Очнулся Ванька от того, что кто-то теребил его за рукав. Он открыл глаза. Лежал он на соломе, в полуподвальном помещении, где только под самым потолком серело узкое оконце, больше похожее на бойницу.

«Прямо как в тюрьме, — подумал Морячок. — Через такое разве что кошка пролезет».

За рукав снова потянули.

«Вот же настырная! Скорее всего, крыса» — тягуче размышлял он, не поворачивая головы.

Лопатками Ванька ощутил сырость и холод, носом затхлую прелость. Ну точно камера, не иначе. Еще и с крысами. Глаза еще плохо различали обстановку.

— Вот ведь гадство! — Ванька рванул руку и попытался вскочить.

Какое там вскочить — даже сесть не получилось, стоило приподняться, и боль уложила его обратно. В ушах стоял звон, а справа всё слышалось куда хуже левого. И разом вспомнилось всё. Трофейный пулемёт в его руках. Немецкий караул. Он прикрывал отход, а Леший и Пьетро, наконец, послушали его и скрылись в ночи. А потом вдруг подкатившаяся колотушка. И взрыв.

Ванька ощупал себя. Ран и увечий нигде не нашлось, видно, от осколков уберег толстенный ватник. Вот он был сильно посечен — пальцы то и дело спотыкались о драную ткань или вату клочками. Да и успел ведь Морячок закатиться в щель перед самым взрывом. А вот взрывной волной всё же, видать, контузило, и прилично.

— Очнулся, — послышался сбоку знакомый голос.

Ванька обернулся, сжав виски ладонями. Рядом на соломе сидел его старый знакомый. Это он осторожно тянул Ваньку за рукав.

— Семён⁈ — воскликнул Семибородов. — Ты?..

Он в первый миг даже обрадовался. А потом сообразил: чему радоваться, если оба теперь у фрицев в заточении. Рядом с ним сидел тот самый старый партизан, Семён Рубан, что выручил его с Татьяной, когда они шли, сопровождая разведчиков, вытаскивать Федотова, а фрицы чуть не сожгли их всех заживо из огнеметов.

— Признал… Это хорошо, в уме и в памяти, значит…

— Где я? — спросил Ванька. — То есть… мы…

— А ты как думаешь? — усмехнулся партизан. — У немцев, где ж еще…

— Хотелось бы поточнее.

— Под домом. Наверху у них штаб какой-то: дом двухэтажный, особняк старинный, офицеров немного, солдат полно, это я успел заметить. А под домом цокольное помещение, считай, почти подземелье, вот в нём мы и томимся. А тебя-то как угораздило?

— Гранатой накрыло. Дальше ничего не помню. — Ванька попробовал подняться, и его повело к стене, пришлось пережидать, держась за кладку. — Давно я здесь?

— Сегодня ночью принесли. Ты ворочался да стонал, всё кричал: уходите, уходите. — Семён вздохнул, помолчал. — Кстати, как там девчуля-то? Татьяной, вроде, звать. Надеюсь, она, в отличие от тебя, в плен не угодила?

— Типун тебе на язык! Все с ней в ажуре. Вот только… — Ванька осёкся, но всё же договорил: — Вот только ранило её. Серьёзно ранило. Но вытащили, теперь в госпитале, в Астрахани лечится. Там спокойно, она даже письмо нам успела написать.

— Ну и слава богу, — кивнул Семён.

— А ты-то как в плен попал? — Ванька приподнялся на локте и пристально уставился на партизана.

— А чего ты на меня так щуришься? — недовольно пробурчал Рубан. — Ты зенки-то не пяль. Думаешь, сдался Семен? Добровольно в полон пошел?

— Да ты что, земеля! — Морячок ударил себя кулаком в грудь. — Я щурюсь, потому что башка трещит. А тебя я узнать успел, такие как ты не сдаются.

— И такие как ты тоже. А только оба мы с тобой тут, вот ведь оказия. Теперь нас немцы пытать будут, выспрашивать, а после всё одно шлёпнут.

— А чего нас выспрашивать-то?

— Найдут чего. — Рубан помолчал и добавил: — А в плен я нелепо попал, понимаешь. До сих пор себя корю.

— Расскажи.

