— Опусти ствол, — бормотал Ванька, как заклинание, и шёл на него шаг за шагом. — Опусти, слышишь. Ты же не пальнёшь. Ты же наш, я знаю. Ну же, пропусти меня.

Немец не опускал, застыл словно памятник. И Ванька сто раз пожалел, что патроны у него кончились, что не прихватил запасную обойму. Хотя времени перезарядить и прихватить абсолютно не было.

А за аркой, в дальнем конце дворика, уже грохотали сапоги и доносились выкрики команд.

Рудольф замотал головой и выстрелил.

Пуля ударила в землю у самого Ванькиного сапога, брызнув крошкой, и Морячок замер на полушаге. Со стороны улицы во двор уже вбегали солдаты с карабинами наизготовку, и Ванька понял — всё… не уйти.

Он поднял руки.

— Вот ты сволочь, — просипел он сквозь зубы. — Вот ты тварь паскудная. А я ведь думал, ты наш.

Ваньку сбили с ног, скрутили и поволокли обратно, в дом.

* * *

Рудольф повесил карабин на плечо и как ни в чём не бывало пошёл через двор, к ящику чистильщика.

Андрюшка сидел на своём месте неподвижно, так и застыл со щеткой в руке, будто не хотел больше двигаться — совсем, никогда. Он всё это видел.

Рудольф сел напротив и поставил сапог на ящик.

— Уходи, — пробурчал Андрюшка по-немецки, глядя в сторону. — Не буду чистить.

— Почему? — невозмутимо спросил Рудольф.

— Ты… ты нашего… — Мальчишка задохнулся и перешёл на злой шёпот. — Ты дядю Моряка сейчас арестовал, вот что ты сделал. Он же мог убежать. А ты мог ему помочь.

— Нет, — сказал Рудольф. — Я спас ему жизнь. Ненадолго, но спас.

— Это ещё почему? — набычился Андрюшка.

— Потому что выход из этого дворика один. — Рудольф чуть повернул голову. — А туда как раз подошло пополнение, и на выстрелы солдаты бежали сюда. Твой Моряк выскочил бы им навстречу с карабином в руках. Что тогда было бы? Стрельба из десятка винтовок. А так… он жив.

Андрюшка нахмурился, опустил взгляд, а потом посмотрел на Рудольфа уже иначе. И будто чуть ожил, схватил щётку и принялся наяривать по и без того чистому сапогу.

— Так вот оно что… — бормотал он в такт щётке. — А я-то думал… А дядя Ваня-то ведь так ничего и не понял! Он же тебя теперь ненавидит. Знаешь, какими он тебя словами называл, пока его волокли?

— Догадываюсь. — Рудольф вздохнул. — Я всё-таки немного уже понимаю по-русски.

И вся его невозмутимость вдруг испарилась.

Он только что спас человеку жизнь, а чувствовал себя мерзавцем. Такая уж выпала ему игра, и вести её оказалось тяжелее всего. Для немцев он был исправным солдатом рейха. Для русских, даже для тех, кому помогал, он оставался фашистом, и вот сейчас его кляли последними словами за спасённую же жизнь. Иногда хотелось бросить эту игру, перейти к Красной армии, биться честно в строю и больше никому не врать. Только и там его никто не ждал. Перебеги он линию фронта, и попадёт в руки людей, которых Татьяна называла «особый отдел». Для них он будет немцем и шпионом, и в лучшем случае его ждёт лагерь, а про худший и думать было незачем.

Да и здесь, при штабе, пользы от него выходило больше. Вот сегодня он спас этого задиристого русского моряка, который в доме Потапова проходу ему не давал, всё подначивал. Зла на него Рудольф не держал. Было в этом Морячке что-то открытое и доброе, какого в соплеменниках Рудольф пока что не замечал.

* * *

Андрюшка домучил второй сапог, а Рудольф не спешил вставать.

— Слушай меня, — проговорил Рудольф, подбирая немецкие слова попроще, чтобы мальчишка понял все до единого. — Он сейчас в плену. Захвачен. А в том доме, где он служит, про это могут и не знать. Надо, чтобы свои поняли: он здесь, он жив. Тогда, может, попробуют его выручить.

— А ты?

— И я попробую. Но у меня одного может не получиться.

Про то, что после истории со снайперской группой к нему теперь присматриваются особо, Рудольф говорить не стал. Андрюшке это знать было незачем.

— Сообщить должен ты, — сказал он. — Сумеешь добраться до дома?

