боль. Так, во всяком случае, о нём говорят.

— Это не болезнь, дорогой Эрих. Здесь, на войне с русскими, это ценное качество. Вы же знаете его послужной список. Допросы с его участием дают результат. И к тому же он говорит по-русски, а значит, нам не понадобится никакой переводчик.

— Да, он владеет несколькими языками. В этом еще одна его уникальность, — подтвердил Шмидт.

— Превосходно, — повторил Лангенау и потёр ладони. — Я чувствую, майор, скоро мы возьмём «Дом на костях».

* * *

Кюбельваген неспешно шёл по разбитым улицам. Переваливаясь через обломки и объезжая воронки, он двигался от тыловых окраин к особняку, где был расположен штаб Лангенау.

Молодой немец за рулём, рядовой по имени Вилли, всю дорогу молчал и старательно смотрел вперед. В руль он вцепился обеими руками, а лицо у него было такого нездорового цвета, что почти не отличалось от серо-зелёного сукна мундира.

— Что же вы, Вилли? Неразговорчивы сегодня! — улыбаясь, окликнул его сосед с красным одутловатым лицом и бесцветными рыбьими глазами.

Краснолицый фельдфебель Ганс Мюллер, прикомандированный к группе тайной полевой полиции, пребывал в отличном настроении. С самого утра в голове у него крутилась «Лили Марлен», которую по вечерам передавало «Радио-Белград» для немецких солдат, и теперь он негромко насвистывал знакомую мелодию, отбивая пальцами такт по колену.

Так с ним бывало всякий раз. Когда его везли на очередной допрос, Мюллер ощущал подъём и прилив сил.

Родился он в Гамбурге, в семье портового мясника и тихой остзейской немки из Риги, и по-русски заговорил наравне с немецким, его мать до конца своих дней путала немецкие слова с русскими. До войны Мюллер работал на бойне в Гамбурге и свою работу любил. Ему нравились жестокость ремесла, привычный порядок и ощущение полной власти над живым существом. Восемь лет он резал скот, но со временем этого стало мало: животное не понимало, кто перед ним и что именно с ним происходит. Мюллеру же всё сильнее хотелось видеть страх осознанный, человеческий. Однажды в пивной он едва не перешёл эту черту, сцепившись с посетителем, хотел было привычным движением перерезать тому горло, но вовремя остановился. За драку можно было отделаться наказанием. За убийство — уже нет.

А потом началась война, и он в первый же день пошёл добровольцем.

Дальше всё сложилось само. Тайной полевой полиции требовались люди его склада, и в Польше он смог проявить себя. А уже во Франции его стали вызывать по особым делам. Французы, по его наблюдениям, оказались самым плаксивым народом Европы: они не выдерживали и пары раскалённых игл, загнанных под ногти, и рассказывали всё, что знали, и ещё столько же придумывали. Поляки тоже держались недолго и сдавали хоть родную мать, стоило показать им ту же иглу. Бельгийцы держались чуть дольше французов. Сербы, на удивление, заставляли попотеть. А с русскими всё вовсе оказалось иначе.

Всякий раз русские упорно молчали.

И вот этим они Мюллеру и нравились. С русским можно было работать часами, даже сутками, не давая ему умереть. И говорить начинали рано или поздно. Сколько из сказанного оказывалось потом правдой, Мюллера уже не занимало: проверка сведений была не его заботой. Зато и на мундире теперь виднелись две наградные ленты — Креста военных заслуг второго класса, с мечами, и медали за первую русскую зиму. В наградных бумагах его работу обозначили сухо и без подробностей: за особые заслуги при добывании сведений о противнике.

— Извините, господин фельдфебель, — сдавленно проговорил Вилли. — Меня мутит. Можно я остановлюсь?

— Разумеется, Вилли. Разумеется.

Машина встала. Рядовой вылез, отошёл к стене, и оттуда донеслись звуки, о происхождении которых гадать не приходилось. Вернулся он ещё зеленее прежнего и сел за руль, глядя в одну точку.

— Ничего, ничего. — Мюллер снисходительно улыбнулся. — Вы привыкнете. Я ведь не случайно оставил вас вчера посмотреть, как я работаю. Вы слишком чувствительны для солдата, Вилли, и вам надо привыкать. С русскими по-другому нельзя.

— Признаться, господин фельдфебель, я не привык видеть такие… ну…

— Договаривайте.

— Такие зверства. — Вилли сглотнул. — Я предпочёл бы убивать русских выстрелом.

— Это слишком легко, и мы ничего этим не добьёмся. — Мюллер говорил спокойно и терпеливо. — Они не боятся пуль. Не боятся расстрела и не боятся виселицы, я проверял. А предел есть у каждого человека, Вилли. Я просто умею его находить.

Он помолчал, глядя на проплывающие развалины.

— Вы думаете, я это делаю для удовольствия? — Он не дал водителю ответить. — Впрочем, неважно, что вы думаете. Важно другое. Наши герои убивают русских в бою: одного, десять. А сведения, которые добываю я, спасают сотни немецких жизней. И забирают сотни вражеских. Один хороший допрос стоит порой целой роты. Вот, чем я воюю.

