— Что там? — прошептал Морелли.

— Фрицы! Спят, гады! — выдохнул Ванька, стискивая автомат. — Полно их там. Не потянем, братцы. Не справимся.

— Гранатами закидать, — предложил Пьетро.

— Всех не накроет. И нашумим: неизвестно, кто тут ещё рядом. — Ванька помолчал и пробормотал, будто сам себе в упрёк: — И что же, так их и оставим? Спящих и тепленьких?

— Крепко спят? — прищурившись, поинтересовался Леший.

— А я почём знаю. Проверял, что ли? — шёпотом огрызнулся Морячок.

— А ну, посторонись.

Леший вытащил из-за голенища финку. Клинок свой он перед каждой вылазкой правил на кожаном ремне, и наточен тот был до остроты хорошей бритвы, Ванька сам видел, как урка от скуки сбривал им волоски с запястья.

— Ты куда? — Ванька схватил его за руку.

— По-тихому побазарю с ними. Со всеми…

— Сбрендил, что ли⁈ Много их там, я же говорю! Давай гранатами, а потом из автоматов.

— Сам же говорил, что на шум сбегутся. — Леший прищурился. — Зажмут нас тут. Неизвестно, сколько их в округе. Да ты не боись, флотилия. Мы с Марухой всё по-тихому сделаем.

Марухой он звал свою финку, а почему — не рассказывал. Он повертел Маруху в тусклом ночном отблеске и бросил через плечо:

— Держите вход. Смотрите в оба. Полезет кто отсюда с криками — тогда уж палите: значит, меня в живых уже нет. И гранаты кидайте смело. А будет тихо — и вы не горланьте попусту и не шмаляйте.

И дверь за ним закрылась.

— Командир нашёлся, — недовольно буркнул Ванька, однако автомат приготовил и гранату у Пьетро перехватил.

Пьетро поднялся выше и встал наизготовку у лестницы, чуть выдвинулся в общий зал, продуваемый сквозняком, где у пролома лежали три трупа. Стал прикрывать тыл.

Прошла минута. Две. Пять. Десять.

Тишина.

Ванька весь извёлся. Открыть дверь и глянуть он побаивался: а вдруг? А вдруг там его только и ждут, притаились, гады! Что там происходит ни один из них не знал.

— Ну что же ты так долго, сиделец, — бормотал Морячок под нос, обращаясь к двери. — Что ж ты душу тянешь…

Сколько прошло времени — неизвестно. Казалось, оно тянется бесконечно долго. Наконец, дверь распахнулась.

Вышел Леший. Руки его были в крови по самые плечи. Кровь была везде: на сапогах, на ватнике, даже на лице темнели брызги. Взгляд бешено ходил из стороны в сторону, и в тусклом свете урка был похож на демона.

— Ну что? — спросил Ванька, оторопевший только лишь на секунду, и заглянул ему через плечо.

— Теперь не проснутся.

Ванька шагнул внутрь и остановился.

В свете тусклой керосинки вдоль стен и посередине рядами лежали солдаты с перерезанными глотками. Десятки солдат. Крови натекло столько, что в низинках пола она стояла лужами — казалось, ещё немного, и наберётся целое озеро.

— Надо… документы собрать, — сказал Ванька, сглотнув ком. — Патроны и автоматы тоже.

— К чёрту патроны. Уходить надо, — пробурчал Леший.

— Да ты что! Ты глянь, сколько тут добра…

Ванька осёкся. Ни автоматов, ни карабинов не было. Ни в пирамиде, ни у стен, ни при спящих: ни единого ствола на всю казарму. А шинели… Солдаты спали прямо в шинелях, и шинели эти были с оторванными петлицами, без единого знака различия, да ещё и рваные, в застарелых прорехах.

— Что-то я не понял, — пробормотал Ванька.

К горлу его подкатило, и он с трудом загнал спазм обратно. Повидал он всякое и ко всякому притерпелся, но столько людей, зарезанных, как бараны на бойне, видеть ему всё-таки не доводилось.