— Да чего рассказывать. — Партизан поскрёб отросшую седую бороду. — С Игнатом мы шли. Помнишь его? Вот со мной он и Лёвка тогда был, живой еще. Ну, в общем, присмотрели мы разъезд один, всё честь по чести разведали: где охрана, где обходчики, когда эшелоны идут. Игнат всё это на бумаге начиркал и должен был вынести к нашим, связному за линией. По ней бы наши тот разъезд и накрыли. И вот пошел я Игната провожать до балки, а тут напоролись мы на немцев. И вижу я — ну всё, зажимают нас. — Семён вздохнул. — Ну я и шумнул. В другую сторону подался, по кустам треску навёл, пару раз пальнул да заорал погромче, вроде как, нас там целая орава. Фрицы на меня и завернули. Фонари ихние тоже. А Игнат в балку подался. Ушел ли, не знаю. Надеюсь, ушел.

— А ты?

— А что я. Патроны вышли, я прикладом отмахивался, пока не навалились. Меня живым брали, старательно так, языка им хотелось. — Он усмехнулся в бороду. — Одна мысль с тех пор грызёт: зря я последний патрон по ним отдал. А с другой стороны прикину, что, поди, всё и не зря, Игнат с бумагой, может, дошёл.

— Не зря, — твёрдо сказал Ванька. — Ты, отец, себя не кори.

Ванька тем временем поднялся, переждал звон в голове и, держась за стену, подобрался к оконцу. Подтянулся на носках, потом уцепился за край. В проём пролезала разве что рука, а глядело оконце во внутренний двор.

У чёрного крыльца топтался патруль, вдоль стены стояли легковая машина и мотоцикл с коляской, и пока Ванька смотрел, подкатил ещё один мотоцикл: связной соскочил, выдернул из коляски кожаный портфель и бегом кинулся к крыльцу. А навстречу ему из дверей вышел офицер, высокий и подтянутый, и с ходу принялся кого-то распекать, коротко рубя воздух ладонью.

— Ишь ты, — хмыкнул Ванька. — Петушком гоношится. И гонору в нём пуда на два отмерено, сразу видать. Этот, что ли, у них главный?

— Если полковник, то он, — отозвался снизу Семён. — Часовые его «герр оберст» кличут, это я разобрал. И старше его тут, сколько сижу, никого не видал.

— Который день, говоришь… — Ванька снова прильнул к проёму.

И тут он увидел мальчишку.

Парнишка сидел во дворе на снарядном ящике, а перед ним на другом ящике сидел немец, выставив ногу. Чистильщик работал споро. Привычно мазал ваксой, драил щёткой, доводил суконкой, и ждавшие очереди солдаты поглядывали на него как на предмет мебели. Малец и малец. Ванька пригляделся к худой фигурке, к отцовской кепке на голове, и едва выкрикнул, но в последний момент удержал в хрип:

— Мать честная… Так это же Андрюшка! Из дома Марфы!

— Кто? — не понял Семён.

— Парнишку видал? Чистильщик сапог который.

— Ну, видал. Немчура при штабе прикормила, ясное дело.

— Э, нет, отец. Ничего ты не понял. — Ванька сполз от окна и зашептал: — Наш это парнишка. Я его знаю. Он тут не сапоги чистит, он наблюдает: кто приехал, сколько машин, какие чины. Его к этому делу наш человек приставил. Мальчонка себя, помню, гордо так звал: агент, мол, разведчика…

— Ишь ты. — Семён снова, уже с интересом, глянул на оконце. — Малец, а гляди-ка.

— Через него бы весточку передать. — Ванька сжал кулак. — Что жив я.

— Весточку? Кому?

— Своим, отец. Товарищи-то мои наверняка думают, что нет меня больше. Особенно те, с кем я на вылазке был. Они же взрыв видали, а после взрыва я не поднялся. — Ванька сглотнул. — А я жив. Жив! Живее всех…

— Тише ты, — шикнул Рубан. — Жив он. Надолго ли. Вот заявится у них переводчик, тогда и поглядим, какой ты живой.

— А чего это меня до сих пор не допрашивали? — спохватился Ванька. — Не растормошили…

— А того, что переводчика у них нет, — сказал Семён. — Я так понял из ихней ругани — был какой-то, да услали. Только ты не обольщайся. Часовые утром лопотали, я два слова разобрал: «дольметчер» и «морген». Переводчик, стало быть, завтра. Вот тогда и начнут спрашивать всерьёз. А чем это для нас кончится, сам понимаешь: сперва поспрошают с пристрастием, а после вздёрнут. На людях, чтоб другим неповадно.