— Как же я доберусь? — Андрюшка даже щётку опустил. — Там же… ну, ваши кругом, посты. Нас когда под прицелом на тот дом гнали, я запомнил. Просто так туда не пройдёшь.

Рудольф наклонился ниже, будто разглядывая носок сапога, словно тот был плохо почищен:

— Есть тайный лаз. Я сам его копать помогал, немецкие солдаты про него не знают.

— Тайный лаз? — У Андрюшки округлились глаза. — Ты?.. Копал?..

— Об этом никому, понял? Вечером я принесу в дом Марфы самодельную схему, вроде карты. Нарисую, где вход и как идти, а ты запомнишь и сожжёшь в печке. Проберёшься в дом, который здесь называют «Домом на костях», и расскажешь про пленника. Скажешь: он жив, он в подвале под штабом. И ещё скажешь, что завтра его будут допрашивать очень серьёзно. Если свои не поспеют, его ждёт смерть, страшная смерть. Сумеешь?

Андрюшка сглотнул.

— Сделаю, — горячо зашептал он. — Вот увидишь, сделаю. Нынче же ночью.

— Ночью и надо. — Рудольф выпрямился и оглядел сапоги, сиявшие уже слишком неприлично. — Дождись карту. И помни: никому.

Он положил на ящик монету, поправил карабин и пошёл через двор своей чуть сутулой походкой, не оглядываясь.

А Андрюшка ещё долго сидел, держа щётку в руке, хотя чистить было уже нечего. И все думал, что во что бы то ни стало, он должен дойти до Дома Потапова. Ведь он настоящий разведчик, и теперь от него зависит жизнь дяди Вани.

* * *

Из дома Марфы Андрюшка выскользнул за полночь. Карту Рудольфа он выучил ещё с вечера, до последней чёрточки, а после сжёг её в печурке, как тот велел. Идти предстояло через разбитые кварталы. В пустых коробках домов что-то то и дело осыпалось, поскрипывала на ветру жестянка, и Андрюшке всё мерещилось движение в чёрных проёмах окон.

Про комендантский час Андрюшка знал. Ночью немцам лучше было не попадаться: могли задержать, могли пристрелить на месте, а уж если запишут в лазутчики, тогда добра не жди. Виселицы у комендатуры Андрюшка видел, только вот теперь про них старался не вспоминать.

Страшно было так, что ноги наливались свинцом.

«Боишься — всё одно иди, — сказал он себе словами дяди Лёши, разведчика. — Только не спеши».

И Андрюшка шёл от стены к стене, от воронки к воронке, замирал и слушал ночь.

На полпути он чуть было не попался. Впереди, за углом, звякнуло железо, и паренёк юркнул за рухнувшую плиту. По улице, вполголоса переговариваясь, прошли двое немцев. Один тащил на горбу катушку, с которой сматывался провод, второй вёл рукой по этому проводу и светил под ноги прикрытым фонариком, дававшим одну узкую полоску света. Связисты. Линию им, видать, посекло вечерним обстрелом, вот и латали, а катушка чем-то брякала, прокручиваясь.

Андрюшка переждал, пока шаги и звяканье не стихли за углом, отлепился от плиты и уже хотел идти дальше, когда под сапогом вдруг провалилась кирпичная крошка. Нога ушла вниз по колено, следом осыпался весь край завала, и Андрюшка не успел даже отпрянуть. Повело вперёд, и вот он уже сорвался в скрытый под обломками пролом, проехал боком по битому кирпичу и тяжело рухнул в подвал. Сверху ещё несколько секунд сыпались пыль, щебень и мелкие куски кладки.

Он отдышался. Ощупал себя: цел, только ладони ободрал да бок отбил. Потом поднял голову. Пролом, неровный, угловатый, теперь серел высоко над ним, там виднелось ночное небо. Только что-то уж слишком далеко.

Подвал или катакомбы. Он провалился вниз, в темноте не углядел. Да и при свете дня можно было угодить в такую западню. От пыли першило в горле, откуда-то сбоку тянуло жуткой сыростью.

Он пробовал выбраться и так, и этак. Плита, по которой он съехал, стояла почти отвесно, и зацепиться на ней было не за что. Оглянувшись, Андрюшка сложил у стены горку кирпичей и полез по ней, но на пятой такой ступеньке верхние поехали под ногами, и горка рассыпалась. Тогда он нашёл обломок доски, пристроил её к плите и пошёл шаг за шагом наверх, будто юнга, но доска треснула под весом. Мальчишка уже набрал было воздуху позвать на помощь, да вовремя зажал себе рот ладонью. Кто в этом городе придёт на такой крик? Лучше не проверять.