— Это кто ж такие были?

— Штрафники, — сказал Леший. — Им одёжу штопать не дают и знаки срывают. И в самое пекло гонят, впереди всех. Оружие только перед атакой выдают, а до того держат вот так, под замком да под пулемётом. Вот кого охрана стерегла. Их сюда, видать, на наш дом привели. В атаку готовили.

Пьетро тоже подошел — стоял в дверях, глядел на ряды у стен и молчал.

— Не смотри так, макаронина, — бросил Леший, вытирая финку. — Они бы нас не пожалели. И наших в доме тоже.

— Ты думаешь, мне их жаль? — возмутился Пьетро. — Я понять хочу… как ты смог бесшумно — и столько?

— Хошь, научу? — хмыкнул Лешуков. — Все, братва, рвем когти.

— Погоди, погоди. — Ванька всё стоял. — Так просто уйдём? Кто ж нам поверит, что мы столько гадов положили. Давай хоть пересчитаем. Нам же медаль положена…

— Ишь ты. Не за цацки работаем, — усмехнулся урка.

— Ну, тогда… Во, так хоть сюрприз им оставлю.

Ванька вытащил гранату и заранее припасённую проволочку: набор минёра он теперь таскал с собой на всякую вылазку. Уроки Кривошеина не прошли даром. Гранату он примотал с внутренней стороны входа, один конец проволоки завёл за кольцо, а другой закрепил на дверном полотне и выбрал слабину. Усики шплинта разогнул почти до конца: теперь только чуть потяни дверь, проволока выдернет кольцо, и через несколько секунд от вошедшего только сапоги и останутся.

— Вот. Кто первый сунется, тому и смерть.

— Уходим, — повторил Леший. — Давайте, шевелите поршнями.

У полёгшего здесь, наверху, расчёта они прихватили автоматы и запасные ленты к МГ, рассовали по вещмешкам. Ванька остановился над самим пулемётом и вздохнул.

— Эх, такую машину бросать…

— Тащить далеко. Тяжёлый, — нахмурился Леший.

— А я возьму. — Ванька взвалил пулемёт на плечо и упрямо мотнул головой. — Не могу бросить. На сегодня вылазка наша, я так это понимаю, закончена. Ещё дотемна домой вернёмся. Тут сейчас такой бардак начнётся, что лучше нам подальше быть.

Они юркнули наружу и, пригибаясь, пошли обратным маршрутом.

А за их спинами к корпусу уже подходила смена караула: часовых у пролома полагалось менять каждые три часа. Смена нашла у пулемётного гнезда три тела, но без оружия, в панике рванула на себя дверь в подвал.

В здании глухо бухнула граната.

— Вот курва! — воскликнул Ванька. — Ловушка моя сработала. Не дорезал ты кого-то, Лешуков! — Он с укором оглянулся на товарища.

— Всех дорезал как надо, тут уж ты мне верь. На лоскуты. — Леший оскалился. — Это пришёл кто-то. Ходу, быстрее!

Они побежали. Только уйти тихо уже не вышло: по тревоге поднялся весь караул. Наскипидаренная начкаром, бодрствующая смена орала и палила в темноту, и очень скоро пули с жужжанием бились о бетон и кирпич совсем рядом, а беглецам пришлось залечь в воронке — встать в рост и уйти не было никакой возможности.

Ванька сбросил пулемёт с плеча, разложил сошки и передернул затвор:

— Ща я им дам просраться!

МГ ударил, и цепочка перебегавших немцев прыснула за укрытия. Бил Ванька очередями по пять-десять патронов, целил по всякому шевелению, поднять головы караулу не давал.

— Уходите! — крикнул он через плечо. — Я прикрою. Ленту дострочу и следом!

Он споро присоединил новую улитку с лентой, вторую по счёту — несколько секунд возни с крышкой короба, и МГ застучал снова.

— Порожняк гонишь. Разом линять будем, — отрезал Леший, приподнимаясь.