— Э нет. — Ванька мотнул головой и тут же придержал её ладонью от боли. — Я вешаться не согласный. У меня в планы помирать не входило.

Сказал он это, вроде, бодро, а голос под конец всё-таки притих.

— Не согласный он… А нас кто ж спрашивать будет.

— Думай, отец, думай, — проговорил Ванька. — До завтра времени всего ничего. Как отсюда выбираться будем? Вижу, что ты не слишком-то печалишься. Будто есть у тебя какой-то план.

Семён хмыкнул, и белая борода дернулась.

— А ты глазастый. Способ есть один, — кивнул партизан.

Он стянул с ноги сапог, потёртый и плохонький кирзач, на какой ни один немец не позарится, и вытащил из-за голенища ложку.

— Вот. Инструмент.

— Это как же ты её через обыск пронёс?

Он с сомнением поглядел на ложку. То ли что-то в ней было странное, а то ли в глазах у Ваньки пока что всё немного двоилось и искажалось.

— Вот умудрился. В сапоге и сховал.

— Насмешил. — Ванька фыркнул. — И чего ты ей сделаешь? Фрица насмерть заскребёшь? Такой предмет только о жратве лишний раз напоминает. Тут, небось, кормят помоями, как хрюшек на свинарнике.

— А ты на ручку глянь. Это я об кирпич. Ночка длинная была, управился.

Семён поднёс ложку ближе, и только теперь Ванька разглядел: ручка у ложки была заточена в острие. Получилось вроде узкой стамески, и кромка её тускло отблёскивала свежим металлом.

— Ну? — недоверчиво буркнул Ванька. — Пырнуть хочешь? Не выйдет…

— Не пырнуть, теперь сюда гляди.

Партизан подвёл его к стене под оконцем и ткнул пальцем в кладку. И только теперь Ванька разглядел.

— Видал? Окно раньше пошире было, да заложили. В кирпич всего, и раствор дрянной, на глине. — Рубан ткнул в один кирпич, где шов был уже выскоблен вглубь, и глины в нём почти не осталось. — Это я расковырял. Глина ложке поддаётся. Шовчик за шовчиком, и кирпичик расшатается. За ним следующий. Разберём кладку и стрекача отсюда зададим. До завтра управиться надо. Другого времени нам не отпущено. Так что бери, друг ситцевый. — Он вложил ложку Ваньке в ладонь. — Крошку, какую наскребёшь, в солому сгребай, после под нары затолкаем. И гляди, чтоб жёлтая пыль на сапоги да на одёжу не садилась, по ней враз догадаются. Кормят тут утром, часовой в дверь между кормёжками, почитай, и не заглядывает, что ему на нас смотреть.

Ванька пристроился к шву и заскрёб.

— Тише ты, тише! — Семён осек его. — Под звук работать надо. Стрельнет вдали, артиллерия ударит, мотор во дворе заурчит — тогда и скреби. А в тишине сиди смирно.

Ванька кивнул и, дожидаясь звука, глянул на оконце. Ждать пришлось недолго, во дворе затарахтел мотоцикл.

И Ванька принялся за работу. Шовчик за шовчиком. Кирпичик за кирпичиком.

* * *

Под вечер того же дня лязгнул засов, и дверь распахнулась настежь. Ванька, не ждавший никого до утра, едва успел сунуть ложку за голенище.

В камеру вошёл немецкий майор: широкоплечий, с обветренным лицом и перебитым носом. За ним втиснулись двое конвоиров и встали у прохода, наставив на пленников карабины.

— Вас ист хир лос? (Что здесь происходит?) — спросил майор, обводя камеру взглядом.

Ему никто не ответил. Никто не понял слов. Тогда он перешёл на ломаный русский:

— Что ви тут делать⁈ — И поскрёб согнутыми пальцами по воздуху, а после по стене: — Ширк, ширк… Часовой слышать.

Ванька пожал плечами с самым простецким видом. И тут взгляд майора упал на его сапоги.

На сапогах желтела глиняная пыль.