И вот тут на Андрюшку навалилось отчаяние. Он сел на кучу кирпича, обхватил колени, и глаза у него защипало.

Дядя Ваня в подвале под штабом. Рудольф ждёт вестей. В доме Потапова, скорее всего, все думают, что отважного моряка больше нет, и один только Андрюшка знает правду. Застрянет он в этой яме, и рассказать её будет некому. А он сидит, как кутёнок, и ревёт.

— Не реви, — сказал он себе вслух, и собственный голос гулко отразился от стен. — Ищи ход. Подвалы тут стеной к стене стоят. Сам же видел, как люди из подвала в подвал проходы пробивали. Где-то да соединяются.

Он вытер лицо рукавом и стал искать.

Ход Андрюшка не нашел, зато среди обломков кирпичей обнаружил палку. Это был обломок черенка от лопаты или чего-то похожего. А у дальней стены кладка треснула, вот и нашлась слабина. Из шва сочился сквознячок. Андрюшка постучал палкой: за стеной явно была пустота. Парень приложился ухом, послушал, а потом упёрся палкой в шов и начал ковырять.

Стена поддавалась. Он расшатывал кирпич все больше и больше. А потом из-за стены послышался шорох.

Андрюшка замер.

Шорох не почудился. За стеной кто-то торопливо и мелко скрёбся, и скрёбся навстречу, с той стороны.

— Кто здесь? — шёпотом спросил Андрюшка, и палка в его руках заплясала. — Кто там?

Ответа он не получил, а скрежет зачастил, и был он какой-то при том дробный. Немцы? Да откуда немцам взяться в замурованном подвале. Может, там свои, засыпанные бомбежкой, роют ход? Андрюшка ещё успел подумать, что человек там, похоже, не один. Только уж больно тихо скребутся эти люди. Или не люди?..

Снова себя отругав, Андрюшка стиснул зубы и налёг на палку.

Кирпич подался, за ним другой, а третий и вовсе провалился внутрь, в пустоту, и из чёрной дыры на Андрюшку хлынули крысы.

Первые две выскочили почти разом, за ними ещё, а через миг из пролома шёл уже сплошной серый поток. Он плеснул Андрюшке под ноги, побежал по сапогам, а одна крыса взлезла по нему, как по ступенькам, и он ощутил на лице мокрые и мерзкие быстрые лапки. Андрюшка шарахнулся так, что сел. Зажмурился и замахал палкой, а закричать не сумел, потому что горло перехватило. Крысы утекали из дыры, разбегались по подвалу и уходили в щели.

Через минуту всё кончилось. Только по углам ещё шуршало да сердце бешено колотилось.

К дыре Андрюшка ещё долго не мог уговорить себя подойти. Но наверх иного пути всё равно не было. Вот посидеть ещё немножко, вспомнить храброго папку, снова изругать себя и…

Крыс в этом городе развелось столько, сколько не помнили самые старые жители. Еды им теперь хватало с избытком: убитых уже давно некому было хоронить, по подвалам гнили брошенные припасы, а нор и укрытий в разбитом городе было не счесть. Андрюшка знал, что крысы плодятся быстро: чуть больше трёх недель самка носит приплод, а через два-три месяца молодняк уже способен дать новый. Вот и вышло, что за несколько месяцев крыс расплодилось столько, что по ночам они уже безбоязненно целыми стаями перебегали улицы и хозяйничали в развалинах.

Но этих что-то спугнуло…

Андрюшка сжал зубы, поднял палку и заглянул в дыру, намереваясь всё-таки выяснить, что там, да только в этой самой дыре было совсем темно и тянуло затхлым. Лезть туда совсем, совсем не хотелось.

Зная, что ничего больше не найдёт, Андрюшка всё-таки ещё раз оглянулся. Нет. Назад и наверх хода нет, это он уже неоднократно проверил, ободрав об кирпич все пальцы.

— Страшно, — честно сказал Андрюшка чёрной дыре. — Но я пойду…

Он перехватил палку поудобнее, встал на четвереньки и полез в темноту.

За проломом начинался длинный подземный коридор, и Андрюшка пошёл по нему на ощупь, ведя палкой по низу.