— Уходите, кому сказал! Я, вон, пролом слева приметил: добью ленту и уйду через него. А вы отойдите да пальните пару раз, за собой их поведите. Иначе не дадут они нам уйти, только пулемет их и держит! Быстрее, пока лента не кончилась! Ну!

— Пойдём. — Пьетро потянул Лешего за рукав. — Правильно товарищ говорит. Иначе все лежать останемся.

И они побежали.

— Сдохните, суки! — заорал Ванька и, чтобы на время стянуть весь их огонь на себя, во всю глотку затянул песню:

— Встава-айте товарищи все по местам, последний парад наступает! Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», поща-ады никто не жела-ает!..

Он стрелял и пел. Пел и стрелял! И под эту какофонию звуков никто из немцев не заметил, как две пригнувшиеся фигуры отделились в стороне и ушли в развалины.

За грохотом очередей Ванька не услышал, как рядом звякнуло. Он увидел лишь в последний миг, как по земле к нему подкатывалась граната-колотушка на длинной ручке. Семь секунд горит запал, подумал он. И рванулся в сторону, пытаясь забиться поглубже в выемку.

Грянул взрыв.

Леший и Пьетро услышали его, когда отбежали уже на добрую сотню метров. Оба враз обернулись. Там, где только что стучал пулемёт, поднималось облако пыли, а сам МГ отбросило — он лежал поодаль, задрав сошки, и молчал.

— Сука… — выдохнул Леший. — Сактировали нашего корешка.

Пьетро рванулся было назад.

— Куда, макаронина⁈ — Леший ухватил его за шиворот. — Глянь их там сколько!

— Там Ваня! Надо помочь!

— Не поможешь ему уже. Уходим.

И они ушли в темноту. Ходами, разведанными в прежние вылазки, петляли и путали след, и немецкие голоса за спиной понемногу отстали и стихли.

— Оторвались, — выдохнул Леший.

А потом шли молча. Никто из двоих не сказал вслух, что Ванька погиб. Но думали об этом оба. И каждый всю дорогу прикидывал одно: как рассказать про Морячка своим.

* * *

Полковник Лангенау пребывал в прескверном расположении духа: поспать ему этой ночью так и не дали.

Подняли его затемно отвратительными новостями про штрафников, а теперь, уже утром, в кабинет явился с подробностями заместитель, майор Эрих Шмидт.

— Ну, чем обрадуете, майор? — спросил Лангенау, заранее зная, что радовать его нечем. — То, что взвод, прибывший к нам в помощь, вырезали подчистую, как в старину вырезали заставы, я уже знаю. Скажите мне другое: как вы могли такое допустить? Почему никто даже не проснулся? Почему никто не остановил диверсантов?

— Скорее всего, русских было много, — ответил Шмидт. — Судя по работе, там прошло целое отделение с ножами.

— Целое отделение? — Лангенау подался вперёд. — Как целое отделение русских могло просочиться сюда, в наш тыл?

— Возможно, партизаны.

— Может, и партизаны. Только мне от этого не легче. Вы отвечаете за безопасность, майор, а у нас в тылу, очевидно, орудует целая диверсионная группа. Вы знаете, чего мне стоило добиться, чтобы нам прислали этих штрафников? Они должны были атаковать «Дом на костях». Взять его ценой своей жизни или хотя бы проложить нам дорогу. Теперь всё стало на прежние места — дом снова неприступен.

Он даже не предложил заместителю сесть, слишком зол был на него, на русских, на весь белый свет и больше всего на этот проклятый Сталинград.

— Есть и хорошая новость, — сказал Шмидт.

— И какая же? — Лангенау недоверчиво скосил на него взгляд.

— Один из диверсантов взят в плен.

— Вы же докладывали, что никто не выжил. Сколько их вообще было? Скольких вы убили?

— Нисколько, — ответил Шмидт.

— Что⁈ — Лангенау поднялся из-за стола. — Вы хотите сказать, что русские вырезали целый взвод, сняли охрану, приняли бой с дежурной сменой караула, и вы не убили ни одного?