Эрих Шмидт шагнул к оконцу и глянул на кладку, на выскобленный шов. Потом выпрямился, быстро вытащил пистолет и повёл стволом, гаркнул:

— К стена! Ты бистро! И старик! Лежать! Руки на голова!

Семён молча лёг лицом в солому и сплёл пальцы на затылке. Ваньку конвоир прижал к стене и обыскал, а майор стоял рядом с пистолетом наготове. Ложка нашлась сразу, и спрашивать ничего не понадобилось. Заточенный её кончик был в глиняной пыли.

Майор повертел её перед глазами, хмыкнул и ударил Ваньку рукояткой пистолета по спине. Ванька охнул и свалился на колени, а майор добавил сапогом под рёбра, так что Морячок скрутился на полу.

— Сбежать хотеть? — прошипел майор, наклоняясь. — Не получится.

И ударил ещё. И ещё.

Стерпеть такое Ванька не сумел. Извернувшись на полу, он что было силы пнул майора в голень.

Снаружи послышались шаги, а майора вдруг будто переклинило.

Он отшатнулся, и лицо его изменилось так резко, что Ванька даже успел удивиться. По этому лицу, и без того напряженному, порозовевшему, теперь пошли пятна, на лбу выступила испарина, и дышать он вдруг стал коротко и рвано. А потом вскинул пистолет, и Ванька увидел палец на спуске.

Грохнул выстрел. Пуля чиркнула по кладке у самой Ванькиной головы и выбила кирпичную крошку. В последний миг чья-то рука отвела ствол вверх и в сторону.

— Возьмите себя в руки, Шмидт! — раздался властный голос. — Что вы делаете⁈

В камере стоял высокий офицер, тот самый полковник со двора. Его-то шаги и гремели по лестнице, а поспел он в последнюю секунду.

— Извините, герр оберст. — Майор дышал всё ещё тяжело. — Этот русский… он пнул меня в…

Он не договорил и убрал пистолет. Полковник брезгливо оглядел камеру, задержался взглядом на подточенном шве и что-то коротко приказал по-немецки. Конвоиры подхватили Ваньку под руки.

А тот, пока его волокли к двери, старательно охал, а сам соображал. Удар в ногу вышиб майора из колеи куда сильнее, чем должен был. Это Ванька запомнил накрепко.

* * *

Допрашивали его наверху, в кабинете с высокими, но выбитыми окнами и старинной печью-голландкой.

За столом сидел полковник. Майор с перебитым носом сел сбоку, заложив руки за спину, у дверей замерли конвоиры. А напротив Ваньки, через стол, сидел ещё один человек, и вот на него-то Морячок уставился во все глаза.

Человек был в немецкой форме, при погонах, только без ремня и без оружия, а за спиной у него стоял отдельный конвоир. Привели его сюда, похоже, так же, как и самого Ваньку. И форма на нём была немецкая, а лицо… ну какое-то поволжское.

— Номер части, — сказал майор по-немецки. — Звание. Фамилия.

И человек без ремня перевёл. По-русски, чисто и без запинки, только выговор у него был странный, старомодный какой-то, будто из старинной книжки. Ванька сообразил: видать, другого переводчика во всей их комендатуре не сыскалось, вот и привели этого, под конвоем.

— Ничего себе! — Ванька аж подался вперёд. — Ты чего, русский, что ли?

— Это не имеет значения, — ровно ответил тот. — Отвечай на вопрос.

— Как это не имеет? — Ванька сощурился. — Русский, стало быть. По нашей земле ходишь, нашим воздухом дышишь. Что ж ты им прислуживаешь, падла?

Майор требовательно спросил что-то. Ему хотелось знать, что говорит пленный. Переводчик, помедлив, ответил одним коротким словом, и Ванька его понял без всякого немецкого. «Ругается».

— Отвечай на вопросы, — настоял переводчик.

— А я немецким прихвостням отвечать не намерен.

— Ты не знаешь, кто я, — тихо проговорил Ростовцев, подавшись через стол. — И не тебе меня судить.

— Отчего же не мне? — Ванька усмехнулся разбитыми губами. — Я самый что ни на есть судья и есть. Русский моряк перед русским холуём-перебежчиком.