Так ему сказали при награждении, и слова эти Гансу понравились. Теперь он, ничего больше не добавляя, опустил ладонь на кожаный чемодан, стоявший у ног. Вилли не ответил. Мюллер и не ждал ответа.

— Меня вызвали в расположение штурмовой группы Лангенау, — продолжал он. — Там для меня есть интересный экземпляр. Молодой, крепкий русский солдат. С такими можно заниматься долго и не спеша. И я настаиваю, Вилли, чтобы вы снова присутствовали.

— Я… всего лишь водитель, — рядовой замялся. — Вы мастер своего дела, господин фельдфебель, не спорю. Но мне бы не хотелось смотреть на это снова.

Мясник рассмеялся и хлопнул его по плечу так, что Вилли вздрогнул.

— Ничего, ничего. Пройдёт несколько дней. Вы окрепнете, зачерствеете, и тогда поймёте, насколько я был прав.

Впереди, у перекрёстка, что-то темнело поперёк дороги.

— Что там ещё? — Мюллер прищурился. — Похоже на проверку.

— Пост, господин фельдфебель.

— Проклятье. Мы торопимся, а эти сейчас опять начнут проверять бумаги.

— Мы подъезжаем к передовой, — сказал Вилли, сбрасывая скорость. — Здесь это в порядке вещей.

Дорогу перегораживал шлагбаум: длинная деревянная жердь на стойке, с мешком песка на коротком плече вместо противовеса, поднимали такую, потянув за верёвку. У шлагбаума стояли двое с карабинами и унтер-офицер с автоматом, и на груди у унтера висела на цепи полукруглая бляха полевой жандармерии.

— Цепные псы, — с отвращением проговорил Мюллер. — Целый унтер-офицер жандармерии на перекрёстке. Важный, получается, перекрёсток.

Унтер подошёл к машине и козырнул.

— Ваши документы, господин фельдфебель.

Мюллер протянул бумаги. Унтер читал их долго и внимательно, а двое с карабинами тем временем разошлись по обе стороны кюбельвагена.

— Куда и с какой целью направляетесь?

— В предписании всё указано, — холодно ответил Мюллер.

— Я хотел бы услышать это от вас, господин фельдфебель, — так же холодно сказал унтер.

— В командный пункт штурмовой группы Лангенау.

— Вы не фельдъегерь и не связной. Тогда с какой целью направляетесь к передовой? — Жандарм оглядел фельдфебеля, потом водителя, потом задержался взглядом на чемодане у ног пассажира.

— Я и не посыльный, — раздражённо ответил Мюллер. — У меня особое задание, его суть я вам сообщать не обязан.

— В таком случае я вынужден просить вас выйти из машины, господин фельдфебель. Мы должны досмотреть вас и автомобиль. Это формальность.

— Что досмотреть? Вы видели документы!

— Видел. Но в вашем предписании нет отметки, освобождающей машину от досмотра. Все прочие машины мы обязаны досматривать. В этом районе действуют русские диверсанты и партизаны.

— По-вашему, я похож на партизана? — Мюллер начал выходить из себя. — Может, на русского, а? Вы знаете, кто перед вами? Я — Мясник из Гамбурга!

— Мне это ничего не говорит, господин фельдфебель. — Унтер не сдвинулся ни на шаг. — Что у вас в чемодане?

Мюллер, помедлив, откинул крышку.

В чемодане, в аккуратных гнёздах, лежали инструменты, назначение которых было ясно сразу: щипцы, зажимы с винтами, пучок длинных стальных игл, увязанных шпагатом, тонкая пилка да спиртовая горелка, притянутая ремешком к днищу.

— Что это? — спросил жандарм.

— Вы слишком назойливы, — сказал фельдфебель. — Это мои инструменты для работы.

— Вы врач?

— А вы болван? — Мюллера прорвало. — Разве это похоже на инструменты врача?

— Выйдите из машины, господин фельдфебель, — автоматчик кивнул и водителю. — И вы тоже…

Из машины вышли оба. Побелевший Вилли встал у капота, а Мюллер шагнул к унтеру почти вплотную.

— Осторожнее, унтер-офицер. Я выполняю служебное задание. Все необходимые документы у вас перед глазами.

— Документы в порядке, господин фельдфебель. Но разрешения на проезд через этот пост без досмотра у вас нет. Поэтому машина останется здесь до проверки.

— У меня срочное предписание штаба. Вы задерживаете выполнение приказа.

— Тогда назовите подразделение, которое вас ожидает. Я свяжусь с ним и уточню.

— Я уже сказал: задание секретное.

— В таком случае придётся подождать.

Мюллер шагнул ближе.

— Вы, кажется, не понимаете, с кем разговариваете.

— Напротив, господин фельдфебель. Именно поэтому я и проверяю вашу машину…

Мюллер стиснул зубы.

— Поднимите шлагбаум.

— Не могу.

— Это приказ, — выплюнул он.

— Вы не мой командир, — унтер-офицер держал тон, и это раздражало.

И вот тогда Мюллер дёрнулся вперёд, к шлагбауму. Унтер-офицер мгновенно вскинул автомат.