— Меня самого поначалу информировали неверно, — сдержанно оправдывался Шмидт. — Тот русский, которого считали убитым, оказался жив, его только оглушило гранатой. Сейчас он у нас. Мы вытрясем из него всё: как они проходят к нам в тыл, откуда идут. Почти наверняка он из «Дома на костях». Применим самые жёсткие методы. И если понадобится — вызовем специалиста, который сможет разговорить любого, не давая человеку умереть раньше времени.

— Жив? — Лангенау встал. — Что же вы сразу не сказали. Немедленно приступайте к допросу.

— Пробовали. Но…

— Что «но»?

— У нас нет переводчика. Штатный отбыл в штаб дивизии. Его нам, скорее всего, уже не вернут.

— Так найдите другого! — Кулак Лангенау опустился на стол. — Найдите и вытрясите из этого русского всё. Пусть даже вам придётся резать его по кусочку.

— Есть, — ответил Шмидт, щёлкнул каблуками и вышел.

* * *

Красный Кут

В дверь кабинета постучали, и начальник госпиталя Конев, подняв глаза от бумаг, вздохнул, глянув на вошедшего:

— Опять вы…

— Товарищ военврач второго ранга. — Лейтенант Потапов вытянулся у порога. — Я снова по своему вопросу…

— Да уж слушаю, чего там. — Конев отложил карандаш. — Только я ваш вопрос уже наизусть знаю. Третий раз за неделю приходите.

— Я здоров. Меня можно выписывать.

— Здоров он… — Конев покачал головой с досадой, хотя во взгляде и горело невольное уважение к такой настойчивости. — Ты, вон, прямо ходить не можешь, лейтенант. Кривишься, что ни шаг, я же вижу. После десяти минут на ногах за бок хвататься начинаешь. Ну, куда? Всё, идите, товарищ лейтенант. Идите и лечитесь дальше.

— Я из Сталинграда, — тихо проговорил Потапов, будто бы поняв вопрос начальника госпиталя слишком прямо. — И мне снова надо туда…

— Из Сталинграда! Да тут почти весь госпиталь оттуда! — Конев кивнул на дверь, за которой тянулся коридор, уставленный койками, а дальше, в бывшем актовом зале, раненые лежали на матрасах и тюфяках прямо на полу. — У меня раненые в коридорах лежат, лейтенант. Сам подумай. Мы никого здесь и дня лишнего не держим. Чуть человек окреп — дальше решаем по состоянию: кого обратно в строй, кого в батальон выздоравливающих, кого на военно-врачебную комиссию. Мне эта койка нужна вон как, следующему раненому отдам. И что теперь прикажете — недолеченных выписывать?

— Здоров я.

— Это мне решать.

— Командного состава на передовой не хватает, — упрямо продолжал Потапов. — А вы меня тут держите. Какая разница, где мне сидеть: в палате или в блиндаже?

— Разница та, что тут вы под медицинским присмотром, — ответил Конев. — В чистоте, а не в грязи окопной, и суточная норма еды у вас полноценная.

— А у меня во взводе отдельный санинструктор будет за мной следить. Да и ран открытых не имею.

— Отдельный? — Конев поднял бровь. — В каком это взводе отдельный санинструктор предусмотрен?

— Ну… так получилось.

Михаил чуть потупился, но тут же снова свёл брови и вытянулся попрямее.

— Занятный у вас взвод, лейтенант. — Конев хмыкнул, но тут же посерьёзнел. — Нет. На передовую вам точно нельзя.

— А если не на передовую? — не сдавался Потапов. — Я же могу и в командном пункте, и в штабе, чуть ближе к тылу. Невмоготу мне здесь бока пролёживать, пока мои товарищи кровь проливают.