Майор гаркнул что-то по-немецки. Ему, очевидно, надоело слушать непонятную перебранку. Переводчик выпрямился.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Ростовцев быстро и тихо. — Будешь дерзить, я скажу им, что ты отказался давать показания. Тебя изобьют прикладами. А завтра еще прибудет некий специалист по допросам, и слышал я, как эти специалисты умеют показания выбивать. Начинают они с пальцев, и даже это очень больно, а то, что дальше… Так что назови хоть что-нибудь. Имя назови, часть.

И Ванька, уже открывший рот для новой дерзости, прибрал челюсть. Вроде, не враг ему переводчик…

— Семибородов я, — сказал Ванька, помолчав. — Иван Прохорыч. Краснофлотец. А часть моя тебе без надобности: она по всему Сталинграду.

Переводчик повернулся к немцам и заговорил. Выходило у него чуть длиннее Ванькиных слов, и полковник слушал, кивал, а раз даже задал вопрос, и переводчик ответил сам, без переспроса.

— Спрашивают, как вы проходите в нам тыл, — сказал он по-русски. — Какими ходами. Сколько вас было.

— А ты им переведи, — Ванька поудобнее устроился на стуле, — что ходим мы ночами, будто тени… Через закоулки, что ни одна немчура не ведает и никогда не узнает. Мы на своей земле, стало быть, она нас сама прячет. Вот так-то…

Полковник выслушал, побарабанил пальцами по столу и поморщился. Майор шагнул к Ваньке и ударил того по лицу. Он упал. Шмидт шагнул ближе, занеся ногу.

— Довольно, — устало проговорил Лангенау. — Вы испачкаете мне паркет кровью этого упрямца. Завтра прибудет Рихард, он его разговорит. Только допрос проводите в подвале, я не люблю громкие крики. И то лучше, что там нет паркета.

— Допрос окончен, — перевёл Ростовцев. — Продолжат завтра, со специалистом.

Ваньку подняли и повели. У самых дверей он обернулся.

— Слышь, ты. Толмач. — Смотрел он на переводчика уже без злости. — Я на тебя гляжу: ты же наш, вроде… Заплутавший только. Мать родила тебя русская… Ты подумай на досуге, кому служишь.

И его вывели.

* * *

Ростовцева увели следом, вниз, в его собственную камеру, и слова упрямого, задиристого моряка всё не выходили у него из головы.

Двадцать лет ему рассказывали, что такие вот люди отняли у него Россию. Звери чуть ли не с ножами в зубах, разорители церквей и кровожадные убийцы. Он вырос на этих рассказах и приехал сюда воевать с этими зверями. А сегодня такой человек сидел перед ним, избитый, пленённый, в одном шаге от смерти, и дерзил полковнику вермахта, и врал, глазом не моргнув, а под конец не проклял Ростовцева, а будто бы пожалел. Слова про русскую мать задели его сильнее всего допроса.

Отец всю жизнь повторял: запомни, Дмитрий, мы воюем не с Россией, а с большевиками. С этой верой Дмитрий сюда и приехал. Только здесь, в Сталинграде, такая вера расходилась по швам который день. Большевики могли оставаться его врагами, тут ничего не переменилось. А вот Германия этой ночью перестала быть для него освободителем. И кто он теперь и куда ему с этим идти, Ростовцев пока не знал.

Он сидел в темноте своей камеры и думал об этом почти до самого утра.

* * *

Обратно в камеру Ваньку вели двое, заложив ему руки за спину. После ударов сапогами под рёбрами ныло, и шёл Морячок согнувшись, прихрамывая и еле переставляя ноги, а на лестнице его повело, и конвоир брезгливо толкнул его в спину. Ванька съехал по ступеням на четвереньках, а поднявшись и держась за стену, просипел немцам что-то такое, от чего у них, знай они русский, завяли бы уши. Конвоиры только заржали ему вслед.

У поворота к камере Ванька приметил боковой коридорчик. Оттуда тянуло ночным холодом, сквозняком с улицы, и в дальнем его конце угадывалась дверь. Приметил, запомнил и захромал дальше, будто ничего и не видел.

У двери камеры один конвоир отодвинул засов, а второй пихнул Ваньку внутрь.

И тут Ванька увидел Семёна.