Нестерпимо воняло мертвечиной. Потом палка ткнулась во что-то мягкое. Андрюшка сжал зубы и переступил, и дальше шёл, переступая ещё и ещё: людей сюда, видать, снесло взрывом вместе с перекрытиями, и лежали они здесь не первую неделю. Он старался на них не наступать и про них не думать. Думал он про дядю Ваню и про то, что надо идти.

А потом под ногами захлюпало.

Сперва вода стояла по щиколотку, ледяная и невидимая, и Андрюшка ещё понадеялся, что это всего лишь лужа. Только лужа эта кончаться не желала. Через десяток шагов вода поднялась до колен, потом выше, а когда дошла до пояса, зубы у Андрюшки застучали. Вода была ледяная, из самой земли, и ноги быстро переставали слушаться. Отчего убегали из этих подвалов крысы, он теперь понимал — подвал затапливало. Даже слышно журчание впереди. Но назад не повернул. И брёл вперёд, держа палку над водой и дрожа всем телом.

По счастью, глубокий участок скоро кончился. Шагов через тридцать пол пошёл на подъём, вода спала до колен, еще через несколько шагов — уже до щиколоток, и впереди забрезжило. В потолке коридора чернел пролом, и через него виднелся серый ночной свет: там, наверху, была улица. Он потянулся: до края пролома оставалось всего ничего, ладони полторы, а роста не хватало. Андрюшка прыгал и тянулся, царапал пальцами кромку, и всякий раз пальцы соскальзывали. Бесполезно.

А потом он увидел у самой воды нечто темное, и его передёрнуло. Там, зацепившись за арматуру, полулежал мертвец в почерневшей одежде. Кожа с лица слезла. Андрюшка замер… все не решался сделать то, что задумал. Долго смотрел на него, а после сказал вслух, чтобы не так страшно было:

— Ты прости, дяденька. Мне очень надо.

Он подошел и стал тянуть мертвеца под пролом. Тащить его было и тяжело, и так жутко, что слёзы текли сами. Андрюшка вытирал их плечом и всё повторял:

— Прости, дяденька. Прости.

Он уложил его к стене под проломом. Ступил, как на ступеньку, оттолкнулся, и пальцы сразу ухватили кромку. Он подтянулся, помогая ногами, переполз животом через край и выбрался на улицу.

Ветер сразу пробрал мокрую одежду насквозь. Андрюшка натянул поглубже отцовский картуз, обхватил себя руками и побрёл вдоль улицы.

Куда идти, он теперь понимал плохо: под землёй все повороты перепутались, знакомых примет вокруг не находилось. Какая уж тут карта? Да ещё мокрая одежда стыла на ветру коробом.

В трёхэтажке, где уцелел один подъезд, он забрался по ступенькам, чтобы хоть как-то осмотреться, и поднялся в квартиру третьего этажа, к выбитой стене.

И тут в небо взлетела осветительная ракета.

Белый свет залил развалины, и в этом свете, кварталах в четырёх впереди, Андрюшка увидел тот дом. Дом Потапова. Дом поднимался над окрестными руинами выше всего, и спутать его нельзя было ни с чем.

Андрюшка сорвал с головы картуз и отчаянно замахал им в сторону дома. Он махал раз за разом, широко, изо всех сил, хоть и сам не знал, разглядит ли кто с такой дали мальчонку в развалинах, в тёмном окне. Но ведь его осветила ракета, на это он и надеялся. А потом ракета догорела, дом растворился в темноте, и Андрюшку качнуло, словно сама тьма толкнула в грудь чёрным пальцем.

Он сполз по стене на пол и заплакал.

— Я не дошёл до тебя, — шептал он, и слёзы катились по грязным щекам. — Я не могу больше. Я так замёрз. Я чуть-чуть посижу. Отдохну немножко, и пойду. Честное слово, пойду. Вот только отдышусь. Как же холодно…

В разбитой квартире с обвалившейся стеной нашлось скомканное, пахнущее гарью одеяло. Андрюшка с трудом замотался в него, свернулся калачиком в углу, и его сморило.

«Не спи, — сказал ему во сне дядя Лёша, разведчик. — Замёрз — не спи, это верная смерть. Вставай, малец. Вставай и иди».

«Сейчас, дядя Лёша, — ответил Андрюшка. — Сейчас встану».

Только тело его уже отказывалось слушаться. Глаза сами закрылись, и почему-то не было холода. Будто он разом исчез. Лишь обволакивающая темнота, темная и теплая…