— Знаю я ваши командные пункты. — Конев прищурился. — В Сталинграде они от передовой через два дома. Тоже мне тыл… Вот что, Потапов. — Конев поднялся из-за стола. — Моя задача — поставить вас на ноги. Чтобы вы потом эту самую кровь, как раз-таки, не проливали, а врага били. Долго били, с толком для Родины, а не свалились на первом же марше с открывшейся раной. Так что всё. Разговор окончен.

— Я не уйду, — сказал Потапов. — А если уйду, то завтра снова приду.

— Ай, да что с вами делать… — Конев махнул рукой и опустился обратно. — Вот ведь упрямый. Хотите помогать — работайте здесь, в госпитале. Работы хватает: рук нет, ходячие у меня и дрова пилят, и воду носят. Вам, понятно, носилок не дам, а дело найдётся.

— Я и так работу веду, товарищ военврач. Лежачим газеты и сводки читаю каждый день, с вашим замполитом взаимодействую. Письма пишу под диктовку за тех, кому писать нечем или не могут. Только это всё не то. Моё место — там.

Конев открыл историю болезни и неспешно полистал.

— Температуры у вас третий день нет, — проговорил он. — Швы чистые. Потому и подумаю, лейтенант, а не потому, что вы мой кабинет измором берёте.

В дверь без стука сунулась сестра, раскрасневшаяся и запыхавшаяся:

— Товарищ военврач второго ранга! Со станции звонят: санитарный эшелон, сто двадцать человек. Через сорок минут будет.

— Так. — Конев поднялся разом, и усталости в нём будто и не бывало. — Коридор второго этажа освободить, ходячих в актовый зал. Кипяток готовить. И узнай мне, протопили первый этаж или у них опять дров нет. Бегом!

Сестра исчезла. Конев посмотрел на Потапова:

— Вот видите, лейтенант. Сто двадцать человек, а у меня шестнадцать свободных коек, с которых и то сгонять людей надо. — Так что представлю вас на военно-врачебную комиссию, осмотрим как положено, всем составом. Но сразу предупреждаю, чтобы потом без обид — на строевую годность пока не рассчитывайте. Я буду ставить вопрос о годности к нестроевой службе. А куда вас после этого направят — в штаб, тыловую часть или ещё куда, — уже командование решит. Окрепнете, тогда и пройдёте переосвидетельствование. Если признают годным к строевой — вот и воюйте себе на здоровье.

— Согласен, — быстро сказал Потапов.

— Ишь, согласен он. — Конев уже собирал бумаги. — Идите, лейтенант. И до комиссии чтоб я вас в этом кабинете больше не видел.

* * *

Краснов ждал его в коридоре, у окна между двумя койками, и мял в пальцах незажжённую самокрутку. На двери палаты напротив из-под белой краски проступало старое «Кабинет химии», а у подоконника девочка лет четырнадцати, помощница из местных, собирала бинты для кипячения.

— Ну что, Михаил Андреич? — усмехнулся Краснов. — Опять на фронт просился?

— Опять, — вздохнул Потапов.

— Не пустили?

— Не знаю пока. Комиссию обещал собрать. Говорит, на передовую запрет, а в штаб или на командный пункт, может, и подпишут. — Потапов помолчал. — А не подпишут, так завтра ещё пойду.

— Это по-нашему. — Краснов усмехнулся. — Разведка с первого раза тоже не всегда проходит. Ты, главное, направление разведал, а дальше дожимай.

Краснов чиркнул спичкой, прикрывая огонёк ладонью, и успел затянуться ровно один раз.

— Опять куришь⁈ — прогремело на весь коридор.

По коридору к ним уже спешила строгая тётя в белом халате, с ведром в одной руке и тряпкой в другой.

— А ну, брысь на улицу! Ишь, курилку нашёл! Тут вата кругом, спирт, а он спичкой чиркает! Раненые этим дышат! Вот я тебе сейчас тряпкой-то…

— Всё, всё, тётя Вера, уходим! — Краснов замахал руками, пряча самокрутку в кулак. — Уже на улице мы, считай!

И они пошли к выходу, а вслед им неслось ворчание про окаянных курильщиков, которым хоть кол на голове теши.