Партизан лежал на соломе навзничь, вытянувшись во весь рост. Рот его был полуоткрыт, серое лицо застыло, и на лязг дверного засова он никак не отреагировал.

— Отец? — Ванька шагнул ближе. — Эй, отец, вставай! Ну!

Он опустился на колени и тронул Семёна за щёку, и Ванькина рука сама будто отдёрнулась. На пальцах будто бы остался холод.

— Умер… — Голос у Морячка сорвался. — Умер. Обманул ты их всех. Освободился, получается.

Конвоиры же всё это заметили и безразлично залопотали по-своему. Первый вошёл в камеру, ткнул тело носком сапога, потом посильнее, потом перехватил карабин и потыкал стволом партизану в бок, раз и другой. Семён не шелохнулся. Немец обернулся к напарнику и что-то сказал, а тот остался в дверях, держа оружие наготове, и только вытянул шею, чтобы разглядеть мертвеца.

А ствол, ткнувшийся Семёну в бок, вдруг оказался у партизана в руках, его пальцы схватили крепко.

Рванул он его одним движением, на себя и вбок, и немец, не выпустивший оружия, полетел через лежащего и врезался лицом в кладку. На секунду его спина загородила двух пленных, и второй конвоир, вскинувший было карабин, эту секунду потерял. А Ванька уже рванулся с колен. Он уже знал, что делать. ведь с Семеном это план они разработали как запасной. В боку полоснуло так, что потемнело в глазах, но на боль он сейчас не обращал никакого внимания. Морячок врезался во второго всем весом, смял его в дверях и вышиб оружие.

А дальше в дело пошли приклады, и через полминуты оба конвоира лежали бездыханными с раскроенными черепами. У одного из разбитого рта вывалились на пол зубы. Ванька стоял над ними, согнувшись и держась за бок, и переводил дыхание.

— Живой? — выдохнул Семен.

— Живее некуда. Уходим!

Ванька оттянул затвор, глянул в патронник, где тускло блеснула латунь, и вернул затвор на место. Они выскользнули в коридор и дошли до поворота. А за поворотом напоролись на еще одного. У спуска в подвал стоял немец с винтовкой.

— Хальт! — он вскинул винтовку.

Раздумывать было некогда. Ванькин карабин грохнул первым, часового отбросило к стене, и выстрел этот прогремел на весь дом. В глубине дома уже кричали, слышен был топот.

— Ходу! — рявкнул Семён.

И они побежали. Выскочили в коридор.

Оттуда, из глубины, выстрелили — раз и другой, и пули щёлкнули по штукатурке над головами. Ванька на бегу пальнул, передёрнул затвор, нажал на спуск ещё, и в дальнем конце кто-то тяжело рухнул. Бок при каждом шаге дёргало болью, дыхания не хватало, и хромота, которую он давеча больше изображал, теперь взаправду чуть ли не валила с ног.

И тут Семёна ударило в грудь.

Он сделал ещё два шага и повалился к стене, зажимая рану ладонью, и эта ладонь сразу потемнела от крови.

— Отец! — Ванька метнулся к нему.

— Беги… — прохрипел Семён и рявкнул из последнего: — Беги, сынок! Я задержу! Ну!

Он завалился за угол, выставил карабин вдоль коридора и выстрелил, и в глубине попрятались. А Ванька побежал, вспомнил давешний сквозняк и свернул в боковой коридорчик. Навстречу ему потянуло тем самым ночным холодом.

За спиной ударил выстрел. Через несколько секунд второй. Потом, уже позже и слабее, третий.

А потом всё. Убили Семена.

За спиной по дому покатился топот, и Ванька навалился плечом на наружную дверь. Дверь подалась, и Морячок вывалился во двор. Он вскинул было карабин, дёрнул затвор, но в магазине было уже пусто. Ванька крутанулся, выбирая, куда ему бежать…

И чуть не упёрся грудью в наставленный на него ствол.

В нескольких шагах, в тени у стены, стоял человек и держал Ваньку на прицеле. Человек не дёрнулся и не отступил, будто выскочившего пленного он и ждал. Силуэт у него был долговязый, с длинной шеей, и сутулился знакомо. Слишком знакомо.

— Ты⁈ — задохнулся Ванька. — Это же я, Морячок!

Но ствол даже не шелохнулся — рука, державшая его, не дрогнула.